Проходили дни. Когда контакт с Бонхэгом состоялся, жене Каупервуда, его сестре и матери было позволено время от времени посещать его. Его жена и дети поселились в маленьком доме, где он оплачивал их проживание, а его финансовые обязательства перед ней выполнял Уингейт, который платил ей сто двадцать пять долларов в месяц. Каупервуд сознавал, что этого недостаточно, но его финансовое положение в те дни было слишком зыбким. Окончательное крушение его прежних планов случилось в марте, когда его официально признали банкротом, и все его имущество было конфисковано в пользу его кредиторов. Требование городской администрации о возмещении пятисот тысяч долларов намного превышало стоимость реализации его активов, если бы не установленный размер пропорционального платежа, составлявший тридцать центов за доллар. Но даже так город не получил ни цента, поскольку из-за хитрой юридической уловки было объявлено, что администрация утратила право требования. Претензия не была оформлена надлежащим образом и не подана в надлежащее время. Таким образом, другие кредиторы могли претендовать на большую часть реальных денег.

К счастью, Каупервуд начал понемногу экспериментировать и видел, что его деловые отношения с Уингейтом приносят некоторую прибыль. Брокер ясно дал понять, что собирается быть предельно честным в отношениях с ним. Он взял на подработку двух братьев Каупервуда с очень скромным жалованьем; один вел его бухгалтерию и присматривал за конторой, а другой действовал вместе с ним на бирже, так как их места в этой организации не были проданы. Приложив значительные усилия, он смог пристроить Каупервуда-старшего на должность банковского клерка. После своего увольнения из Третьего Национального банка старик пребывал в глубоком и тягостном раздумье о том, что ему дальше делать со своей жизнью. Его сын опозорен! Потом ужас судебного процесса и тюремного заключения. После осуждения Фрэнка и его перевода в Восточную тюрьму он был похож на лунатика. Этот суд и эти страшные обвинения! Его сын – заключенный в полосатой робе, и это после того, как они с Фрэнком гордо выступали в переднем ряду успешных и уважаемых граждан. Как и многие другие в час горькой нужды, он обратился к Библии и находил на ее страницах некое утешение, которое мечтал обрести в молодости и о котором редко вспоминал в последние годы. Псалтирь, Книга Исайи, Книга Иова и Екклезиаст. Но он был слишком измучен своими бедами и большей частью не находил покоя в священных текстах.

День за днем укрываясь в своем кабинете, маленькой комнате между прихожей и спальней своего нового дома, он делал вид, будто решает коммерческие вопросы, которыми занимается до сих пор. Но когда он запирал дверь, то лишь сидел и горестно размышлял о своих материальных потерях и утрате своего доброго имени. Через несколько месяцев благодаря новой должности, полученной по ходатайству Уингейта, он стал уходить рано утром и возвращаться поздно вечером, но былое уныние так и не покинуло его.

Его вид, когда он уходил из своего нового, скромного дома в половине седьмого утра, чтобы добраться до своего нового банка, который находился в некотором отдалении, куда не ходили трамваи, был одним из тех скорбных зрелищ, которые так часто являет коммерческая фортуна. Он носил свой ланч в коробочке, поскольку ему было неудобно возвращаться домой на время обеда, а его новое жалованье не позволяло отобедать в ресторане. Его единственным теперешним стремлением было вести достойную, но скромную жизнь до самой смерти, которая, как он надеялся, наступит достаточно скоро. Он выглядел жалостливо с худыми ногами и высохшим телом, седыми волосами и снежно-белыми бакенбардами. Он был очень сухопарым и угловатым и когда сталкивался с трудной проблемой, колебался, испытывая неуверенность в себе. Старая привычка подносить руку ко рту и распахивать глаза в наигранном удивлении, возникшая в годы его процветания и теперь ставшая неуместной, лишь мешала ему. Хотя он и не сознавал этого, но опустился до уровня простого автомата. Океан жизни усеивает свои берега диковинными и жалкими останками.

