Теперь Чикаго наконец оказался перед лицом того, чего многие больше всего опасались. Гигантская монополия протягивала свои щупальца, чтобы опутать город стальной хваткой. А Каупервуд в глазах большинства чикагцев и был тем самым спрутом. Поддерживаемый мощью и благосклонностью «Хекльмейер, Готлиб и Кº», он был подобен монументу, воздвигнутому на прочном постаменте. Теперь между ним и его мечтой стояла лишь пятидесятилетняя концессия, утвержденная большинством в сорок восемь голосов из шестидесяти восьми олдерменов, в том случае, если постановление преодолеет вето, наложенное мэром города. Какой триумф для его отважной политики перед лицом всех преград! Какая дань его способности не робеть перед бурей и натиском! Другие люди уже давно могли бы опустить руки и выйти из игры, но только не он. Ему невероятно повезло, что крупные финансисты сами испугались мысли об общественной собственности на городские коммунальные концессии и передали ему огромную транспортную систему Южной стороны как награду за его жесткое противодействие нелепым социалистическим идеям.
Благодаря влиянию важных сторонников его приглашали на выступления в различных коммерческих учреждениях – перед советом агентов по продаже недвижимости, ассоциацией собственников недвижимого имущества, торговой лигой, банкирским союзом и так далее, где он высказывал и доказывал свои взгляды. Но влияние его медоточивого красноречия было в значительной мере нейтрализовано газетной травлей. «Может ли что-то доброе прийти из Назарета?» – этот вопрос звучал регулярно. Часть прессы, ранее преданная Хэнду и Шрайхарту, оставалась такой же жесткой, как раньше, остальные газетчики, не имевшие обязательств перед Нью-Йорком, считали благоразумным поддерживать обычных граждан. Большинство исследований и сложных математических выкладок демонстрировало баснословные прибыли трамвайного треста в предстоящие годы. Невидимая рука великих банковских домов не осталась без внимания, и их зловещие предсказания получили широкую огласку. «Миллионы для каждого из директоров треста и ни цента для Чикаго» – такова была формулировка в газете «Инкуайер». Некоторые альтруисты-общественники так перевозбудились, что усмотрели в сокрушении Каупервуда свой долг перед Богом, человечеством и демократией. Небеса снова разверзлись, и они узрели горний свет. С другой стороны, местные политики, не считая мэра, считались кучкой флибустьеров, которые, подобно голодным свиньям в загоне, готовы были вцепиться зубами в любое предложение, но только с одной целью: они должны кушать, и кушать полной ложкой. Во времена больших возможностей и схваток за преимущества жизнь всегда погружается в бездны материализма и вместе с тем воспаряет в эмпиреи идеализма. Когда море несет высокие валы, впадины между ними выглядят устрашающе.
Лето наконец миновало, городской совет собрался в полном составе, и с первым дыханием осенней прохлады город был охвачен предчувствием схватки. Каупервуд, разочарованный итогом своих многократных попыток втереться в доверие к народным массам, решил вернуться к старому, надежному методу подкупа. Он назначил твердую цену; для начала по двадцать тысяч долларов за каждый голос в свою пользу. При необходимости эта цена могла подняться до двадцати пяти или до тридцати тысяч, что в общей сложности составляло около полутора миллионов. И все-таки это была незначительная цена по сравнению с грядущей прибылью. Он планировал представить свое предложение через олдермена по фамилии Балленберг, своего доверенного помощника и передать клерку, который внимательно изучит его, после чего другой помощник подаст его на рассмотрение объединенного комитета по улицам и площадям, состоящего из тридцати четырех членов городского совета. В этом комитете он будет рассматриваться в течение недели, после чего начнутся публичные слушания в общем зале. Держа линию обороны, Каупервуд считал необходимым закалить сердца своих сторонников перед горнилом тяжкого испытания, через которое им придется пройти. Олдерменов уже осаждали со всех сторон в их домах, окружных клубах и на общественных собраниях. Их почтовые ящики были забиты назидательными или осуждающими письмами. Даже их детей высмеивали на улицах и отчитывали за дела родителей. Священники взывали к ним в умоляющих или обличительных тонах. За ними шпионили и ежедневно поносили их в прессе. Мэр, искушенный полководец, державший в своих руках, чуял запах бойни и собирался отступать.
