Каупервуд провел в Восточной тюрьме штата Пенсильвания ровно тринадцать месяцев до своего освобождения. Обстоятельства, которые привели к такому исходу, отчасти были созданы по его воле, а отчасти не зависели от него. Примерно через полгода после начала его отсидки старый Эдвард Мэлия Батлер умер – тихо скончался в кресле, сидя дома в своем кабинете. Поведение Эйлин тяжко угнетало его. После оглашения приговора Каупервуду и особенно после того, как он плакал на плече у Эйлин во время их свидания в тюрьме, она обходилась с отцом почти чрезвычайно жестоко. Ее отношение, неестественное для дочери, объяснялось мучениями ее возлюбленного. Каупервуд сказал ей, что, по его мнению, Батлер воспользовался своим влиянием, чтобы отсрочить его амнистию, хотя она была дарована Стинеру, за чьей жизнью в тюрьме он следил с неослабным интересом, и это последнее обстоятельство ожесточило ее сверх всякой меры. Она пользовалась любой возможностью, чтобы оскорбить отца, игнорировала его, отказывалась есть с ним за одним столом, а когда была вынуждена это делать, то садилась рядом с матерью вместо Норы, с которой договорилась поменяться. Она отказывалась играть или петь в его присутствии и не обращала внимания на большое количество амбициозных молодых политиков, которые посещали их дом и с которыми ей предлагали встречаться якобы для ее же пользы. Разумеется, старый Батлер понимал, в чем дело. Но он ничего не говорил. Он не мог усмирить ее.

Сначала ее мать и братья ничего не понимали (а миссис Батлер так и не поняла). Но вскоре после заключения Каупервуда Кэллам и Оуэн осознали причину всех неприятностей. Однажды, когда Оуэн уходил с приема в одном из домов, где растущий финансовый авторитет делал его желанным гостем, он услышал разговор двоих случайных знакомых, когда они стояли перед дверью, надевая пальто.

– Ты слышал, что этот Каупервуд получил четыре года с хвостиком? – спросил один из них.

– Да, – ответил другой. – Хитроумный бес, не так ли? Я был знаком с девушкой, которую он окрутил, ты знаешь, кого я имею в виду. Мисс Батлер, так ее зовут.

Оуэн был не уверен, что правильно расслышал. Он не уловил, в чем тут связь, пока другой гость, раскрывший дверь и вышедший на улицу, не отозвался:

– Ну, старый Батлер отплатил ему по полной форме. Говорят, это он посадил Каупервуда.

Оуэн нахмурился, и в его глазах появился жесткий бойцовский блеск. Он унаследовал значительную часть силы и воли своего отца. О чем, черт возьми, они говорили? Какую мисс Батлер они имели в виду? Может ли это быть Эйлин или Нора и каким образом Каупервуд мог сойтись с одной из них? По размышлении он решил, что это не Нора; она была сильно увлечена одним молодым человеком, его знакомым, и собиралась выйти замуж за него. Эйлин была чрезвычайно дружелюбна в общении с Каупервудами и часто с теплотой отзывалась о финансисте. Неужели она? Он не мог в это поверить. Ему в голову сразу же пришла мысль догнать этих двух приятелей и выяснить, что они имели в виду, но когда он вышел на крыльцо, они уже находились довольно далеко от него и шли не в ту сторону, куда он собирался. Тогда он решил обратиться к отцу.

Столкнувшись с прямым вопросом, старый Батлер сразу же признался, но настаивал на том, чтобы его сын помалкивал об этом.

– Жаль, что я не знал, – мрачно произнес Оуэн. – Я бы пристрелил его, как грязного пса.

– Полегче, полегче, – сказал Батлер. – Твоя жизнь стоит гораздо больше, и так ты только бы втоптал семью в грязь вместе с ним. Сейчас он расплачивается за свои грязные фокусы и будет платить еще долго. Так что пока никому ни слова. Подожди. Через год-другой он захочет выйти из тюрьмы. Ей тоже ничего не говори; тут разговорами не поможешь. Думаю, она придет в чувство, если обойдется без него еще какое-то время.