Одной из вещей, занимавших немалое место в мыслях Каупервуда, особенно в силу его полного безразличия к его нынешней жене, была возможность совместить это равнодушие с желанием прекратить их отношения. Однако он не видел другого способа сделать это, кроме жестокой истины. Насколько он мог видеть, она по-прежнему настойчиво изображала любовь и преданность, не запятнанную никакими подозрениями. Но после суда и приговора она неоднократно слышала из разных источников, что он сохраняет тесную связь с Эйлин. Лишь мысль о его нынешнем бедственном положении и о том, что путь к финансовому успеху в будущем может оказаться закрытым для него, удерживала ее от разговора начистоту. Он заперт в камере, внушала она себе, и ей действительно жаль его, но она больше не любит его так, как раньше. Он более чем заслуживал осуждения за свое недостойное поведение, и несомненно, это было частью высшего замысла и Божьей карой.

Можно представить, как такая позиция понравилась Каупервуду, как только он распознал ее. По многочисленным мелким признакам, несмотря на то что она приносила ему вкусную еду и сопереживала его участи, он мог видеть, что она чувствует не только печаль, но и укоризну. Если для Каупервуда существовало что-то неприемлемое в любых обстоятельствах, так это мораль и похоронная атмосфера. По сравнению с жизнерадостным и боевитым энтузиазмом Эйлин усталая неуверенность миссис Каупервуд, мягко выражаясь, выглядела не лучшим образом. После первой вспышки гнева на судьбу Эйлин не пролила ни слезинки и была убеждена, что ее возлюбленный сможет встать на ноги и стать очень успешным человеком. Она постоянно говорила о его будущем успехе, потому что верила в это. Она интуитивно понимала, что тюремные стены не могут стать для него настоящей темницей. Уходя после первого визита, она вручила Бонхэгу десять долларов и, поблагодарив его за доброту своим нежным голосом (однако не показывая свое лицо), намекнула на его дальнейшую благосклонность к Каупервуду – «великому человеку», как она сказала, – это совершенно покорило честолюбивого материалиста и решило его участь. Тюремный надзиратель был готов на все, лишь бы услужить молодой даме в темном плаще. Она могла бы хоть целую неделю оставаться в камере Каупервуда, если бы внутренний распорядок тюрьмы мог это позволить.

День, когда Каупервуд решил обсудить с женой утомительность их нынешних супружеских отношений и свое желание развестись, наступил примерно через четыре месяца после его тюремного заключения. К тому времени он уже приспособился к новому образу жизни. Тишина в камере и постоянная работа, которой он был вынужден заниматься и которая сначала казалась такой удручающей, банальной и сводящей с ума из-за бессмысленного повторения, теперь стала привычной, скучной, но не мучительной. Кроме того, он научился множеству маленьких хитростей, известных тем, кто находится в одиночном заключении; например, пользоваться лампой для разогрева еды, оставшейся от предыдущей трапезы или из корзинки, полученной от его жены или от Эйлин. Он частично избавился от тошнотворного запаха в камере, убедив Бонхэга приносить ему небольшие порции известки, которой он пользовался с большой щедростью. Он также с успехом расправился с наиболее наглыми крысами, когда расставил ловушки, и с разрешения Бонхэга после запирания обеих внешних дверей камеры незадолго до отбоя выносил свой стул во внутренний дворик и подолгу глядел на небо, где ясными ночами были видны звезды. Он никогда не испытывал интереса к астрономии как к научной дисциплине, но теперь Плеяды, пояс Ориона, Большая Медведица и Полярная звезда, на которую указывала линия, проведенная от этого созвездия, привлекали его внимание, если не захватывали его воображение. Он гадал, почему звезды пояса Ориона стали представлять особое математическое соотношение, связанное с их взаимным расположением и расстоянием друг от друга, и может ли это иметь какое-либо разумное значение. Туманное скопление Плеяд намекало на бездонную глубину космоса, и он думал о крошечном шарике Земли, плывущем в неизмеримых эфирных пространствах. Его собственная жизнь представлялась безмерно ничтожной перед лицом этих звезд, и он начал задаваться вопросом, действительно ли все окружающее имеет какое-то значение. Тем не менее он с легкостью избавлялся от подобных мыслей, так как обладал чувством собственной значимости, а его характер изначально склонялся к материальным и жизненно важным вещам. Что-то постоянно подсказывало ему, что независимо от его нынешнего состояния он еще станет значительной персоной, чья слава распространится по всему миру. Не каждому человеку дано предвидеть или блестяще справляться со своим делом, но ему это было дано, и он должен стать тем, кем ему положено быть. Он так же не мог избежать своего великого предначертания, как большинство – своей ничтожности.

