Несмотря на свое огромное значение, банковский дом «Джей Кук и Кº» имел довольно непритязательный вид: четыре с половиной этажа серого камня и красного кирпича. Здание никогда не считалось красивым или комфортабельным. Каупервуд часто бывал там. Огромные портовые крысы выползали из дренажных труб, идущих от Док-стрит, и свободно прошмыгивали в конторы. Десятки клерков работали в помещениях с газовым освещением там, где не хватало дневного света и свежего воздуха, трудясь над огромными бухгалтерскими счетами. Дом находился по соседству с Джирардским Национальным банком, где до сих пор процветал его друг Дэвисон и где сходились основные финансовые интересы, представленные на этой улице. На бегу Каупервуд заметил своего брата Эдварда, который направлялся на фондовую биржу, чтобы передать ему сообщение от Уингейта.

– Беги и приведи Уингейта и Джо! – крикнул он. – Сегодня днем нам предстоят большие дела. Джей Кук обанкротился.

Не дожидаясь продолжения, Эдвард повернулся и убежал.

Каупервуд одним из первых достиг здания «Джей Кук и Кº». К его немалому изумлению, массивные двери из темного дуба, так хорошо знакомые ему, были заперты, а на них было вывешено уведомление, которое гласило:

«18 сентября 1873 года. Клиентам и посетителям

Мы с сожалением вынуждены признать, что в результате неожиданных требований, предъявленных в наш адрес, наша фирма должна приостановить платежи. Через несколько дней мы представим заявление для наших кредиторов. До этого времени мы просим их проявить терпение и понимание. Мы полагаем, что наши активы намного превосходят наши обязательства. „Джей Кук и Кº“».

В глазах Каупервуда вспыхнуло нескрываемое торжество. Вместе с многими другими он повернулся и побежал обратно на биржу, пока репортер, который пришел за информацией, безуспешно стучал в массивные двери банковского дома, пока не услышал от портье, выглянувшего через ромбовидный глазок, что Джей Кук ушел домой и никого не принимает.

«Ну вот, – подумал Каупервуд, для которого паника на сей раз предвещала триумф, а не разорение. – Теперь мой ход. Я встану в короткую позицию по всем бумагам».

Раньше, когда случилась паника после пожара в Чикаго, он торговал в длинной позиции; он был вынужден это делать ради защиты своих интересов. Сегодня о его активах нечего было и говорить – какието жалкие семьдесят пять тысяч долларов, которые он смог наскрести. Слава богу, он имел на кону лишь репутацию старой конторы Уингейта, и если он проиграет, то практически ничего не потеряет. С торговым агентством за спиной, которое было предлогом для его присутствия здесь, с правом продавать и покупать, он имел самые широкие возможности. Там, где многие думали о разорении, он думал об успехе. Он будет держать при себе Уингейта и обоих братьев, чтобы они четко выполняли его распоряжения. При необходимости он наймет четвертого и пятого человека. Он даст им приказ продавать все со скидкой десять, пятнадцать, двадцать или тридцать пунктов, если понадобится, чтобы завлечь неосторожных, продавить рынок, запугать пугливых, которые сочтут его слишком дерзким, – а потом он будет покупать, покупать и покупать как можно ниже цены последних собственных продаж, чтобы покрыть свои издержки и получить прибыль.

Его интуиция подсказала ему, насколько широкой и долговечной будет эта паника. Северо-Тихоокеанская железная дорога была предприятием стоимостью в сто миллионов долларов. Эти деньги включали сбережения сотен тысяч людей: мелких банкиров, торговцев, проповедников, юристов, врачей, вдов, всевозможных учреждений по всей стране – и опирались на веру в надежность Джея Кука. Однажды Каупервуд, как и во времена чикагского пожара, видел перспективный план и карту расположения Северо-Тихоокеанской железной дороги вместе с земельным грантом, который контролировал Джей Кук, изображавшую огромную территорию от Дулута – «высочайшего города несоленых морей», по язвительному выражению Проктора Нотта из палаты представителей, – через Скалистые горы и верховья Миссури до Тихого океана. Он видел, что Кук вроде бы освоил правительственный грант, включавший миллионы акров и растянувшийся на тысячу четыреста миль. Но это было лишь видение будущей империи. Там могут находиться залежи золота и серебра. Земля может быть полезной или станет полезной со временем. Но что толку от нее сейчас? Это сгодится для того, чтобы распалить воображение глупцов, но не более того. Без сомнения, тысячи людей подписались на строительство этой железной дороги, но все эти люди разорятся, если разорится предприятие. Теперь крах наступил. Горе и ярость людей трудно будет передать словами. Их мужество и уверенность в себе будут надолго утрачены. Но это был его час, его великий момент. Подобно волку, рыщущему в ночи под сияющими колючими звездами, он смотрел на толпы простаков и видел, чего стоили их невежество и непредусмотрительность.