После этого Оуэн пытался быть вежливым с сестрой, но поскольку он хотел попасть в высшее общество и преуспеть там, он не мог понять, каким образом она могла совершить подобный проступок. Он был горько возмущен препятствием, которое она воздвигла на его пути. Теперь, помимо других вещей, его враги могли бросить ему в лицо еще и этот упрек.

Кэллам узнал о том же совершенно иначе, но примерно в то же время. Он был членом спортивного клуба, занимавшего красивый особняк в городе и имевшего хорошую загородную виллу, куда он иногда отправлялся, чтобы поплавать в бассейне и попариться в турецкой бане. Один из друзей подошел к нему в бильярдной и сказал:

– Послушай, Батлер, ты же знаешь, что мы добрые друзья?

– Ну, конечно, – ответил Кэллам. – А в чем дело?

– Понимаешь, – сказал юноша, которого звали Ричард Петик, смущенно глядя на Кэллама, – я не стал бы рассказывать тебе ничего, что могло бы ранить твои чувства, или о том, что тебе не нужно знать, но думаю, тебе следует знать об этом.

Он оттянул высокий воротничок, сдавливавший его шею.

– Я знаю, Петик, – сказал Кэллам, сильно заинтересованный его словами. – Так в чем дело? Что случилось?

– В общем, мне не хочется говорить об этом, – отозвался Петик, – но Гиббс тут рассказывает разное о твоей сестре.

– Что такое? – воскликнул Кэллам, резко выпрямившись и памятуя о светском обычае, принятом в таких случаях. Он должен потребовать сатисфакции и добиться ее в том или ином виде, если каким-то образом будет затронута его честь. – Что он говорит о моей сестре? Какое право он имеет вообще упоминать ее имя? Они не знакомы друг с другом.

Петик изобразил чрезвычайную озабоченность в связи с возможным столкновением между Кэлламом и Гиббсом. Он заявил, что совершенно не собирался причинять неприятности, хотя на самом деле умирал от желания сделать это. Наконец он выдал следующее:

– Он сплетничал, будто твоя сестра как-то связана с Каупервудом, которого недавно судили, и именно поэтому он отправился в тюрьму.

– Как так? – воскликнул Кэллам, отбросив притворство и заговорив как нормальный рассерженный человек. – Значит, он так говорит? Где он сейчас? Я хочу, чтобы он повторил это мне в лицо!

Суровая воинственность, присущая его отцу, отразилась в выражении его узкого, тонкого юношеского лица.

– Послушай, Кэллам, – взмолился Петик, запоздало осознавший, что он вызвал настоящую бурю и опасавшийся ее последствий, – будь осторожен, не говори лишнего. Вовсе не обязательно устраивать ссору. Ты знаешь, что это против правил. Кроме того, он мог быть пьяным. Уверен, он просто наслушался дурацкой болтовни. Ради всего святого, не надо так волноваться!

Петик, вызвавший бурю, разнервничался: мало ли чем это может обернуться для него самого. В случае скандала ему тоже пришлось бы отвечать за случившееся.

Но Кэллама было не так-то легко остановить. Он сильно побледнел, когда направился в бар, оформленный в старинном английском стиле, где находился Гиббс, попивавший бренди с содой в компании приятеля примерно своего возраста.

– Эй, Гиббс! – позвал Кэллам.

Гиббс, услышавший голос и увидевший его в дверях, встал и подошел поближе. Он был интересным юношей с университетским образованием, учившийся в Принстоне. Из разных источников до него доходили слухи, связанные с Эйлин, к примеру, от других членов клуба, поэтому он счел уместным повторить их в присутствии Петика.

– Что ты там говорил о моей сестре? – угрожающе спросил Кэллам, глядя Гиббсу в глаза.

– Ну, я… – замялся Гиббс, который почувствовал беду и всеми силами хотел избежать ее. Он не был особенно храбрым и не выглядел храбрецом. У него были белокурые волосы, голубые глаза и румяные щеки. – Да ничего особенного. А кто сказал, что я говорил о ней?

Он покосился на Петика, которого знал как завзятого сплетника, и тот взволнованно воскликнул:

– Не пытайся отрицать это, Гиббс! Разве я не слышал это от тебя?

– И что я сказал? – с вызовом спросил Гиббс.