В тот день миссис Каупервуд торжественно принесла несколько смен белья, пару простыней, тушеное мясо и пирог. Она выглядела не особенно унылой, но Каупервуду казалось, что она склоняется к этому в основном из-за размышлений о его связи с Эйлин, о которой они оба хорошо знали. Что-то в ее поведении подтолкнуло его к откровенному разговору, и после его обычных расспросов о детях и ее встречных вопросов, что ему может понадобиться, он обратился к ней, сидя на стуле, она же сидела на его кровати.

– Лилиан, я уже давно хочу поговорить с тобой кое о чем. Мне следовало сделать это раньше, но лучше поздно, чем никогда. Я знаю, тебе кое-что известно о моих отношениях с Эйлин Батлер, так что мы вполне можем открыто поговорить об этом. Да, я очень люблю ее, и она любит меня, и если я когда-нибудь выйду отсюда, то хотел бы жениться на ней. Ты могла бы дать мне развод, если захочешь, и сейчас я хочу поговорить с тобой об этом. Не думаю, что это стало большим сюрпризом для тебя, поскольку ты уже давно заметила, что наши отношения далеко не такие, какими они могли бы быть, и в данных обстоятельствах я уверен, что наш развод не будет слишком тяжел для тебя.

Он помолчал, ожидая реакции, но сначала миссис Каупервуд ничего не ответила. Когда он впервые признался в супружеской измене, ее первой мыслью было изобразить гнев или изумление, но после того как она встретилась с его серьезным, настойчивым взглядом, лишенным иллюзий, исполненным равнодушия к любым аффектациям, она поняла, что это бессмысленно. Он был настолько практичен по отношению к тому, что она считала личным и тайным, что это казалось ей бесстыдством. Она никогда не понимала, как ему удается с такой откровенностью относиться к жизненным тонкостям. Он с небрежной беспечностью говорил о вещах, которые, по ее мнению, следовало держать в секрете. У нее иногда горели уши от его откровенности, с которой он судил о случаях из светской жизни, но она считала это характерной чертой выдающихся людей, а потому в ответ обычно молчала. Некоторые мужчины поступали как им заблагорассудится, и общество не могло запретить им это. Вероятно, впоследствии Бог найдет управу, но она не была уверена даже в этом. Так или иначе, несмотря на его цинизм, властность и непосредственность, он был гораздо более интересным человеком, чем большинство тех солидных людей, главным достоинством которых была вежливость и скромность.

– Я знаю, – довольно мирно начала она, хотя и с гневными нотками в голосе. – Я все время знала об этом и ожидала, что однажды ты скажешь мне нечто подобное. Это чудесная награда за мою преданность тебе, но очень похоже на тебя, Фрэнк. Когда ты на что-то нацеливаешься, ничто не может остановить тебя. Тебе было недостаточно приятной домашней жизни и двоих детей, которых тебе следовало бы любить, но ты решил закрутить роман с этой тварью, пока ваши имена не стали притчей во языцех по всему городу. Мне известно, что она приходит сюда. Однажды я видела, как она уходит, когда я собиралась войти, и полагаю, всем остальным уже известно об этом. В ней нет порядочности, но ей все равно, этой испорченной, высокомерной девке, но я думала, что тебе будет стыдно, Фрэнк, стыдно продолжать в том же духе, когда у тебя до сих пор есть я, наши дети и твои родители, когда ты должен вести жестокою борьбу, чтобы снова встать на ноги. Если бы у нее было хоть малейшее чувство приличия, она бы сидела дома и не стала бы бесстыдно ходить сюда.

