Между тем Каупервуда перевели к новому надзирателю и выделили ему новую камеру в третьем блоке на первом этаже, размеры которой не отличались от остальных (десять на шестнадцать футов), зато с примыкающим двориком, о котором упоминалось раньше. Начальник тюрьмы Десмас пришел за два дня до его перевода и еще раз побеседовал с ним через дверь камеры.

– Вас переведут в понедельник, – сообщил он сдержанно и медлительно. – Вам выделили дворик, хотя от него будет мало толку: мы разрешаем находиться там лишь полчаса в день. Я рассказал надзирателю о ваших деловых договоренностях. Он будет относиться к этому с пониманием. Только будьте благоразумны и не уделяйте этому слишком много времени, и все будет в порядке. Я решил, что вам нужно научиться плетению стульев. Это будет лучшая работа для вас. Она простая и будет отвлекать вас.

Начальник тюрьмы и некоторые связанные с ним политики делали неплохой бизнес на тюремном производстве. Труд не был тяжелым; заключенные выполняли простые и не слишком утомительные задачи, но все товары хорошо продавались, а прибыль делили по договоренности. Каупервуд был рад возможности чем-то заняться, поскольку чтение не принадлежало к числу его любимых занятий, а его связи с Уингейтом и старыми деловыми операциями было не достаточно, чтобы в полной мере задействовать его умственные и физические способности. В то же время ему казалось странным видеть самого себя за тюремной решеткой, занимающимся таким немудреным делом, как плетение стульев. Он поблагодарил Десмаса за эту возможность, а также за простыни и туалетные принадлежности, которые только что доставили в его камеру.

– Все в порядке, – отозвался последний неожиданно мягким и любезным тоном, поскольку теперь он на самом деле заинтересовался Каупервудом. – Я знаю, что здесь, как и повсюду, есть разные люди. Если человек умеет пользоваться такими вещами и хочет содержать себя в чистоте, я не собираюсь препятствовать ему.

Новый надзиратель, с которым Каупервуду пришлось иметь дело, сильно отличался от Элиаса Чепина. Его звали Уолтер Бонхэг, ему было не больше тридцати семи лет, крупный, слегка обрюзгший мужчина с проворным и цепким умом, чьей главной задачей было обеспечить себе лучший доход, чем позволяло его тюремное жалованье. Бонхэг как будто бы был осведомителем Десмаса, но это было справедливо лишь отчасти. Поскольку Бонхэг был изворотливым льстецом, быстро усматривавшим пользу для себя или других, Десмас интуитивно сознавал, что от такого человека легко добиться поблажек для заключенного, стоит лишь приказать или хотя бы намекнуть на это. Таким образом, если Десмас испытывал малейший интерес к заключенному, ему не нужно было объяснять это Бонхэгу; достаточно было намекнуть, что этот человек привык к другому образу жизни или что в силу прошлого опыта ему будет тяжело пережить грубое обращение, чтобы Бонхэг постарался быть любезным с новичком. Трудность состояла в том, что для проницательного и образованного человека его внимание было неприятным, поскольку явно подразумевало ответную услугу, а с бедными или невежественными людьми он обходился грубо и презрительно. Бонхэг организовал для себя добавочный доход в тюрьме, продавая заключенным дополнительные порции продуктов или товаров, которые он тайком доставлял в тюрьму. Тюремные правила, по крайней мере теоретически, строго запрещали приносить то, что не продавалось в тюремной лавке, в том числе табак, писчую бумагу, перья и чернила, виски, сигары и любые деликатесы. С другой стороны, что было чрезвычайно выгодно для него, в тюрьме все-таки выдавали второсортный табак, никуда не годную бумагу, перья и чернила, но ни один уважающий себя человек без крайней нужды не стал бы пользоваться ими. Виски находилось под запретом, а деликатесы строго осуждались как знак предпочтения тем или иным заключенным, но все-таки иногда попадали внутрь. Если у заключенного имелись деньги и он был готов поделиться с Бонхэгом за его труды, тот мог доставить почти все что угодно. Такие привилегии, как возможность стать «старостой» или подольше оставаться в маленьком дворике рядом с камерой, тоже предлагались на продажу.