– Так что ты сказал? – перебил Кэллам, решительно настроенный перевести разговор на себя. – Как раз это я и хочу знать.

– Ну, ладно, – нервозно пробормотал Гиббс. – Я не говорил ничего такого, о чем бы не говорили другие. Я лишь повторил чьи-то слова, что твоя сестра очень дружелюбно относилась к мистеру Каупервуду. Остальные говорили то же самое.

– Ах вот как? – выкрикнул Кэллам, выдернув руку из кармана и отвесив Гиббсу звонкую оплеуху. Он повторил пощечину левой рукой. – Пожалуй, это отучит тебя поминать имя моей сестры всуе, щенок!

Гиббс проворно вскинул руки. Он обладал некоторыми боксерскими приемами и с силой ударил Кэллама в грудь, а затем в шею. Спустя несколько мгновений в двух помещениях бара наступило необычайное оживление. Стулья и столы расшвыривались посетителями, желавшими пробиться к месту схватки. Обоих бойцов быстро развели; друзья каждого заняли разные стороны, вспыхнули и стихли возбужденные объяснения. Кэллам рассматривал костяшки левой руки, ободранные после удара. Он сохранял джентльменское спокойствие. Гиббс, весьма взволнованный и раскрасневшийся, настаивал, что с ним обошлись самым несправедливым образом. Нападение было несправедливым. Теперь он утверждал, что Петик одновременно распространял сплетни и лгал насчет него. Между тем последний заявлял собравшимся, что поступил, как подобает другу. Это было неслыханным происшествием в студенческом клубе, и оно не попало в газеты лишь благодаря непреклонным усилиям друзей с обеих сторон. Узнав, что для слухов, уже некоторое время ходивших по клубу, имелись основания, Кэллам был так возмущен, что немедленно подал заявление о прекращении своего членства и больше не приезжал туда.

– Честно говоря, лучше бы ты не бил того парня, – заметил Оуэн, когда узнал об инциденте. – Это лишь вызовет новые разговоры. Ей лучше бы уехать отсюда, но она не хочет. Она до сих пор сходит с ума по этому типу, а мы ничего не можем сказать Норе и матери. Так что поверь, это еще не конец.

– Проклятье, нужно заставить, чтобы она уехала, – процедил Кэллам.

– Она не послушается, – ответил Оуэн. – Отец пытался заставить ее, но она отказалась наотрез. Пусть пока что все останется как есть. Этот мерзавец сидит в тюрьме, и возможно, с ним покончено. Народ думает, что отец упрятал его туда, а это уже кое-что. Возможно, мы убедим ее уехать через какое-то время. Господом клянусь, лучше бы я больше никогда не видел этого типа. Если он когда-нибудь выйдет на свободу, мне захочется прикончить его.

– Я бы не стал делать ничего такого, – отозвался Кэллам. – Это бесполезно. Все равно что ворошить потухшие угли. Так или иначе с ним покончено.

Они договорились о необходимости убедить Нору как можно скорее выйти замуж. Что касается их чувств к Эйлин, то между ними установилась ледяная атмосфера, которую миссис Батлер наблюдала с растущим смятением, расстройством и непониманием.

Батлер оказался в разделенном мире, в полном недоумении о том, что думать или что предпринять. Теперь его тягостное раздумье затянулось на месяцы, и все-таки он не нашел решения. Наконец, пребывая в каком-то мистическом отчаянии, сидя за столом в своем любимом кресле, он просто скончался, – усталый и безутешный человек семидесяти лет от роду. Непосредственной причиной смерти был разрыв левого предсердия, но переживания о судьбе Эйлин тоже сыграли свою роль. Его смерть нельзя было всецело отнести на этот счет; он был грузным человеком, склонным к апоплексическому удару, со склеротическими сосудами. В течение многих лет он вел малоподвижный образ жизни, значительно вредивший его пищеварению. Ему недавно миновало семьдесят лет, и его время пришло. Его тело обнаружили на следующее утро, с холодными руками, сложенными на коленях, и опущенной головой.