Он поспешно вернулся на биржу, в тот самый зал, где два года назад вел свою безнадежную битву, и когда увидел, что его брат и партнер еще не пришли, принялся продавать все, что можно. На бирже разверзлись врата преисподней. Повсюду сновали юные и пожилые агенты с приказами от перепуганных брокеров: продавать, продавать, продавать! Впрочем, затем некоторые получали распоряжения о покупке. У каждого столба вокруг торговой площадки вращалась пестрая толпа брокеров и их агентов. На улице перед зданиями «Джей Кук и Кº», «Кларк и Кº», Джирардского Национального банка и других учреждений начали собираться огромные толпы. Люди спешили туда узнать, в чем дело, забрать свои депозиты, отстоять свои интересы. Полисмен арестовал мальчишку, кричавшего о банкротстве «Джей Кук и Кº», но слухи о великой катастрофе распространялись, как лесной пожар.

Среди этих паникующих людей Каупервуд сохранял полнейшее спокойствие и невозмутимость, как тот же самый Каупервуд, который собирал в тюрьме по десять стульев в день, расставлял ловушки на крыс и работал в маленьком саду в полной тишине и одиночестве. Теперь он был энергичен и полон сил. Он снова пробыл на бирже достаточно времени, чтобы все считались с его внушительным видом и авторитетом. Он протолкался в центр мятущейся толпы людей, уже докричавшихся до хрипоты, предлагающих свой товар в поразительных количествах и по ценам, привлекавших тех немногих, кому не терпелось заработать на падении цен. К моменту объявления о крахе акции «Нью-Йорк Сентрал» котировались по 104 _7/⁸, «Род-Айленд» – по 108 _7/⁸, «Вестерн-Юнион» – по 92 ₁/², «Уобаш» – по 70 ₁/⁴, «Панама» – по 117 ₃/⁸, «Центрально-Тихоокеанская» – 99 ₅/⁸, «Сент-Пол» – 51, «Ганнибал и Сент-Джозеф» – 48, «Северо-Западная» – 63, «Юнион Пасифик» – 26 ₃/⁴ и «Огайо-Миссисипи» по 38 ₃/⁴. В конторе, под прикрытием которой действовал Каупервуд, имелось лишь немного собственных акций. Сейчас они не работали с клиентскими ценными бумагами, и все же Каупервуд продавал, продавал и продавал по ценам, которые обязательно должны были вдохновить покупателей.

– Пять тысяч «Нью-Йорк Сентрал» по 99, 98, 97, 96, 95, 94, 93, 92, 91, 90, 89… – слышался его монотонный голос, а когда продажа шла не слишком оживленно, он переключался на что-то еще – «Род-Айленд», «Панаму», «Центрально-Тихоокеанскую», «Вестерн-Юнион», «Северо-Западную» или «Юнион Пасифик». Он видел, как его брат и Уингейт торопливо вошли в зал, и оторвался от работы, чтобы проинструктировать их.

– Продавайте все, что можете, – тихо сказал он. – Со скидкой пятнадцать пунктов, если понадобится, – сейчас больше не требуется, – и покупайте все, что ниже этого уровня. Эд, посмотри, нельзя ли купить акции местных трамвайных линий со скидкой пятнадцать пунктов. Джо, ты стой рядом со мной и покупай по моей команде.

Секретарь биржи вышел на балкон.

– «Кларк и Кº» только что прекратил операции, – объявил он в половине второго.

– «Тай и Кº» объявляет о вынужденной приостановке операций, – объявил он без пятнадцати два.

– Первый Национальный банк Филадельфии вынужден объявить, что в настоящее время не может выполнять свои обязательства, – объявил он в два часа.

Как и раньше, после каждого объявления, когда гонг призывал к молчанию, толпа издавала зловещее «о-о-ох!».

«Тай и Кº». – Каупервуд на секунду задумался, когда услышал это название. Вот ему и конец.

Затем он вернулся к работе.

Когда наступило время закрытия, он вышел с порваным пиджаком, скособоченным воротничком, мятым галстуком и пропавшей шляпой, но остался невозмутимым и сдержанным.

– Ну что, Эд, как прошел день? – осведомился он, встретившись с братом. Последний тоже был помят, истерзан и совершенно измучен.

– О, боже, – сказал он и поддернул рукава. – Никогда еще не видывал такого. Они едва не сорвали с меня одежду.