Одним из любопытных обстоятельств того периода, работавшим на пользу Каупервуда, было дружеское знакомство Бонхэга с надзирателем, который присматривал за Стинером. Благодаря политическим покровителям Стинера ему были позволены значительные поблажки, и Бонхэг знал об этом. Он не особенно интересовался газетными сенсациями и не обладал умственным пониманием важных событий, но уже знал, что Стинер и Каупервуд были людьми, занимавшими высокопоставленное положение в обществе, причем Каупервуд играл ведущую роль. Более того, до Бонхэга дошли сведения, что Каупервуд по-прежнему располагает некоторыми средствами. Он узнал это от одного заключенного, которому разрешалось читать газеты. Таким образом, помимо рекомендаций начальника тюрьмы, высказанных мимоходом, Бонхэгу было интересно узнать, что он может сделать для Каупервуда за определенную цену.

В тот день, когда Каупервуда водворили в новую камеру, Бонхэг подошел к открытой двери.

– Вы уже принесли все свои вещи? – спросил он почти покровительственным тоном.

Его обязанностью было запереть дверь после доставки заключенного.

– Да, сэр, – ответил Каупервуд, заблаговременно узнавший от Чепина имя нового надзирателя. – Мистер Бонхэг, насколько я понимаю?

– Да, это я, – ответил Бонхэг, ничуть не польщенный таким обращением, но заинтересованный практической стороной их знакомства. Он хотел изучить Каупервуда и понять, с каким человеком он имеет дело.

– Здесь немного получше, чем наверху, – заметил Бонхэг. – Не так душно. Садовая дверь пропускает свежий воздух.

– О да, – сказал Каупервуд и лукаво прищурился. – Это тот самый садик, о котором говорил мистер Десмас.

При упоминании этого имени, если бы Бонхэг был сторожевым псом, он бы в буквальном смысле навострил уши. Разумеется, если Каупервуд был на такой дружеской ноге с Десмасом, что тот заранее узнал о своей камере, то Бонхэгу следует быть особенно осторожным.

– Да, но, увы, это немного, – заметил он. – По правилам разрешается находиться во дворике лишь полчаса в день. Но ничего страшного, если человек может быть там подольше.

Это был первый намек на протекцию за взятку, и Каупервуд сразу распознал это по тону его голоса.

– Очень жаль, – сказал он. – Не думаю, что примерное поведение позволит мне получить больше.

Он замолчал, желая услышать ответ, но Бонхэг предпочел сменить тему.

– Лучше я научу вас новому ремеслу, – сказал он. – Начальник тюрьмы сказал, что вы должны научиться плести стулья. Если хотите, можем сразу приступить к делу.

Не ожидая согласия Каупервуда, он вышел из камеры и через некоторое время вернулся с тремя простыми рамами для стульев и связкой тростниковых прутьев, которую он положил на пол.

– Теперь смотрите внимательно, я покажу вам, как надо делать, – бодро произнес он и начал показывать Каупервуду, как пропускать прутья через отверстия с обеих сторон и закреплять их маленькими колышками из древесины пекана. Потом он принес шило, молоточек, ящик с колышками и кусачки. После нескольких коротких демонстраций с разными жгутами для образования геометрических узоров он передал дело в руки Каупервуда, наблюдая из-за его плеча. Финансист, проворный как в умственной, так и в ручной работе, приступил к делу в своей обычной энергичной манере и через пять минут показал Бонхэгу, что, несмотря на отсутствие навыков и скорости, которая приходит лишь с практикой, он может справиться с этой работой не хуже любого другого.

– Неплохо, совсем неплохо, – сказал Бонхэг. – От вас ожидается по десять штук каждый день. Мы не будем считать следующие несколько дней, пока вы не набьете руку. После этого я буду заходить и смотреть, как идут ваши дела. Вы знаете о полотенце, вывешенном на двери? – осведомился он.

– Да, мистер Чепин мне объяснил, – ответил Каупервуд. – Думаю, теперь я знаю большинство правил и постараюсь не нарушать их.