– Подождите, когда все начнется, – обратился он в центральном концертном зале к тысячам человек для обсуждения способов нанесения ударов продажным олдерменам. – Думаю, мы загоним мистера Каупервуда в угол. Он ничего не сможет поделать в течение двух недель, когда его постановление поступит на рассмотрение совета, а тем временем мы организуем комитет бдительности, окружные собрания, марши, митинги. Нам нужен большой митинг в центре города вечером в воскресенье накануне финального обсуждения законопроекта. Мы хотим устроить многолюдные митинги в каждом округе. Скажу вам, джентльмены: хотя я полагаю, что в городском совете достаточно честных народных избранников, чтобы помешать шайке Каупервуда преодолеть мое вето, я не думаю, что дело должно зайти так далеко. Невозможно предугадать, на что решатся эти негодяи, как только увидят наличные деньги от двадцати до тридцати тысяч долларов. Большинство из них, даже если им везло, за всю свою жизнь не видели и половины таких денег. Они не надеются на повторное избрание в городской совет Чикаго. Одного раза для них достаточно. Слишком много других ожидают своей очереди, чтобы сунуть нос в кормушку. Отправляйтесь в свои округа и организуйте митинги. х. Не позволяйте вашим олдерменам уклоняться от ответственности. Угрожайте им не на шутку. Мягкость или доброта не проходят с такими типами. Угрожайте. Убедитесь, что он сдержал свое слово. Я против самочинных мер, но что еще можно поделать? Враги уже сейчас вооружены и готовы к действию. Они лишь выжидают момента. Не позволяйте им сделать это. Будьте наготове. Боритесь. Я ваш мэр и готов сделать все, что от меня зависит, но я стою в одиночестве со своим жалким правом на вето. Если вы поможете мне, я помогу вам. Если вы будете сражаться за меня, я буду сражаться за вас.
Теперь взгляните на неловкое положение, в котором оказался мистер Пински в 21.00 на следующий вечер после внесения постановления о законопроекте, когда он оказался в избирательном клубе демократической партии своего четырнадцатого городского округа. Толстяк с отвисшими щеками, в черном сюртуке и шляпе, обтянутой шелком, мистер Пински столкнулся с градом вопросов. Он явился сюда из-за угроз призвать его к ответу за предполагаемые злодеяния. Теперь собравшимся было совершенно ясно, что почти олдермены преступники и коррупционеры, поэтому межпартийные склоки были практически забыты. Сейчас не было ни республиканцев, ни демократов – только сторонники и противники Каупервуда, но противников было гораздо больше. К несчастью, мистер Пински был упомянут в газетах как один из тех народных избранников, к которым у избирателей накопилось много вопросов. Еврей, он родился и вырос в четырнадцатом округе, говорил без акцента как настоящий американец. Хитроумный, изворотливый, дружелюбный. Но сейчас он сильно нервничал, был раздосадован и озадачен, ибо оказался здесь вопреки своей воле. Его маслянистые глазки в последнее время сосредоточились на необыкновенно щедрой сумме в тридцать тысяч долларов, но эта агитация на местах грозила лишить его почти неотчуждаемого права на указанную сумму. Его нелегкое испытание происходило в просторном помещении с низким потолком, освещенном пятью сдвоенными газовыми рожками простой конструкции и украшенном плакатами спортивных состязаний, азартных игр, лотерейных розыгрышей и рекламой «Ассоциации развлечений и досуга Саймона Пински», в беспорядке расклеенных на давно не беленых стенах. Он стоял на низкой сцене в задней части зала, окруженный десятком более или менее надежных соратников и поверенных. Все они были в черных сюртуках или воскресных костюмах; все были хмурыми, нервными, с раскрасневшимися лицами, и все они опасались неприятностей. Мистер Пински на всякий случай пришел вооруженным. Речь мэра, в которой упоминалось о ружьях, веревках, барабанном бое, воинственных маршах и тому подобных вещах, получила широчайшую известность, и горожане были исполнены рвения устроить в Чикаго веселые выходные, где убийство одного-другого олдермена могло стать настоящим украшением праздника.
