После известия о том, что Суонсон отказался подписать законопроект и что у законодательного собрания не хватило мужества для преодоления его вето, Шрайхарт и Хэнд удовлетворенно потирали руки.

– Ну вот, Хосмер, – сказал Шрайхарт на следующий день, когда они встретились в своем любимом клубе «Юнион», – похоже, мы достигли некоторого прогресса, не так ли? Нашему другу не удалось провернуть свой маленький фокус, верно?

Он торжествующе улыбнулся своему грузному угрюмому коллеге.

– Да, на этот раз. Интересно, что он предпримет в дальнейшем.

– Не знаю, что он может предпринять. Он хорошо понимает, что не может получить концессии без компромисса, который съест его прибыль, а если это случится, он не сможет продать акции «Союзной транспортной компании». Эта законодательная махинация должна была обойтись ему в триста тысяч долларов, и чего он добился? Новые сенаторы от штата, если я не сильно заблуждаюсь, будут опасаться всего, что хоть как-то связано с ним. Крайне маловероятно, что кто-то из политиков в Спрингфилде рискнет снова попасть под огонь прессы.

Шрайхарт чувствовался себя необыкновенно могущественным. Еще бы, ведь его теория о газетной огласке как о панацее от всех бед доказала свою эффективность. Хэнд, более угрюмый и отзывчивый на неопределенность в мелочах, чувствующий подводные течения, питавшие и размывавшие почву под ногами, был доволен, но не уверен в окончательном успехе.

Когда Каупервуд мысленно возвращался к своей жизни в Нью-Йорке, он все более остро ощущал тщетность попыток ввести Эйлин в светское общество. «В чем смысл?» – часто спрашивал он себя, когда размышлял о ее желаниях, мыслях и планах, сравнивая с природным вкусом, грацией и изысканностью такой женщины, как Бернис. Он был убежден, что при желании Бернис сможет искусно сгладить все нелепые общественные антипатии, которые пока что осаждали его. Он часто напоминал себе, что это женская игра, где победа недостижима до тех пор, пока он не получит ту самую женщину.

Между тем Эйлин, смотревшая на положение вещей со своей точки зрения и озадаченная бесполезностью чистого богатства без какого-либо положения в обществе, не желала отказываться от своих мечтаний. Она снова и снова задавалась вопросом, что именно составляет разницу между одними и другими женщинами. Этот вопрос требовал ответа, но она не знала его. Она по-прежнему была очень хороша собой и мастерски владела искусством наряжаться и выбирать украшения на свой вкус и манер. Газеты подняли такую шумиху в связи с прибытием мультимиллионера с Запада и дворцом, который он строил, что даже торговцы, мелкие клерки и мальчишки-коридорные слышали ее имя. Почти неизменно, когда ей приходилось называть его в разных заведениях, ее встречал легкий трепет узнавания, быстрые оценивающие взгляды, шепотки и даже открытые комментарии. Это было уже кое-что. Но насколько более высокими и недосягаемыми были те высшие сферы социального господства, обитатели которых были совершенно равнодушны к людской молве! Как она может попасть туда? Судя по тому, что Каупервуд говорил в Чикаго, она воображала, что, когда они официально поселятся в Нью-Йорке, он попытается как-то упорядочить свою жизнь, уменьшит свои любовные похождения и создаст иллюзию мира и согласия. Но когда они наконец поселились там, она заметила, что он гораздо больше озабочен своими политическими и финансовыми проблемами в Иллинойсе и пополнением своей художественной коллекции, нежели тем, что происходит в новом доме или могло бы там происходить при его деятельном участии. Как и в былые дни, она постоянно ломала голову над его неожиданными появлениями и исчезновениями. Но что бы она ни решила и как бы она ни возмущалась, тайно или открыто, она не могла избавиться от болезненной тяги к Каупервуду, от неодолимого соблазна, окружавшего и питавшего его разум и дух, более великий, чем любой другой, который она знала. С его стороны не было ни почтения, ни добродетельности, ни милосердия, ни сочувствия – лишь любезная, небрежная, невозмутимая снисходительность и ощущение творческой, созидательной красоты, которое переливалось радужными утренними красками, танцевало и ускользало, унесенное ветром необходимости над суровым морем обстоятельств. Жизнь, даже в самых темных и тягостных ее проявлениях как будто не могла омрачить его душу. Предаваясь тяжким раздумьям и праздно гуляя по чудесному дворцу, который он задумал и построил, Эйлин могла видеть его внутренний мир. Серебряный фонтан во внутреннем дворе с орхидеями, персиковые прожилки на розовом мраморе, стройное и гармоничное великолепие его художественных коллекций – все это было его частью, выражало богатство его души. Как горько было думать, что после всех прожитых лет она не подчинила его себе, не удержала его золотыми, но прочными как сталь нитями любви и привязанности у своих ног! Думать о том, что он больше не будет рабом желания, покорно бредущим за колесницей ее физического и духовного господства! Но она не могла опустить руки и сдаться.