Следующие дни привнесли ряд изменений в его тюремную обстановку, но этого было далеко не достаточно для него. В первые несколько дней обучения ремеслу плетения стульев Бонхэг ясно дал понять, что готов оказывать ему определенные услуги. Одним из обстоятельств, подвигнувших его на этот шаг, было то, что друзья Стинера допускались к нему в большем количестве, чем к Каупервуду, приносили ему корзинки с фруктами, которые он дарил своему надзирателю, и что его жене и детям уже разрешили посещать его чаще, чем в условленные дни для свиданий. Это было причиной некоторой зависти Бонхэга. Коллега-надзиратель важничал перед ним и рассказывал, что в четвертом блоке настали веселые времена. Бонхэгу сильно хотелось, чтобы Каупервуд наконец раскрылся и показал, на что он способен во всех отношениях. Поэтому вскоре он сделал следующий заход:

– Как я вижу, ваш адвокат и ваш партнер ежедневно приходят сюда. Разве вам не хочется, чтобы вас посещал кто-то еще? Разумеется, будет против правил приглашать вашу жену, сестру или других родственников, кроме как в дни посещения… – он сделал паузу и многозначительно покосился на Каупервуда, словно хотел поделиться с ним опасной тайной, – …но не все тюремные правила соблюдаются неукоснительно.

Каупервуд не собирался упускать такой шанс. Он едва заметно улыбнулся в знак того, что понимает и ценит эти сведения, но вслух заявил:

– Я скажу вам, как обстоят дела, мистер Бонхэг. Я считаю, что вы понимаете мое положение лучше большинства других людей и что я могу быть откровенен с вами. Есть люди, которым хочется прийти сюда, но я опасался позволять им это. Я не знал, возможно ли будет организовать это. Если такая возможность появится, я буду очень благодарен. Мы с вами здравомыслящие люди, и я понимаю, что если кому-то оказывают услугу, то он должен помнить, кому обязан этой услугой. Если вы сделаете что-либо, чтобы мое пребывание здесь было немного более комфортабельным, я могу оценить это. У меня при себе нет денег, но я всегда могу достать их и позабочусь, чтобы с вами поступили по справедливости.

Короткие, толстые уши Бонхэга слегка покраснели. Такие речи были ему по вкусу.

– Я могу устроить все такое, мистер Каупервуд, – подобострастно сказал он. – Предоставьте это мне. Если вы захотите кого-то увидеть в любое время, просто дайте мне знать. Разумеется, мне придется быть крайне осторожным, и вам тоже, но ничего страшного. Если вы хотите немного дольше оставаться в этом дворике утром, днем или вечером, то можете не стесняться. Это нормально. Я просто оставлю дверь открытой. Если начальник тюрьмы или еще кто-нибудь окажется поблизости, я поскребу ключом по внешней двери, и вы запрете другую дверь. Если вам что-то понадобится с воли, я могу достать это для вас: джем, яйца, сливочное масло и другие подобные мелочи. Наверное, будет неплохо разнообразить ваш рацион.

– Я чрезвычайно благодарен, мистер Бонхэг, – произнес Каупервуд самым торжественным тоном. Ему хотелось улыбнуться, но он сохранил серьезное выражение лица.

– Что касается другого вопроса, – продолжал Бонхэг, имея в виду дополнительных посетителей, – я могу организовать это в любое время, когда захотите. Я знаю всех привратников. Если вы хотите, чтобы кто-то пришел сюда, напишите ему записку, передайте мне и скажите, чтобы он назвал мое имя, когда придет. Тогда я смогу провести его. Когда он попадет сюда, вы сможете поговорить с ним в своей камере. Смотрите! Когда я постучу вот так, он должен будет выйти из камеры. Вам нужно запомнить этот стук. Так что если понадобится, только дайте знать.

Каупервуд был искренне благодарен и постарался передать это самыми простыми и ясными словами. Ему сразу же пришло в голову, что это возможность для Эйлин и что теперь он может известить ее об этом. Он решил написать ей и отдать письмо Уингейту во время очередного визита.

Через двое суток в три часа дня – он сам назначил это время, – Эйлин пришла повидаться с ним. Она была в сером шерстяном платье с оторочкой из белого бархата и стальными пуговицами, блестевшими, как серебро, а для украшения и защиты от холода носила палантин, шапку и муфточку из белого горностая. Этот живописный наряд был скрыт под длинным темным плащом с капюшоном, который она собиралась снять немедленно по прибытии. Она самым тщательным образом позаботилась о выборе обуви и перчаток, о прическе и золотых украшениях. Как и предполагал Каупервуд, ее лицо было скрыто за густой зеленой вуалью. Она пришла в то время, когда, насколько он мог предусмотреть, он должен был находиться в одиночестве. Уингейт обычно приходил в четыре часа, после завершения дневных дел, а Стэджер по утрам, если он приходил вообще. Она очень нервничала из-за этого нового приключения, поэтому вышла из трамвая на некотором расстоянии от тюрьмы и добралась до места по переулку. Холодная погода и серые стены под свинцово-серым небом угнетающе действовали на нее, но она проделала большую работу, чтобы выглядеть как можно лучше и приободрить своего возлюбленного. Она знала, с какой готовностью он откликается на ее красоту, преподнесенную в надлежащем свете.