– Эй, Пински, – вопит кто-то из небольшой толпы незнакомых недружелюбных лиц. Это не митинг сторонников Пински, а пестрое сборище раздраженных горожан, намеренных хотя бы один раз настоять на принципе неподкупности народных избранников. Здесь есть даже женщины, местные прихожанки, несколько поборниц эмансипации и активисток из женского общества трезвости, учиняющих погромы в барах. Мистер Пински явился не по своей воле, ему угрожали расправой, если он не придет, в его собственном доме.
– Эй, Пински! Старый взяточник! Сколько ты надеешься заработать на транспортных концессиях? (Этот голос звучит из задних рядов.)
Мистер Пински дергается в сторону, как будто его ущипнули за шею:
– Человек, который называет меня взяточником – лжец! Я никогда в жизни не взял ни одного грязного доллара, и все избиратели четырнадцатого округа знают об этом.
Пятьсот человек, нестройным хором:
– Ха! Ха! Ха! Пински не брал ни доллара! Хо! Хо! Хо! Расскажи кому еще!
Мистер Пинки встает с раскрасневшимся лицом:
– Это правда! Почему я должен отчитываться перед толпой бездельников, которые пришли сюда, потому что газеты подстрекают оскорблять меня? Я работаю олдерменом уже шесть лет. Меня все знают.
Голос из толпы:
– Ты назвал нас бездельниками. Сам ты мошенник!
Другой голос, ссылаясь на заявление Пински о его известности:
– Все знают, не сомневайся!
Третий голос принадлежит маленькому костлявому водопроводчику в рабочей спецовке:
– Эй ты, старый взяточник! Как ты собираешься голосовать? За концессию или против нее? За или против?
Четвертый голос клерка из страховой компании:
– Да, за или против?
Мистер Пински снова встает, поскольку, нервничая, он то встает, то порывается встать, а потом садится обратно:
– У меня есть право на самостоятельное решение, верно? У меня есть право все обдумать. Что я за олдермен, если голосую бездумно? Конституция…
Республиканец, противник Пински, молодой клерк из юридической фирмы:
– К черту конституцию! Довольно красивых слов, Пински. Как вы собираетесь голосовать? За или против? Да или нет?
Голос из зала, это каменщик, противник Пински:
– Он не посмеет ответить. Готов поспорить, деньги этого ублюдка уже лежат у него в кармане.
Голос сзади, один из приспешников Пински, мощный ирландец с бойцовскими бицепсами:
– Не позволяй им запугать тебя, Саймон. Стой на своем. Мы здесь и не дадим тебя в обиду.
Пински, снова поднимаясь на ноги:
– Это просто возмутительно! Разве мне не позволено говорить то, что я думаю? У каждого вопроса есть две стороны. Я считаю, что бы газетчики ни говорили о Каупервуде…
Подмастерье плотника, читатель «Инкуайер»:
– Тебя подкупили, ворюга! Ты ходишь вокруг да около, чтобы спасти свою шкуру.
Костлявый водопроводчик:
– Да, ты жулик! Ты хочешь смотать удочки с тридцатью тысячами долларов в кармане – вот чего ты хочешь!
Мистер Пински, с вызовом, поддерживаемый голосами из задних рядов:
– Я хочу справедливости – вот чего я хочу. Я хочу иметь свое мнение. Конституция дает каждому право на свободное волеизъявление… даже мне. Я настаиваю, что у трамвайных компаний есть некоторые права, но и у людей тоже есть права.
Голос из зала:
– В чем состоят эти права?