К этому времени с помощью бесконечного терпения и стоического пренебрежения к собственным душевным мукам, Каупервуду удалось восстановить хотя бы временное деловое соглашение с семьей Картер. Для миссис Картер он по-прежнему оставался светлым ангелом, ниспосланным небесами. В сущности, она со слезами на глазах ходатайствовала за Каупервуда, ручаясь в его бескорыстии и указывая на его неизменную щедрость. С другой стороны, Бернис разрывалась между стремлением к собственной значимости, роскоши и власти и желанием соответствовать общепринятым моральным нормам. Каупервуд был женат, а поскольку теперь она знала о его чувствах к ней, его деньги казались нечистыми. Она долго размышляла о его отношениях с Эйлин и о сути различий между ними, и часто гадала, почему она и ее мать не были представлены этой женщине. Какой женщиной была эта миссис Каупервуд? Помимо общих сведений, Каупервуд никогда не упоминал о ней. Бернис начала подумывать, как бы познакомиться с ней или хотя бы посмотреть на нее, не привлекая излишнего внимания, но случилось так, что однажды ее любопытство было случайно удовлетворено. Она находилась в опере с друзьями, и сосед легко толкнул ее под локоть.

– Вы обратили внимание на даму в белом шелковом платье с зеленой кружевной шалью в девятой ложе?

– Да. – Бернис подняла свой театральный бинокль.

– Это миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд, жена миллионера из Чикаго. Они только что построили роскошный дом на Шестьдесят Восьмой улице. Полагаю, он снимает эту ложу для себя.

Бернис едва не вздрогнула, но совладала с собой, окинув женщину равнодушным взглядом. Немного спустя она аккуратно навела бинокль на резкость и изучила миссис Каупервуд. Она с любопытством отметила, что цвет волос Эйлин напоминал ее собственный, хотя они были более медно-рыжего оттенка. Она рассмотрела ее глаза, которые были слегка опухшими, гладкие щеки и полные губы, немного огрубевшие от алкоголя. Бернис пришла к выводу, что Эйлин хороша собой – красива и привлекательна в физическом смысле, хотя и гораздо старше ее. Только ли ее возраст был причиной отчуждения Каупервуда, или между ними существуют какие-то глубоко укорененные духовные различия? Очевидно, что миссис Каупервуд было далеко за сорок, но этот факт не принес Бернис никакого удовлетворения или ощущения собственного преимущества. На самом деле это было ей безразлично. Но ей пришло в голову, что женщина, за которой она наблюдает, судя по всему, отдала Каупервуду лучшие годы своей жизни, блистательные годы своей юности. А теперь он устал от нее! В уголках глаз и краешках губ Эйлин залегли небольшие, тщательно припудренные морщинки. В то же время она выглядела неестественно веселой, игривой и избалованной. Рядом с ней находились двое мужчин. Одним из них был известный актер, зловещего вида красавец с подпорченной репутацией, а другим – молодой выскочка без роду и племени. Оба они были не знакомы Бернис. О них рассказал ее спутник, говорливый юноша, сплетничающий о местной богеме.

– Я слышал, что она производит фурор среди богемы, – заметил он. – Если она надеется войти в общество, то выбрала плохой путь для начала.

– А вам известно, на что она надеется?

– Ну, все обычные признаки налицо: ложа в опере, дом на Пятой авеню.