Его похоронили с почестями на кладбище при церкви Св. Фомы. На похоронах присутствовали многочисленные политики и городские чиновники, которые втихомолку обсуждали между собой, имел ли разлад с дочерью какое-то отношение к его безвременной кончине. Разумеется, были перечислены все его благодеяния, а Молинауэр и Симпсон прислали огромные венки из живых цветов в память о нем. Они очень сожалели о его уходе, ибо когда-то были неразлучной троицей. Но его не стало, и на этом их интересы заканчивались. В одном из самых коротких завещаний в истории города он передавал все свое имущество в распоряжение своей жены:

«Сим завещаю своей любимой жене Норе все мое имеющееся имущество, дабы она распоряжалась им по собственному усмотрению».

Такое завещание не подлежало иному истолкованию. Отдельный документ, заблаговременно и втайне подготовленный для нее Батлером, объяснял порядок распределения собственности после ее смерти. Это было настоящее завещание Батлера, замаскированное под ее завещание, и она не изменила бы его ни за что на свете, но он пожелал, чтобы она безраздельно владела его имуществом до своей смерти. Эйлин с самого начала получила долю, которая не менялась впоследствии. Согласно отцовскому завещанию, изменить которое миссис Батлер была не в силах, да и не имела такого желания, она получала 250 000 долларов после смерти матери. Ни этот факт, ни другие сведения, содержавшиеся в этом документе, не были оглашены миссис Батлер, которая сохранила его в качестве своего завещания. Эйлин часто гадала, хотя и не стремилась узнать, что было завещано ей. Она предполагала, что ничего, но ничего не могла с этим поделать.

Смерть Батлера неминуемо привела к изменению атмосферы в доме. После похорон члены семьи вернулись к подобию мирного продолжения прежней жизни, но это была лишь видимость. Кэллам и Оуэн не скрывали своего презрения к Эйлин, а она, хорошо понимавшая причину такого отношения, отвечала им взаимностью. Она вела себя очень надменно. У Оуэна были планы выставить ее из дома после смерти Батлера, но в конце концов он решил, что от этого не будет никакой пользы. Миссис Батлер, не желавшая покидать старый дом, была очень привязана к Эйлин, что повлияло на решение оставить ее в покое. Кроме того, любая попытка выдворить сестру повлекла бы объяснения с матерью, что было признано неразумным. Сам Оуэн был увлечен Кэролайн Молинауэр, на которой надеялся жениться как по соображениям ее богатства, так и по другим причинам, хотя он испытывал к ней самые нежные чувства. В январе после кончины Батлера, которая произошла в августе, Нора справила негромкую свадьбу, а следующей весной Кэллам последовал ее примеру.

Между тем после смерти Батлера контроль над политической ситуацией претерпел значительные сдвиги. Некий Том Коллинз, один из прежних подручных Батлера, а теперь самостоятельный игрок в четырех избирательных округах города, где он имел многочисленные салуны и контролировал другие греховные учреждения, претендовал на политическое признание. Молинауэру и Симпсону пришлось консультироваться с ним, поскольку он мог создать неопределенную ситуацию с распределением ста пятнадцати тысяч голосов, значительное количество из которых были фиктивными, но это не меняло опасного положения вещей. Сыновья Батлера исчезли с политической сцены и были вынуждены ограничиться конными трамваями и контрактным бизнесом. Помилование Стинера и Каупервуда, которому противился Батлер, так как, удерживая Стинера, он продлевал заключение Каупервуда, стало значительно более легким делом. Скандал с хищением из казначейства постепенно затихал; в газетах перестали как-либо упоминать о нем. По ходатайству Стэджера и Уингейта губернатору была направлена внушительная петиция, подписанная всеми известными финансистами и брокерами, где было указано на вопиющую несправедливость осуждения Каупервуда с настоятельной просьбой о его помиловании. Что касалось Стинера, в таких стараниях не было надобности; местные политики в любое время могли намекнуть губернатору, что пора бы освободить его. Лишь враждебность Батлера по отношению к Каупервуду объясняла их медлительность. Было невозможно отпустить одного и не помиловать другого, так что эта петиция после кончины Батлера прошла без помех.