Другой голос:
– Он не знает. Он не отличит народные права от лесопилки.
Третий голос:
– Или от стога сена.
Пински продолжает с еще большим напором, потому что его до сих пор не убили:
– Я говорю, что у людей есть права. Нужно сделать так, чтобы компании платили справедливые налоги. Но думаю, что эта двадцатилетняя концессия слишком короткая. Теперь по законопроекту Мирса они получают пятьдесят лет, поэтому в общем и целом…
Пятьсот человек, нестройным хором:
– Ха, послушайте этого вора! Ты грабитель! Ты взяточник! Вздернуть его! Хей-хо! Несите веревку!
Пински отступает в защитном кольце соратников, по мере того как отдельные граждане приближаются к нему с горящими глазами и стиснутыми кулаками:
– Подождите, друзья! Разве я не имею права закончить?
Одинокий голос:
– Мы покончим с тобой, ты уже труп!
Наступающий гражданин, бородатый поляк:
– Как ты будешь голосовать, а? Скажи нам! Как? А?
Второй гражданин, еврей:
– Ты мошенник. Ты надул меня, когда мы занимались бакалейным бизнесом.
Третий гражданин, швед с мелодичным голосом:
– Ответьте мне на один вопрос, мистер Пински. Большинство граждан четырнадцатого округа не хочет, чтобы вы голосовали за этот законопроект. Вы все равно проголосуете за него?
Пински колеблется.
Пятьсот человек:
– Хо! Посмотрите на этого негодяя! Он боится ответить. Он не знает, хочет ли сделать то, чего хотят его избиратели. Убить его! Размозжить ему башку!
Голос сзади:
– Не бойся Пински, мы с тобой!
Пински в ужасе оттого, что пятьсот человек могут броситься на сцену:
– Если люди не хотят, чтобы я это делал, разумеется, я не буду этого делать. С какой стати? Разве я не являюсь их представителем?
Голос из зала:
– Да, когда ты думаешь, что тебя сейчас распотрошат, как ватное чучело.
Другой голос:
– Ты даже своей матери честного слова не скажешь, ублюдок!
Пински:
– Если половина избирателей скажет мне, чтобы я этого не делал, я не буду этого делать.
Голос из зала:
– Мы найдем избирателей, которые тебе все скажут, как есть. До завтрашнего вечера мы найдем таких избирателей.
Двадцатишестилетний американец ирландского происхождения, газопроводчик, подступая к Пински:
– Если ты не проголосуешь как следует, мы тебя вздернем. Я сам помогу тянуть веревку.
Один из приспешников Пински:
– Эй, кто тут вякает? Мы тебя запомним. Один хороший пинок в нужное место, и считай, с тобой покончено.
Газопроводчик:
– Только не от тебя, красномордая шавка. Давай выйдем и разберемся.
В дело вмешиваются друзья спорщиков с обеих сторон. Собрание превращается в хаос. Пински выводят из зала в плотном кольце обороны под вопли, мяуканье, шипение и крики: «Взяточник! Вор! Грабитель!»
После того, как проект постановления был представлен в городском совете, в Чикаго происходило много таких драматических инцидентов.
На улицах, в избирательных округах и пригородах, даже в деловом центре города появились марширующие группы, зловещие временные объединения, возникшие из ниоткуда по призыву мэра, – целые роты незваных, непрошеных и невзрачных клерков, рабочих, мелких бизнесменов и горластых поборников религии и нравственности. По вечерам после работы они расхаживали взад-вперед, собирались в дешевых залах и партийных клубах и занимались муштрой. Ради чего? Ради того, чтобы промаршировать к городской ратуше в судьбоносный вечер понедельника, когда предписание о выдаче трамвайных концессий будет выдвинуто на окончательное рассмотрение, и потребовать от нераскаявшихся законодателей выполнения их долга. Каупервуд, однажды утром ехавший в свою контору по одной из надземных железных дорог, видел значки или бляшки, прикрепленные к лацканам пиджаков равнодушных горожан, сидевших за чтением газет и не подозревавших присутствия воплощенной силы и власти, которой они так боялись. На одном из этих значков была изображена виселица с болтавшейся петлей; другой был украшен гневным вопросом: «Будем ли мы ограблены?» На дорожных вывесках, оградах и глухих стенах были расклеены огромные плакаты.