Каупервуд смотрел на жену с твердой решимостью. Из ее слов явствовало, что его давние наблюдения подтвердились и она решительно настроена против него, во всяком случае против его намерений. Физически она уже не была такой привлекательной, как раньше, а в интеллектуальном отношении не могла сравниться с Эйлин. Встречи с женщинами из высшего света, снисходившими до посещения его дома во времена процветания, убедительно доказали ему, что она также лишена светской утонченности и обходительности. В этом Эйлин была не намного лучше, но она была молода, восприимчива и обладала гибким мышлением. По его мнению, благоприятная возможность могла изменить Эйлин, в то время как для Лилиан все было бесполезно.

– Я скажу, как обстоят дела, Лилиан, – сказал он. – Не уверен, что ты правильно истолкуешь мои слова, но мы с тобой больше не подходим друг другу.

– Еще недавно ты так не думал, – с горечью перебила его жена.

– Я женился на тебе, когда мне был двадцать один год, – довольно жестоко продолжал Каупервуд, не обращая внимания на ее слова. – И я на самом деле был слишком молод, чтобы понимать, что делаю. Я был мальчишкой. Впрочем, это не имеет значения, и я не оправдываюсь. Суть в том, – хорошо это или плохо, важно или не важно, – что с тех пор я изменился. Я больше не люблю тебя и не считаю себя обязанным сохранять наши тягостные отношения, как бы ни судило об этом общество. У тебя одни взгляды на жизни, у меня другие. Ты считаешь свои взгляды правильными, и есть тысячи людей, которые согласятся с тобой, но для меня важно, что я так не думаю. Мы никогда не ссорились из-за подобных вещей, поскольку я не считал нужным ссориться из-за них. В нынешних обстоятельств я не думаю, что совершаю великую несправедливость, когда прошу тебя отпустить меня. Я не намерен бросать тебя или детей: ты будешь получать хорошее содержание, пока у меня будут деньги, чтобы отдавать их тебе. Но я хочу обрести личную свободу, когда выйду отсюда, – если это когда-нибудь случится, – и я хочу, чтобы ты освободила меня. Пока я здесь, ты будешь получать деньги и получишь гораздо больше, после того как я выйду отсюда и снова встану на ноги. Но лишь в том случае, если ты поможешь мне, а не будешь мешать. Я хочу и всегда буду помогать тебе, но только на своих условиях.

Он задумчиво разгладил полосы на тюремных штанах и одернул рукав куртки. Сидя здесь, он был больше похож на интеллигентного ремесленника, чем на важного коммерсанта. Миссис Каупервуд была исполнена негодования.

– Очень мило так говорить и так обращаться со мной! – драматически воскликнула она, встав с места и принявшись расхаживать в узком проходе между стеной и кроватью: два шага вперед, два шага назад. – Мне следовало бы знать, что ты был слишком молод и неопытен, когда женился на мне! Разумеется, ты думаешь только о деньгах и о собственных удовольствиях. Ты несправедлив, и никогда им не был. Ты думаешь только о себе, Фрэнк. Я никогда не видела такого человека, как ты. С самого начала этого романа ты обращался со мной, как с домашней собачкой; зато ты бегал к своей ирландской потаскушке и, должно быть, подробно рассказывал ей о своих делах. До последней минуты ты позволял мне верить, что я тебе небезразлична, а теперь вдруг заявляешь, что хочешь развестись. Я этого не допущу. Я не дам согласия на развод, и ты можешь даже не думать об этом.