Однако ничего нельзя было поделать до марта следующего года после смерти Батлера, когда Стинер и Каупервуд отбыли по тринадцать месяцев тюремного заключения, достаточно долгий срок, чтобы удовлетворить негодование протестующей общественности. За это время Стинер претерпел значительные изменения в своем физическом и духовном облике. Несмотря на то что городские чиновники, различными способами получавшие прибыль от его милостей, время от времени наведывались к нему и он получил практически полную свободу в пределах своей камеры, а его семья не осталась без внимания, он понимал, что его общественная и политическая карьера завершилась окончательно и бесповоротно. Иногда кто-то присылал ему корзинку с фруктами и заверениями, что его страдания скоро закончатся, он понимал, что, когда выйдет на свободу, ему придется полагаться лишь на прежний опыт страхового агента и торговца недвижимостью. Это было достаточно трудно даже в те дни, когда он пытался обрести минимальное политическое влияние. Каково это будет теперь, когда он имеет репутацию человека, обобравшего городскую казну на пятьсот тысяч долларов и отправленного в тюрьму на пять лет? Кто одолжит ему деньги для небольшого старта, хотя бы четыре-пять тысяч долларов? Те самые люди, которые время от времени отдавали ему дань уважения и заверяли, что с ним несправедливо обошлись? Никогда. Все они будут искренне утверждать, что у них нет свободных денег. Если бы он имел надежную гарантию, тогда другое дело, но в таком случае он не стал бы обращаться к ним. Единственным человеком, который действительно помог бы ему, был Фрэнк А. Каупервуд. Стинер мог признать свою ошибку, и Каупервуд с готовностью бы дал ему ссуду, не думая о возврате. Но из-за плохого понимания человеческого характера Стинер считал Каупервуда своим врагом и не имел ни мужества, ни здравого смысла, чтобы сблизиться с ним.

Во время своего заключения Каупервуд постепенно накапливал небольшие суммы через Уингейта. Время от времени он выплачивал Стэджеру щедрое вознаграждение, пока этот достойный человек не решил, что с него достаточно.

– Если ты еще встанешь на ноги, Фрэнк, то не забудешь обо мне, если захочешь, но я не думаю, что ты этого захочешь, – сказал он. – Из-за меня у тебя были сплошные потери. Я без всякой платы возьмусь организовать эту петицию к губернатору. Все, что я делаю для тебя, отныне будет бесплатно.

– Не пори чушь, Харпер, – отозвался Каупервуд. – Я не знаю никого, кто мог бы лучше справиться с моим делом. И определенно никого, кому я мог бы доверять так же, как тебе. Ты же знаешь, я не люблю юристов.

– Ну да, – сказал Стэджер, – они тоже невысокого мнения о финансистах, так что здесь у нас ничья.

И они обменялись рукопожатием.

Поэтому, когда было принято окончательное решение о помиловании Стинера, наступившее в начале марта 1873 года, вопрос о помиловании Каупервуда был поднят негласно, но и неотвратимо. Делегация, состоявшая из Стробика, Хэрмона и Уинпенни, якобы представлявшего единогласное мнение городского совета и администрации, но говорившего от лица Симпсона и Молинауэра, которые изъявили свое согласие, посетила губернатора в Гаррисберге и совершила формальные представления, предназначенные для общественности. В то же время через посредничество Стэджера, Дэвисона и Лейфа была подана петиция о помиловании Каупервуда. Губернатор, заранее получивший инструкции от лиц, чья компетенция значительно превосходила полномочия этой делегации, устроил официальную процедуру. Он примет к рассмотрению поданные документы. Он рассмотрит историю преступлений и личные характеристики заключенных. Он не может дать никаких обещаний, там будет видно. Но через десять дней, после того как петиции основательно запылились в одном из его ящиков для бумаг без каких-либо попыток изучения, рассмотрения и расследования, он издал два письменных указа о помиловании. Один из них, в знак любезности, он вручил Стробику, Хэрмону и Уинпенни для личного предъявления мистеру Стинеру, как они того и желали. Другой указ он передал Стэджеру по его запросу. Затем обе делегации отбыли в Филадельфию, и вечером того же дня две группы людей: одна в составе Стробика, Хэрмона и Уинпенни, а другая в составе Стэджера, Уингейта и Уолтера Лейфа, – оказались перед воротами тюрьмы, но в разное время.