Наверное, вам приходилось видеть человека, чье сердце отягощено утратой. Его глаза тускнеют, душа увядает, а дух тяжко сгущается от ледяного дыхания катастрофы. В половине одиннадцатого того самого вечера Каупервуд, сидевший один в своей библиотеке в доме на Мичиган-авеню, лицом к лицу столкнулся с фактом своего поражения. Он так много поставил на этот единственный жребий! Было бесполезно внушать себе, что он может через неделю повторно обратиться в городской совет с исправленным постановлением или подождать, пока не уляжется буря. Он отказывал себе в этих утешениях. Он уже слишком долго и азартно воевал, привлекая на свою сторону ресурсы и хитроумные уловки, какие только мог придумать. Целую неделю по разным поводам он появлялся в совещательной комнате, где члены комитета проводили свои слушания. Мало радости сознавать, что через судебные иски, предписания, апелляции, ходатайства он может подвесить в воздухе эту переходную ситуацию и на долгие годы сделать ее добычей для жадных юристов, смертной мукой для города и безнадежно запутанным клубком, который не размотается до тех пор, пока его противники не уйдут в мир иной. Эта схватка назревала очень долго, и он с величайшей тщательностью заранее готовился к ней. А теперь его враги праздновали великую победу. Его олдермены, могучие, голодные бойцы, словно древнеримские легионеры, безжалостные и бессовестные, как и он сам, пали духом, ослабели, сдались на милость победителя в своем последнем редуте. Как он мог вдохновить их на новую схватку и столкнуться с яростным гневом многочисленного народа, однажды познавшего вкус победы? В действие могли вступить другие силы: Фишель, Хекльмейер или любой из полудюжины восточных гигантов, – которые утихомирят бушующие воды разбуженного моря, чью ярость он навлек на себя. Но сам он устал, до смерти устал от Чикаго, устал от этой борьбы с переменным успехом. Лишь недавно он обещал себе, что если сможет провернуть этот грандиозный замысел, то больше никогда не предпримет ничего столь отчаянного или требующего таких усилий. Да ему и не понадобится: размер его состояния говорил сам за себя. Кроме того, несмотря на свою громадную жизненную энергию, он начинал стареть.

С тех пор как он отдалился от Эйлин, он был совершенно одинок и не вступал в контакт ни с кем из знакомых по своей прошлой жизни. Желанная Бернис по-прежнему избегала его общества. Правда, недавно она выказывала признаки потепления и даже симпатии, но что с того? Возможно, из снисходительности или чувства долга. Едва ли что-то большее. Он смотрел в будущее, принимая тяжкое решение во что бы то ни стало продолжать борьбу.

Пока он сидел в унылом раздумье, время от времени отвечая на телефонные звонки, раздался звонок в дверь, и слуга принес визитную карточку с сообщением, что прибыла молодая женщина. Взглянув на карточку, Каупервуд вскочил на ноги и поспешил вниз по лестнице к той, кого ему больше всего хотелось видеть.

Человеческий дух способен на компромиссы, слишком тонкие, чтобы проследить за всеми их внутренними коллизиями. С самого первого дня, когда Бернис увидела Каупервуда, она была тронута ощущением исходившей от него силы, яркой и поразительной индивидуальности. С тех пор он мало-помалу познакомил ее с идеей личной свободы и пренебрежения к существующей морали, разрушительной для ее прежнего традиционного взгляда на вещи. Следуя за перипетиями его борьбы в Чикаго, она попала в чудный поток его мечтаний; он находился на пути к тому, чтобы стать одним из величайших финансовых гигантов. Во время его последних поездок на восток ей иногда казалось, что она может читать по выражению его лица силу его великого устремления, которое имело только одну высшую цель – ее саму. Он сам однажды убедил ее в этом. И он всегда был так терпелив, так обходителен и любезен.

Поэтому сегодня вечером она прибыла в Чикаго и остановилась у друзей в «Ришелье», а потом отправилась к Каупервуду.

– Какой сюрприз, Бернис! – произнес он и сердечно протянул ей руку. – Когда вы приехали в город? Что привело вас сюда?

Однажды он пытался добиться ее обещания: если ее чувства к нему изменятся, она даст знать об этом. И вот, сегодня вечером она здесь. По какому делу? Он обратил внимание на ее дорожный бархатный костюм, отделанный коричневым шелком, и как он подчеркивал ее кошачью грацию!

– Вы привели меня сюда, – ответила она с неопределенной ноткой в голосе, звучавшей одновременно как вызов и как признание. – Судя по тому, что я недавно читала, мне показалось, что сейчас вы действительно можете нуждаться в моем обществе.

– Вы хотите сказать?… – начал он, жадно глядя на нее. Потом он замолчал.

– Я хочу сказать, что приняла решение. Кроме того, я кое-что задолжала.

– Бернис! – укоризненно воскликнул он.

– Нет, я имею в виду другое, – отозвалась она. – Прошу прощения. Думаю, теперь я лучше понимаю вас. Кроме того, – добавила она с внезапным оживлением, словно старалась утешиться внезапной мыслью, – я сама этого хочу.

– Бернис! Правда?

– А разве вы не видите? – с улыбкой спросила она.

– Ну что же, тогда… – он тоже улыбнулся, протянул руки, и, к его изумлению, она шагнула вперед.

– Я сама не вполне понимаю себя, – поспешно добавила она, понизив голос. – Но я не могла больше оставаться в стороне. У меня было предчувствие, что вы можете временно проиграть здесь. Но я хочу, чтобы вы отправились куда-то еще, если придется, – в Лондон или в Париж. Мир не хочет нас понимать. Но я понимаю.

– Бернис! – он прижался к ее щеке.

– Не так быстро, пожалуйста. И поблизости не должно быть других благородных дам, если вы не хотите, чтобы я изменила свое мнение.

– Ни одной, пока я надеюсь удержать вас. Вы разделите со мной все, что я имею.

Какой необыкновенной бывает реальность в сравнении с иллюзией!