УОЛДЕН Г. ЛУКАС против ВЗЯТОЧНИКОВ
Каждый гражданин Чикаго обязан прийти к городской ратуше
СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В ПОНЕДЕЛЬНИК, 12 ДЕКАБРЯ
и вечером каждого понедельника,
пока будет рассматриваться вопрос о трамвайных концессиях,
чтобы интересы нашего города были защищены
от ВЗЯТОЧНИЧЕСТВА.
Граждане, не спите! Одолейте взяточников!
Газеты пестрели взывающими заголовками; в клубах, концертных залах и церквях каждый вечер можно было слышать пламенные речи. Мужчины теперь напивались с боевой яростью участников великого состязания. Они не покорятся этому титану, который намерен сломить их дух! Они не позволят этому чудовищу сожрать себя! Его нужно заставить платить городу честный доход или путь убирается вон! Он не должен получить никаких пятидесятилетних концессий. Законопроект Мирса должен быть отклонен, а он должен смиренно предстать перед городским советом с чистыми руками. Ни один олдермен, который получит хотя бы доллар за свой голос, не может быть спокоен за свою жизнь.
Не стоит и говорить, что перед лицом такой устрашающей кампании лишь великое мужество позволило бы одержать победу. Олдермены были всего лишь людьми. Каупервуд вольно расхаживал среди них в зале комитета по транспортному сообщению и как мог старался объяснить правильность своего курса. Он ясно дал понять, что хотя и готов купить свои права, но рассматривает их как то, что ему причитается. В совете действовало правило бартера, и он соглашался с этим. Его непоколебимое и непобедимое мужество воодушевляло его сторонников, а мысль о тридцати тысячах долларов была подушкой безопасности. В то же время многие олдермены мрачно размышляли, что они будут делать потом и куда отправятся после того, как получат деньги.
Наконец настал вечер понедельника, который должен был стать заключительной пробой сил. Представьте себе большое, величественное сооружение из черного гранита, воздвигнутое с миллионными затратами и чем-то напоминающее фантасмагорическую архитектуру Древнего Египта. В нем находилась городская мэрия и окружной суд. По вечерам на четырех улицах вокруг него толпились тысячи людей. Для этой толпы Каупервуд стал грандиозной фигурой, баснословно богатый, с каменным сердцем, стальными нервами и зловещими намерениями – воплощением жестокой и коварной нечистой силы. Только в этот день «Кроникл», точно рассчитав время и обстоятельства, выпустила номер, где один разворот был целиком посвящен подробному, хотя и преувеличенному описанию дома Каупервуда в Нью-Йорке: его зимний сад с орхидеями, комнаты из розового мрамора, резьбы, позолоты. Сам Каупервуд был изображен восседающим в кресле-качалке, среди книг, сокровищ живописи и всевозможных грудами наваленных предметов искусства. Мысль автора намекала, что здесь он сибаритствует в окружении танцующих одалисок и в избытке предается порокам и наслаждениям.