Наблюдение за Эйлин немного озадачило Бернис и нарушило ее душевное спокойствие. Она ощущала свое огромное превосходство. Ее душа как будто парила над равниной, где обитала Эйлин. Характер эскорта миссис Каупервуд указывал на грубую ошибку и неразборчивость в знакомствах. В силу своего высокого и заслуженного положения, Каупервуд, несомненно, должен быть недоволен этим обстоятельством. Его жена не шагала в ногу с ним или, вернее, безнадежно отставала от его стремительного полета, а не летела перед ним, как крылатая богиня победы. Бернис подумала, что если бы она имела дело с таким человеком, то он бы никогда не узнал бы ее до конца, и ему оставалось бы лишь дивиться и теряться в догадках. Гримаса беспокойства и разочарования никогда не исказили бы ее лицо. Она бы строила планы и мечтала; она бы таилась и ускользала от него. Он бы ходил за ней как зачарованный.

Впрочем, сама она в двадцать два года была незамужней женщиной; ее положение было ненадежным, и сама почва, по которой она ходила, была предательски зыбкой. Брэксмор знал об этом, и Билс Чэдси, и Каупервуд. Как минимум трое или четверо ее знакомых должны были находиться в «Уолдорфе» в тот роковой вечер. Как скоро все остальные узнают об этом? Она старалась избегать общества матери, Каупервуда и мыслей о своем положении в целом, охотно принимая предложения погостить у знакомых и пытаясь выяснить свои возможности на рынке живописи. Она задумала и написала несколько картин, которые затем отнесла к маршанам. Ее работы были утонченными, прихотливыми и умозрительными: снежный пейзаж с алыми краями; задумчивый тяжеловесный сатир, словно отлитый из чугуна, взирающий на мглистую долину; Мефистофель, с ухмылкой подглядывающий за коленопреклоненной Маргаритой; голландский интерьер, навеянный встречей с миссис Бэтджер, и разнообразные танцующие фигуры. Флегматичные маршаны с кислыми физиономиями признавали некоторую одаренность, но оправдывались вялыми продажами. Новичков много, а живопись вечна. Разумеется, если она будет продолжать в том же духе, они могут посмотреть другие ее вещи. После этого мысли Бернис обратились к танцу.

Танец как искусство импровизации тогда только появился в Америке, когда некая Алтея Бейкер произвела небольшой фурор в обществе своими танцевальными пантомимами. Бернис задумала свою серию танцев с целью превзойти эту женщину или хотя бы разделить ее успех. Один из них назывался «Ужас»: нимфа танцует в весеннем лесу, но затем фавн преследует ее. Другой танец под названием «Павлин» был фантазией, изображавшей горделивую самовлюбленность, а «Весталка» была танцевальным этюдом на тему древнеримского храмового культа. Проведя довольно много времени в Поконо, где Бернис разрабатывала костюмы и позы, она в конце концов намекнула на свой план миссис Бэтджер и заявила, что с удовольствием попробует реализовать свои артистические способности, которые могут стать средством зарабатыванием на жизнь.

– Что ты такое говоришь, Беви! – воскликнула миссис Бэтджер. – И это с твоими-то возможностями! Выйди сначала замуж, а потом танцуй на здоровье. Так ты сможешь привлечь к себе определенное внимание.

– Из-за муженька? Как смешно! И за кого же вы предлагаете поскорее выйти замуж?

– Ну, если речь идет об этом… – протянула миссис Бэтджер с легкой укоризной в голосе, думая о Килмере Дельмо. – Но определенно, ты не можешь так сильно нуждаться в средствах. Если ты займешься профессиональными танцами, пожалуй, мне придется отказать тебе от дома, особенно если другие это сделают.

Она улыбнулась нежнейшей, благоразумнейшей улыбкой. Миссис Бэтджер почти всегда сопровождала свои предположения легким хмыканьем и покашливанием. Бернис убедилась, что сам факт этого разговора немного изменил отношение к ней. В мире миссис Бэтджер бедность была опасной темой. Одно лишь упоминание о ней вызывало ужас, как будто бедность была равнозначна фатальной ошибке или смертному греху. Бернис заподозрила, что другие перепугаются еще больше.

Впрочем, после этого разговора она предприняла робкую попытку знакомства с возможностью театральных ангажементов. Это был чрезвычайно неприятный эксперимент. Грязь и вонь в переполненных студиях, наглые, развязные театральные продюсеры, молодые соискатели и прочие обитатели этого притворного мира! Грубость! Бесстыдство! Плотские страсти! Она словно попала на скотобойню, и это ненадолго испугало ее. Откуда здесь взяться утонченности и деликатности? Как можно подняться над другими и сохранить достоинство в этом мире?