Перед ее приходом Каупервуд привел свою камеру в наиболее приемлемый вид. Она была чистой, поскольку он подмел пол и заправил кровать; кроме того, он побрился, причесался и в остальном привел себя в порядок. Плетеные стулья, над которыми он работал, были отодвинуты в угол за кроватью. Его немногочисленная столовая утварь была вымыта, а башмаки вычищены щеткой, которую он завел специально для этой цели. С уязвленным эстетическим чувством он подумал о том, что Эйлин еще никогда не приходилось видеть его в таком жалком состоянии. Она всегда восхищалась, с каким вкусом он одевался и с какой непринужденностью носил одежду; теперь ей предстояло увидеть его в убогом наряде, лишенном всякого достоинства. Здесь ему помогало лишь стоическое чувство собственного достоинства. В конце концов, он был Фрэнком А. Каупервудом, а это кое-что значило, что бы он ни носил. И Эйлин понимала это. Когда-нибудь он снова станет свободным и богатым, и он знал, что Эйлин верит в это. Но самое лучшее заключалось в его понимании, что его внешний вид в любых обстоятельствах не имеет никакого значения для Эйлин. Она будет лишь сильнее любить его. Он боялся лишь ее пылкого сочувствия. Он очень обрадовался, когда Бонхэг сообщил, что она сможет войти в камеру, потому что разговор через решетку был бы мрачной и неприятной процедурой.

По прибытии Эйлин назвала имя мистера Бонхэга и была пропущена в центральную ротонду, откуда послали за ним. Когда он пришел, она прошептала: «Я хотела бы встретиться с мистером Каупервудом», и он ответил: «Разумеется, идите за мной». Когда Бонхэг вышел в ротонду из бокового коридора, то был поражен очевидной молодостью Эйлин, хотя и не мог видеть ее лица. Это соответствовало тому, чего он ожидал от Каупервуда. Человек, который смог украсть пятьсот тысяч долларов и поставить на уши целый город, должен был иметь всевозможные замечательные увлечения, а Эйлин выглядела как раз таким увлечением. Он отвел ее в маленькую комнату, где находился его стол и стулья для ожидающих посетителей, и сразу направился к камере Каупервуда, где финансист мастерил стул. Он поскреб ключом по двери и тихо сказал:

– К вам пришла молодая дама. Вы хотите впустить ее?

– Да, благодарю вас, – ответил Каупервуд, и Бонхэг поспешил прочь, неумышленно забыв о правилах приличия, требовавших отпереть дверь камеры, чтобы потом распахнуть ее перед Эйлин. Длинный коридор с массивными дверями, решетками и серым каменным полом вызвал у Эйлин омерзительное ощущение. Тюрьма, зарешеченные камеры! И он находился в одной из них. Это остужало ее решимость и подтачивало ее обычно мужественный дух. Что за ужасное место для ее Фрэнка! Как чудовищно было посадить его сюда! Судьи, присяжные, суды, законы и тюрьмы казались людоедами, с пеной у рта нападающими на их любовь. Лязг ключа в замке и скрип тяжелой двери, отворившейся наружу, довершили ощущение неуместности происходящего. А потом она увидела Каупервуда.

После того как Бонхэг впустил ее, он скромно отошел в сторону, памятуя насчет обещанной платы. Эйлин смотрела на Каупервуда из-за вуали, опасаясь что-либо говорить, пока не убедилась, что Бонхэг ушел. Каупервуд, с трудом сохранявший самообладание, наконец подал знак, что она может подойти к нему.

– Все в порядке, – сказал он. – Мы остались одни.

Она подняла вуаль, сбросила плащ и, словно во сне, обвела взглядом тесную и душную камеру, его убогие башмаки, жалкую бесформенную одежду и железную дверь за его спиной, ведущую во дворик. На этом фоне, в придачу к заготовкам плетеных стульев, валявшихся в углу, он казался потусторонним, почти сверхъестественным существом. Ее Фрэнк в таком состоянии! Она вся дрожала и даже не пыталась говорить – лишь обвила руками его шею и стала гладить его волосы, бессвязно шепча:

– Мой дорогой, бедный мальчик! Что они с тобой сделали? Ох, бедный ты мой!