В этот самый час члены городского совета собирались в зале заседаний, как стая голодных и наглых волков, оказавшихся под одной крышей. Просторный зал с высокими окнами вдоль южной стены, с потолка свисала массивная бронзовая люстра с хрустальными подвесками. Шестьдесят шесть мест олдерменов располагались полукругом; панели из черного дуба были покрыты резьбой и отполированы до блеска; серовато-синие стены были украшены золотистыми арабесками, и все это придавало заседаниям атмосферу достоинства и величия. Над головой спикера находился громадный портрет маслом, изображавший бывшего мэра, плохо написанный, пыльный, но внушительный. Размер и форма помещения создавали резонанс, когда выступал оратор. Сегодня вечером за закрытыми окнами можно было слышать отдаленный бой барабанов и топот марширующих ног. В вестибюле перед дверью зала заседаний собралась толпа – не менее тысячи человек с палками, веревками, барабанами и волынками, которые время от времени заводили «Славься, Колумбия, счастливая земля», «Тебя воспеваю, родная страна» и «Дикси». Олдермен Шламбом, затюканный чуть ли не до полуобморочного состояния, проследовал к дверям зала в сопровождении трехсот сограждан, которые ласково предупредили его, что будут ожидать его выхода обратно. Это произвело на него самое серьезное впечатление.
– Что это? – поинтересовался он у своего соседа и ближайшего коллеги, олдермена Гэйвгана, когда оказался в безопасности и занял свое место. – Свободная страна?
– Без понятия, – устало ответил его соотечественник. – Никогда еще не видел такой банды, что орудует в моем двадцатом округе. Боже ты мой! Человеку здесь уже свое имя нельзя назвать своим. Теперь всем заправляют газеты и говорят, кому что делать.
Олдермен Пински совещался в углу с олдерменом Хоркорном; лица у обоих были кислыми.
– Вот что я скажу, Джо, – обратился Пински к своему коллеге. – Этот Лукас разбередил народ до предела. Вчера вечером я не поехал домой, поскольку не хотел, чтобы эти типы последовали за мной. Мы с женой переночевали в центре, но один из наших ребят недавно был здесь и сообщил, что уже к шести вечера вокруг моего дома собралась толпа человек в пятьсот. Что думаешь об этом?
– У меня то же самое. Я не очень-то верю в эту затею с линчеванием, но кто знает? Не думаю, что полицейские хоть как-то помогут нам. Это невиданное безобразие. Каупервуд выступил со справедливым предложением. Что с ними стряслось, в конце-то концов?
Снаружи донеслись звуки импровизированного оркестра, игравшего «Марш через Джорджию». В это время в зал вошли олдермены Зайнер, Кнудсон, Ривера, Роджерс, Тирнан и Керриган. Из новоприбывших, пожалуй, только Тирнан и Керриган сохраняли невозмутимость. Вид улиц, забитых людьми с факелами, которые украсили себя значками с виселицами, оставлял довольно серьезное впечатление.
– Вот что я тебе скажу, Пат, – молвил Улыбчивый Майк, когда они наконец протолкались к двери через толпу глумливых горожан. – На море нынче непокойно, а? Как думаешь?
– К черту их всех! – раздраженно отозвался Керриган, сердитый и решительный. – Они не управляют мной или моим округом. Я, мать их так, голосую, как хочу.
– Присоединяюсь, – сказал Тирнан и мужественно выпятил грудь. – То же самое относится ко мне. Но там становится жарковато, правда?
– Им никогда не сделать из меня труса, – ответил Керриган, заподозривший, что его товарищ по оружию мог пасть духом.
– Из меня тоже, – подтвердил Улыбчивый Майк.
Затем появился мэр в сопровождении небольшого оркестра из волынок и барабанов, наяривавшего «Привет вождю», как при встрече президента США. Он поднялся на трибуну под приветственные крики горожан, доносившиеся снаружи. В галерке наверху столпились избранные наблюдатели от народа. Когда тот или иной олдермен поднимал голову, видел море недружелюбных лиц, обращенных к нему.
– На друзей мэра нужно смотреть снизу вверх, – шепнул один олдермен другому с язвительной усмешкой.
Начались мелкие препирательства, как обычно бывало при обсуждении незначительных вопросов. Обитатели галерки получили возможность отпускать комментарии по поводу членов городского совета, делая замечания в адрес той или иной местной знаменитости.
– Это Джонни Доулинг – вон тот здоровенный блондин с круглой головой. А там Пински, глянь-ка на этого крысеныша! А это Керриган. Крепче держись за свой изумруд, Пат; у тебя не будет шансов разжиться взяткой сегодня вечером! Сегодня ты не примешь никакое постановление.