Каупервуд сделал очередной ход, выступив с предложением купить для них дом на Парк-Авеню, где Бернис могла бы устраивать светские приемы, а он сам иногда мог бы появляться в качестве гостя. Миссис Картер, обожавшая комфорт, с радостью приветствовала эту идею, обещавшую ей прочную финансовую стабильность на будущее.

– Я хорошо понимаю вас, Фрэнк, – заявила она. – Я знаю, что вам нужно какое-то место, где вы могли бы чувствовать себя как дома. Вся трудность заключается в Беви. С тех пор как этот убогий мужлан высказал нелепые обвинения в мой адрес, я вообще не могу по-настоящему поговорить с ней. Она не хочет делать ничего, что я предлагаю. Вы имеете на нее куда большее влияние, чем я. Если вы втолкуете ей, что к чему, все может получиться.

Каупервуд мгновенно увидел возможность для себя. Крайне довольный этим признанием слабости со стороны матери, он обратился к Бернис по своему обычному методу – исподволь подталкивать к нужному решению.

– Знаете, Беви, – сказал он однажды днем, когда застал ее одну. – Я тут гадал, не будет ли лучше приобрести для вас и вашей матери большой дом в Нью-Йорке, где вы с ней могли бы устраивать приемы на широкую ногу. Поскольку мне не нужно тратить деньги на себя, я могу потратить это на кого-то, кто найдет им достойное применение. Вы можете обозначить меня как дядюшку, кузена вашего отца или как-нибудь в этом роде, – легкомысленно добавил он.

Бернис, ясно увидевшая расставленную для нее ловушку, была ошарашена. Она не могла не думать, что новый дом, особенно если он будет красиво обставлен, будет превосходной находкой. Она давно заметила, что светские люди любят постоянные и благоустроенные жилища. Какие приемы она могла бы устраивать, если бы только прошлое ее матери не лежало на ней тяжким бременем! Это было похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи», расписанную позолоченными миниатюрами. И Каупервуд всегда был таким дипломатичным. Его руки были такими изящными и сильными.

– Полагаю, дом, о котором вы говорите, сделает наш долг невозместимым, – с иронией заметила она с печальным жестом.

Каупервуд понял, что своим живым умом она сразу уловила смысл его намерений, и поморщился. И если бы только она уступила его силе, каждый доллар его огромного состояния был бы смиренно сложен к ее ногам. Она могла велеть ему уйти, и тогда бы он ушел; она могла велеть ему вернуться, и тогда бы он вернулся.

– Бернис, – сказал он и встал. – Я знаю, о чем вы думаете. Вы предполагаете, что таким образом я пытаюсь достичь собственных интересов, но это не так. Я не стану компрометировать вас за все сокровища Индии. Я объяснил вам мою позицию. Все, что я имею, принадлежит вам, по вашему выбору и на любом основании, какое вы сочтете нужным. Я не имею будущего без вас, никакого будущего. Кроме искусства. Я не ожидаю, что вы выйдете за меня замуж. Возьмите все, что у меня есть. Пусть высший свет склонится у ваших ног. Не думайте, что я когда-либо соберусь взыскать этот долг. Этого не будет. Я хочу, чтобы все это было вашим. Просто ответьте мне на один вопрос; другого не понадобится.

– Да?

– Если бы я сейчас был холост, а вы не были бы замужем или влюблены, то у меня были бы какие-то шансы?

Его взгляд был умоляющим как никогда.

Бернис вздрогнула, сердито нахмурилась, а потом вдруг успокоилась.

– Давайте посмотрим, – сказала она, блестя глазами, легко тряхнув головой. – Вы не имеете права на такое предложение. Вы женаты и не похоже, что собираетесь разводиться. Почему я должна прозревать будущее?

Приняв равнодушный вид, она вышла из комнаты, а Каупервуд ненадолго задержался, чтобы подумать. В определенном смысле он одержал небольшую победу. Она бы полюбила его и вышла за него, если бы только…

Если бы только не Эйлин.

Теперь он более определенно и решительно возжелал обрести настоящую и полную свободу. Он чувствовал, что, если когда-либо хочет приобрести Бернис, должен убедить Эйлин в необходимости развестись с ним.