– Купил трамвайные акции?

– Примерно пять тысяч штук.

– Нам лучше отправиться в «Гринс», – заметил Фрэнк, имея в виду вестибюль центрального отеля. – Мы пока не закончили. Здесь еще будет торговля.

Он двинулся вперед в поисках Уингейта и Джо, и они ушли все вместе, по дороге рассуждая о дальнейших покупках и продажах.

Как он и предсказывал, волнения не закончились с наступлением темноты. Толпа собралась перед зданием «Джей Кук и Кº» и другими учреждениями в ожидании благоприятного развития событий. Для посвященных центром дебатов и общих разговоров был отель «Гринс», где вечером восемнадцатого сентября вестибюль и коридоры были заполнены банкирами, брокерами и спекулянтами. Фондовая биржа собралась в отеле практически в полном составе. Что будет дальше? Кто обанкротится следующим? Откуда будут поступать деньги? Эти темы были на уме и языке у всех. Недавно из Нью-Йорка поступили новые катастрофические известия. Биржи и трастовые компании падали, как деревья во время урагана. Слушая и наблюдая, Каупервуд в своих размышлениях пришел к некоторым выводам, противоречившим правилам биржи, но соответствовавшим тому, чем занимались многие другие, в том числе знакомые ему агенты Молинауэра и Симпсона, и поздравил себя с тем, что кое-что поимеет с них до конца недели. Возможно, он не станет владельцем трамвайной линии, но получит средства для этого. Из слухов и информации, полученной из Нью-Йорка и других мест, он знал, что дела так плохи, как только может быть, и что для тех, кто ожидает быстрого возвращения к нормальным условиям, нет никакой надежды. Он не помышлял о сне до ухода последнего человека, а это было уже под утро.

Следующий день, пятница, предвещал множество зловещих событий. Будет ли это «черная пятница»? Каупервуд находился в своей конторе еще до того, как проснулись все остальные. Он продумал до мелочей свою программу на этот день, чувствуя себя совсем не так, как два года назад, несмотря на похожую ситуацию. Вчера, несмотря на внезапный натиск, он заработал сто пятьдесят тысяч долларов, а сегодня ожидал получить столько же, если не больше. Он думал, что не может предсказать величину своей прибыли, если только он удержит свою маленькую организацию в полной боевой форме, а помощники будут четко исполнять его распоряжения. Разорение продолжилось с самого утра, начиная с приостановки операций «Фиск энд Хэтч», верных соратников Джея Кука во времена Гражданской войны. Они получили требования в размере полутора миллионов долларов в первые пятнадцать минут после открытия и сразу же закрылись. Их банкротство приписывали тесной связи с железнодорожными предприятиями «Сентрал Пасифик» и «Чипсейк энд Огайо» Коллиса П. Хантингтона. Последовало массовое изъятие вкладов из «Фиделити Траст Компани». Новости об этих событиях, а также о банкротствах в Нью-Йорке, публикуемые на бирже, только укрепили позиции Каупервуда; теперь он продавал по максимальной цене и покупал по минимальной на плавно снижающемся рынке. К двенадцати часам он подсчитал, что вместе с помощниками заработал сто тысяч долларов, а к трем часам – еще двести тысяч. В интервале между тремя и семью часами он занимался тонкой настройкой своих операций, а после семи вечера и до часа ночи, даже не перекусив, собрал всю имеющуюся информацию и изложил свои планы на будущее. В субботу он повторил достижение предыдущего дня, в воскресенье занимался настройкой и подгонкой, а в понедельник – интенсивной торговлей. К трем часам дня в понедельник он прикинул, что за вычетом мелких убытков и неопределенностей он снова стал миллионером и что теперь перед ним открывается ясное и светлое будущее.

Вечером, когда он сидел за столом в своей конторе и глядел на Третью улицу, где по-прежнему суетились брокеры, курьеры и озабоченные вкладчики, он почувствовал, что филадельфийский период его жизни подошел к концу. Он больше не собирался когда-либо и где-либо заниматься брокерским бизнесом. Паника вроде этой и катастрофа после чикагского пожара излечили его от любви к биржевой игре и от теплых чувств к Филадельфии. Здесь он был очень несчастен, хотя раньше бывал здесь и счастлив, а опыт заключения заставил его ясно понимать, что стихия, к которой он раньше мечтал принадлежать, для него неприемлема. После того как он восстановил свои дела в Филадельфии, здесь больше нечего было делать. Он был помилован после отсидки за преступление, которое, как он надеялся объяснить людям, никогда не совершал, но теперь настала пора оставить этот город и открыть для себя новый мир.