Олдермен Винклер, сторонник Каупервуда:
– С разрешения уважаемого председателя, следует предпринять меры для восстановления порядка на галерке, чтобы слушания могли проходить без помех. Мне представляется возмутительным, что при рассмотрении такого вопроса, когда интересы народа требуют самого пристального внимания…
Голос с галерки:
– Интересы народа!
Другой голос:
– Садись на место! Тебя подкупили!
Олдермен Винклер:
– С разрешения уважаемого председателя…
Мэр:
– Я прошу публику на галерке сохранять тишину для рассмотрения данного вопроса.
Аплодисменты; галерка погружается в молчание.
Олдермен Балленберг, крупный, загорелый, цветущий мужчина, сторонник Каупервуда:
– Прежде чем представить на рассмотрение совета постановление, которое носит мое имя, я прошу разрешения сделать одно заявление. Когда я внес проект этого постановления на прошлой неделе, то сказал…
Голос с галерки:
– Мы знаем, что ты сказал!
Олдермен Балленберг:
– Я сказал, что сделал это не по своей инициативе. Хочу объяснить, что я сделал это по просьбе ряда джентльменов, которые с тех пор выступали перед членами комитета, который теперь предлагает это постановление…
Голос с галерки:
– Довольно, Балленберг. Мы знаем, по чьей просьбе ты внес это постановление. Ты сказал, что мог сказать.
Олдермен Балленберг:
– С разрешения уважаемого председателя…
Голос с галерки:
– Садись, Балленберг. Дай возможность высказаться какому-нибудь другому взяточнику.
Мэр:
– Господа на галерке, прошу не перебивать выступающих.
Олдермен Хрванек, вскакивая на ноги:
– Это возмутительно! Галерка набита людьми, которые явились сюда, чтобы угрожать нам и оскорблять нас. Речь идет о крупнейшей публичной корпорации, которая долгие годы обслуживала этот город и делала это хорошо. А когда она обращается в городской совет с разумным предложением, мы даже не в состоянии нормально обсудить его. Мэр набивает галерку своими приспешниками, а газеты будоражат людей, которые тысячами приходят сюда и пытаются запугать нас. Я, например…
Голос с галерки:
– В чем дело, Билли? Ты еще не получил свои деньги?
Олдермен Хрванек, американец польского происхождения с интеллигентной, артистичной внешностью, потрясает кулаком в сторону галерки:
– Спускайся сюда и повтори это, трус!
Хор из пятидесяти голосов:
– Крысы!
– Билли, отрасти крылья и лети сюда!
Олдермен Тирнан поднимается на ноги:
– Мистер мэр, вы не думаете, что с нас достаточно этого безобразия?
Голос с галерки:
– Поглядите-ка, кто здесь. Разве это не Улыбчивый Майк?
Другой голос:
– Сколько денег ты рассчитываешь получить, Майк?
Олдермен Тирнан, повернувшись к галерке:
– Я хочу сказать, что могу отделать любого, кто соизволит спуститься сюда и поговорить со мной лицом к лицу. Я не боюсь веревок и пистолетов. Эти корпорации все сделали для города…
Голос с галерки:
– Ой-ой-ой!
Олдермен Тирнан:
– Если бы не трамвайные компании, то у нас не было бы никакого города.
Десять голосов с галерки:
– Ой-ой-ой!
Олдермен Тирнан храбро:
– У меня есть собственное мнение, в отличие у других.
Голос с галерки:
– Я бы так не сказал.
Олдермен Тирнан:
– Я говорю о компенсации за привилегии, которые мы собираемся предоставить.
Голос с галерки:
– Ты говоришь о своем кармане.
Олдермен Тирнан:
– Я и гроша ломаного не дам за этих дешевых прохвостов и трусов на галерке. Я скажу, что с этими корпорациями нужно обойтись по-справедливому. Они помогли обустроить город.