Она держала его голову, он тоже вздрагивал, лицо его перекосилось, хотя изо всех сил он старался сохранить выдержку. Ее любовь была такой искренней и безграничной! Она утешала, но вместе с тем и обезоруживала его, превращая в ребенка. И впервые в жизни из-за какой-то необъяснимой химической реакции, реакции организма или тех неуправляемых сил, которые иногда так быстро подавляют рассудок, он утратил контроль над собой. Глубина чувств Эйлин, ее воркующий голос, бархатистая нежность ее рук, ее красота, всегда привлекавшая его, совершенно обезоружили Каупервуда. Он не понимал, как это могло случиться, и старался перебороть свои чувства, но не мог справиться с ними. Когда она привлекла его голову к себе, не переставая гладить его, его грудь начала тяжело вздыматься, а в горле застрял комок. Он испытывал невероятно странное для себя желание заплакать и сопротивлялся изо всех сил; это было уже слишком. Было так, словно яркие образы недавно утраченного большого мира объединились с великолепной картиной того мира, который он надеялся обрести в будущем, и нанесли ему совместный удар. В этот момент его чувства были более острыми и пронзительными, чем когда-либо до унижения в виде грубых башмаков, полосатой тюремной робы и репутации заключенного. Он быстро отодвинулся от нее, отвернулся, стиснул кулаки и напряг мышцы, но было уже слишком поздно. Он плакал и не мог остановиться.

– Черт побери! – полусердито-полужалобно воскликнул он, испытывая смешанное чувство ярости и стыда. – Почему я плачу? Что за дьявольщина со мной творится?

Эйлин увидела это. Она бросилась к нему, обхватила его голову другой рукой, а другой привлекла ее к себе с такой силой, что ему было нелегко освободиться.

– Милый, милый, милый! – восклицала она, бесконечно жалея его. – Я люблю тебя, я обожаю тебя. Пусть меня разрубят на куски, если это хоть как-то поможет тебе. Только подумать, что они довели тебя до слез! О, мой ненаглядный, мой дорогой мальчик!

Она еще крепче обняла его, продолжая гладить его голову свободной рукой. Она целовала его глаза, волосы и щеки. Немного спустя он отпрянул с восклицанием «Что за дьявол в меня вселился?», но она снова притянула его к себе.

– Это ничего, дорогой, не стыдись своих слез. Поплачь у меня на плече. Давай поплачем вместе. О, мой милый, мой хороший!

Через короткое время он успокоился, предупредил ее насчет Бонхэга, к нему вернулась прежняя невозмутимость, утрата которой так сильно потрясла его.

– Ты неподражаемая женщина, милая, – сказал он с нежной, будто извиняющейся улыбкой. – У тебя есть все, что мне нужно, и ты очень помогаешь мне, но тебе больше не надо беспокоиться обо мне, дорогая. Со мной все в порядке. Все не так плохо, как ты думаешь. Расскажи, как твои дела?

Но Эйлин тоже нельзя было так просто успокоить. Горести и обиды, включая его бедственное положение в тюрьме, оскорбляли ее чувство достоинства и справедливости. Только подумать, что ее прекрасного, замечательного Фрэнка довели до слез! Она нежно гладила его голову, в то время как в глубине ее существа нарастала смертельная и неукротимая враждебность. Будь проклят отец! Ее семья, да что ей до них? Только Фрэнк, ее Фрэнк имел значение для нее. Как мало значило все остальное по сравнению с ним! Она никогда ни за что не оставит его, а там будь что будет. Теперь, когда она молча обнимала его, в ее уме происходила ужасная борьба с прошлой жизнью, законом, судьбой и обстоятельствами. Закон – ерунда! Люди – зверье, палачи, враги, бешеные псы! Она была готова с радостью и восторгом пожертвовать собой. Она отправится куда угодно ради Фрэнка или вместе с ним. Она сделает что угодно ради него. Ее семья была ничто для нее, жизнь абсолютно ничего не значила. Она сделает все, что он захочет, все, что угодно ради его спасения, чтобы сделать его жизнь счастливой, но ничего для всех остальных.