Каупервуд слушал в молчании. Насколько он мог судить, его положение в этом матримониальном клубке противоречий было очень выгодным. Он был заключенным, в течение долгого времени обреченным на отсутствие личных контактов с женой, что естественным образом должно научить ее обходиться без него. Когда он выйдет, ей будет очень легко добиться развода с бывшим заключенным, особенно со ссылкой на его супружескую неверность с другой женщиной, которую он не будет отрицать. В то же время он надеялся уберечь доброе имя Эйлин. Миссис Каупервуд, если захочет, может назвать любое ложное имя при условии, что он ничего не будет оспаривать. Кроме того, она была не особенно сильной личностью, особенно в смысле интеллекта. Он мог подчинить ее своей воле. Теперь уже не было нужды что-то обсуждать: лед сломан, она представляет ситуацию, а время довершит остальное.

– Не нужно этой театральности, Лилиан, – равнодушно произнес он. – Потерять меня – небольшая утрата, если тебе хватает на жизнь. Не думаю, что я останусь жить в Филадельфии, если когда-нибудь выйду отсюда. Я собираюсь отправиться на Запад, и скорее всего, я уеду один. Если ты не дашь мне развод, то я и не женюсь. Я не собираюсь никого брать с собой. Но для детей будет лучше, если ты останешься здесь и разведешься со мной. Люди будут лучшего мнения о них и о тебе.

– Я не буду этого делать, – вспыльчиво заявила миссис Каупервуд. – Я никогда этого не сделаю, слышишь, никогда! Можешь говорить что хочешь. После всего, что я сделала для тебя, ты обязан находиться рядом со мной и с детьми, так что о разводе не может быть и речи. И не проси меня больше; я этого не сделаю.

– Хорошо, – тихо ответил Каупервуд и поднялся на ноги. – Пока мы больше не будем говорить об этом. Время почти вышло. – (На обычные визиты полагалось двадцать минут.) – Возможно, когда-нибудь ты изменишь свое мнение.

Она взяла муфту и свой портплед и повернулась к выходу. У нее вошло в привычку притворно целовать Каупервуда на прощание, но сейчас она была слишком рассержена, чтобы хотя бы сделать вид. Вместе с тем она горько сожалела: ей было жаль себя и, как ей казалось, больно за него.

– Фрэнк! – с надрывом в голосе воскликнула она на пороге. – Я никогда не видела такого человека, как ты. Я не верю, что у тебя есть сердце. Ты не достоин иметь хорошую жену. Ты достоин именно той женщины, которую получишь. Только подумать!

Внезапно ей на глаза навернулись слезы, и она вышла из камеры, исполненная презрения и вместе с тем глубоко удрученная.

Каупервуд остался стоять на месте. По крайней мере, он мог поздравить себя с тем, что больше не будет этих лицемерных поцелуев. Это было тяжеловато, но лишь с эмоциональной точки зрения. Он рассудил, что не причинил ей особого вреда, – во всяком случае, в материальном смысле, – а это было важнее всего. Сегодня она была рассержена, но завтра переживет свой гнев и со временем может изменить свои взгляды. Как знать? Он ясно дал понять, что собирается делать, а это уже кое-что. Сейчас он напоминал самому себе маленького цыпленка, проклевавшего путь наружу из скорлупы своих старых владений. Хотя он находился в тюремной камере и ему предстояло еще почти четыре года отсидки, он отчетливо чувствовал, что мир по-прежнему распахнут перед ним. Если он не восстановит свое положение в Филадельфии, то сможет отправиться на Запад. Но ему придется остаться здесь до тех пор, пока он не завоюет одобрение людей, знавших его в былые времена, – иными словами, пока он не получит аккредитив, который возьмет с собой в другие края.

– Слова хребта не переломят, – заметил он после ухода жены. – Человек живет, пока с ним не покончено. Я еще покажу кое-кому, что значит иметь дело со мной.

Он спросил у Бонхэга, вернувшегося запереть камеру, не идет ли дело к дождю, потому что в коридоре сильно потемнело.

– Уверен, что до вечера будет дождь, – ответил Бонхэг, не перестававший удивляться запутанным делам Каупервуда, истории о которых он слышал в разных пересказах.