Хор из пятидесяти голосов:
– Ой-ой-ой!
– Ты хочешь, чтобы с тобой обошлись по-справедливому – вот чего ты хочешь!
– Голосуй по-справедливому сегодня вечером, не то пожалеешь!
К этому времени многие олдермены, за исключением самых мужественных и закаленных, были более или менее напуганы столь жарким оборотом событий. Битва с галеркой, а тем более с толпой на улице не предвещала ничего хорошего для них. Над ними восседал мэр, а перед ними находились репортеры, стенографировавшие каждую фразу и каждое слово.
– Не знаю, что мы можем поделать, – обратился олдермен Пински к своему соседу, олдермену Хрванеку. – У меня такое впечатление, что мы с таким же успехом можем и не пытаться ничего сделать.
В этот момент слово взял олдермен Джиллеран, невысокого роста, бледный, интеллигентный, настроенный против Каупервуда. По предварительной договоренности с мэром он был должен произвести вторую (и, как оказалось, последнюю) пробу сил по данному вопросу.
– С разрешения уважаемого председателя, – произнес он, – я предлагаю, чтобы текущее голосование по предписанию Балленберга о пятидесятилетних концессиях было отложено, а документ был передан из комитета по благоустройству улиц и площадей в комитет городской ратуши.
Этот комитет до сих пор считался членами совета незначительным. Его основные функции заключались в придумывании названий для новых улиц и определении рабочего графика обслуживающего персонала мэрии. Там не было ни привилегий, ни взяток. В духе демонстративного пренебрежения при организации нынешней сессии все сторонники мэра – реформаторы, которым нельзя было доверять, – отправлены в состав этого комитета. Теперь предлагалось вырвать предписание из дружественных руки и отправить его туда, откуда он со всей очевидностью уже никогда не вернется. Настало время великого испытания.
Олдермен Хоберкорн, спикер фракции Каупервуда, наиболее компетентный в парламентских процедурах:
– Голосование не может быть отложено.
Начинается долгое процедурное объяснение среди свиста и шиканья.
Голос с галерки:
– Сколько ты получил?
Другой голос:
– Ты всю свою жизнь был взяточником.
Олдермен Хоберкорн, повернувшись к галерке с вызывающим видом:
– Вы пришли сюда запугивать нас, но вам этого не удастся. На вас не стоит обращать внимание.
Голос с галерки:
– Ты слышишь бой барабанов?
Другой голос:
– Проголосуй неправильно, Хоберкорн, и тогда посмотрим. Мы тебя знаем.
Олдермен Тирнан (про себя):
– Дела принимают дурной оборот не так ли?
Мэр:
– Возражение отклоняется как недостаточно обоснованное.
Олдермен Гилгер поднимается с озадаченным видом:
– Мы что же, теперь голосуем за резолюцию Джиллерана?
Голос с галерки:
– Можешь не сомневаться, голосуй как надо.
Мэр:
– Да. Секретарь огласит список в алфавитном порядке.
Секретарь начинает называть фамилии членов совета для голосования.
– Альтваст?
Олдермен Альтваст, сторонник Каупервуда, терзаемый страхом:
– За.
Олдермен Тирнан, обращаясь к олдермену Керригану:
– Итак, один младенец утонул.
Олдермен Керриган:
– Точно.
Секретарь:
– Балленберг (от самый, кто вынес постановление на голосование).
– Я за.
Олдермен Тирнан:
– Выходит, Балленберг оказался слабаком?
Олдермен Керриган:
– Похоже на то.
– Кенна?
– За.
– Фогерти?
– За.
Олдермен Тирнан, нервно:
– И Фогерти туда же!
– Хрванек?
– За!
Олдермен Тирнан:
– И Хрванек!
Олдермен Керриган (о мужестве своих коллег):
– Они уже напустили в штаны.
Ровно через полторы минуты голосование завершилось, и Каупервуд проиграл: 45 голосов против 21. Было ясно, что постановление о концессиях уже не удастся воскресить.