– Пора покончить с этим, – сказал он себе. – Я отправляюсь на Запад и займусь каким-нибудь другим делом.

Он думал о трамвайных линиях, земельных спекуляциях, большом производственном проекте любого рода, даже о добыче руды, но только на законной основе.

– Я выучил урок, – снова сказал он себе, поднявшись на ноги и приготовившись уходить. – Я так же богат, как раньше, только стал немного старше. Однажды меня поймали, но больше этого не случится.

Он побеседовал с Уингейтом и посоветовал ему придерживаться избранной линии. Он даже намекнул, что сам собирается следовать ей со всевозможной энергией, но все это время у него в голове вертелась неотступная мысль: «Я миллионер. Я свободный человек. Мне всего лишь тридцать шесть лет, и будущее открыто передо мной».

С этой мыслью он отправился к Эйлин, чтобы строить планы на будущее.

Всего лишь три месяца спустя пассажирский поезд, спешивший через горы Пенсильвании и равнины Огайо и Индианы, привез в Чикаго некоего честолюбивого финансиста, который, несмотря на молодость, богатство и завидную энергию, был погружен в серьезные и сдержанные размышления о том, что ему готовит будущее. На Западе, как он и рассчитывал перед отъездом, таилось много возможностей. Недавно он изучил сводки нью-йоркской клиринговой палаты, состояние банковских балансов и поставки золота и убедился, что огромное количество этого металла доставляется в Чикаго. Он хорошо разбирался в финансах. Значение поставок золота было очевидным. Где есть деньги, там есть и торговля, а вместе с ней и оживленная, процветающая жизнь. Он хотел ясно убедиться, что мир может предложить ему.

Два года спустя после появления ослепительного молодого спекулянта в Дулуте и после того, как в Чикаго произошло пробное открытие комиссионной зерновой компании «Фрэнк А. Каупервуд и Кº», которая имела прямое отношение к огромным урожаям пшеницы на Западе, им было получено негласное разрешение на развод от миссис Фрэнк А. Каупервуд, которая явно желала этого. Время милостиво обошлось с ней. Ее финансовые дела, некогда столь удручающие, теперь пришли в полный порядок, и она поселилась в новом приятном, среднего класса доме со всеми удобствами в Западной Филадельфии, рядом с одной из своих сестер. Она снова стала довольно религиозной женщиной. Двое детей, Фрэнк и Лилиан, учились в частных школах и по вечерам возвращались к матери. Уош Симс снова стал ее камердинером. Частыми посетителями по воскресеньям были мистер и миссис Генри Уортингтон Каупервуд, более не имевшие материальных затруднений, но усталые и постаревшие; ветер покинул их некогда гордо натянутые паруса. Теперь у старика Каупервуда было достаточно денег на достойную жизнь без необходимости работать младшим клерком, но радость общения ушла из его жизни. Он был стар, разочарован и опечален. Его молодость и его мечты сгинули безвозвратно, и он терпеливо дожидался смерти.

Иногда туда приходила и Анна-Аделаида Каупервуд, сотрудница городского центра водоснабжения, которая много рассуждала о странных превратностях жизни. Она интересовалась судьбой своего брата, которому как будто было предназначено судьбой сыграть заметную роль в этом мире, но она не могла понять его. Убедившись, что все его близкие поднимаются или опускаются на дно вместе с ним, она не могла понять, как это согласуется с понятиями морали и справедливости. Это были общие принципы, – по крайней мере, так считало большинство людей, – но, очевидно, были исключения. Несомненно, ее брат не следовал никаким известным правилам, однако он снова находился на гребне успеха. Что это означало? Миссис Каупервуд, его бывшая жена, осуждала его поступки, однако принимала его деньги как должное. При чем тут этика?

Каждое действие Каупервуда, его местоположение и планы были известны Эйлин Батлер. Вскоре после развода с женой и после многочисленных поездок в новый мир, где он теперь жил, и обратно они вдвоем наконец уехали из Филадельфии. Эйлин объяснила своей матери, которая была готова жить отдельно с Норой, что влюбилась в бывшего банкира и хочет выйти за него замуж. Престарелая дама, едва понимавшая ее, согласилась на это.

Так Эйлин навсегда прервала свою долгую связь со старым миром. Перед ней был Чикаго, и, по словам Фрэнка, их ожидала гораздо более блестящая жизнь, чем та, что они могли иметь в Филадельфии.

– Разве не замечательно, что мы наконец-то уезжаем? – заметила она.

– Да, это к лучшему, – отозвался он.