Законопроект по созданию общественной комиссии мог бы ipso facto, в силу самого факта, быть принят уже в конце текущей сессии законодательного собрания, если бы не оговорка о продлении концессий, да и то на шатком основании, что такое новшество в рабочих планах правительства штата может неприятно задеть некоторых предпринимателей. Кроме того, выгода для одной конкретной корпорации была слишком очевидной. Газетчики, которые, как мухи, слетались в залы сената в Спрингфилде, настороженные и преданные своим работодателям, быстро установили истинное положение вещей. На свете нет более хищных стервятников, чем газетчики. Эти негодяи кормились из рук подобострастных и жадных до сенсаций изданий и проникали не только на политические собрания, но и брали деньги от конкурентов, втирались в доверие к губернатору, шпионили за сенаторами и местными законодателями, обменивались друг с другом последними сплетнями. Кусочек новостей: слух, сонное видение, фантазия, – шепотом переданный от сенатора Смита сенатору Джонсу или делегатом Смитом делегату Джонсу и, в свою очередь, доверительно сообщенный Чарли Уайту из «Глоуб» или Эдди Бернсу из «Демократа», мог стать известным Роберту Хезлитту из «Пресс» или Гарри Эмондсу из «Транскрипт».

Тревожные сведения стали появляться одновременно в разных газетах, но никто не знал, где находится источник. Ни сенатор Смит, ни сенатор Джонс никому ничего не рассказывали. Ни Чарли Уайт, ни Эдди Бернс не слышали никаких секретов, поведанных на ухо. Но вот вам результат: новость попала в газеты, и разразилась дискуссия, запросы и противодействия. Никто ничего не знал, никто не был виноват, но игра началась, и с этих пор битва пошла с открытым забралом.

Теперь рассмотрим фигуру губернатора, который в те дни стоял во главе законодательного собрания в Спрингфилде. Он был высоким, смуглым, сухопарым человеком, который, в силу довольно угрюмого и меланхоличного склада характера, имел неоднозначную и местами печальную карьеру. Родившийся в Швеции, он был ребенком привезен в Америку и вынужден был пробиваться наверх через тяжелые жернова нищеты, годы юридической практики и муниципальной службы, где он снискал расположение чикагских шведов, граничившее с обожанием. Он был городским налоговым инспектором, землемером, окружным прокурором и еще шесть – восемь лет окружным судьей на выездных сессиях. На всех этих должностях он поступал правильно, с его точки зрения, и вел честную игру; такие качества были милы идеалистам. Честный человек, сочувствующий невзгодам бедноты, в качестве выездного судьи и окружного прокурора он принимал решения, сделавшие его весьма непопулярным среди богатых и влиятельных людей. Это были решения по делам об ущербе для общества, о подлоге и мошенничестве со стороны железнодорожных корпораций, связанные с правами на собственность, – сортировочные пункты, набережные и склады, на которые они не имели законных требований. В то же время обыватели, читавшие в газетах о его деятельности и слышавшие его речи на различных мероприятиях, прониклись к нему большой симпатией. Он был довольно мягкосердечным, хотя и вспыльчивым человеком, блестящим оратором, умевшим заражать людей своим энтузиазмом. Кроме того, он любил женщин – факт, доступный пониманию изголодавшихся по сексу безыскусных интеллектуалов того времени, – к стыду той лживой эпохи, когда идеалистическая догма представляла в ложном свете величайшее человеческое желание, самую великую скорбь и великую радость. Все эти обстоятельства настроили против него закоснелых консерваторов, считавших его опасным человеком. В то же время благодаря старательной экономии и разумным инвестициям он приобрел неплохое состояние. Однако недавно, поддавшись всеобщему увлечению небоскребами, он вложил значительную часть своих активов в плохо спроектированное и не приносившее дохода офисное здание. Из-за этой ошибки ему грозила финансовая катастрофа. Уже сейчас ему приходилось стучаться в двери крупных страховых компаний с просьбой о содействии.

Этот человек, наряду с группой враждебно настроенных финансистов и оголтелой газетной кампанией, представлял одну из главных препятствий для планов Каупервуда по созданию общественной комиссии. Газетчики, не замедлившие уловить истинную суть этого плана, кричали о неслыханной афере, чтобы подстегнуть раздражение читателей. В конторах Шрайхарта, Арнила, Хэнда и Меррилла, в других финансовых центрах ломали голову над сложившейся ситуацией, пока не пришли к хитроумному решению.

– Вы понимаете, что он затевает, Хосмер? – поинтересовался Шрайхарт у Хэнда. – Он хочет навсегда закрепиться здесь, в Чикаго. При нынешнем положении вещей мы не можем обратиться в городской совет и попросить концессию сроком более чем на двадцать лет, что противоречит законодательству штата, и он не сможет этого сделать в течение трех или четырех лет. Срок его концессий истекает еще не скоро. Он понимает, что к тому времени, когда сроки истекут, мы повернем общественное мнение против него так, что никакой совет, даже самый продажный, не осмелится предоставить ему желаемое без солидной компенсации для города. Если он согласится на компенсацию, это разрушит его замысел о продаже шестипроцентных акций «Союзной транспортной компании» на двести миллионов долларов. Рынок просто не поддержит его. Он не сможет выплатить двадцать процентов городу, провести обмен акций и платить по шесть процентов в год на двести миллионов долларов. Все знают об этом. Да, он придумал чудесную схему, позволяющую ему сорвать куш в сто миллионов только в результате обмена. Так вот, этому не бывать! Мы заставим газетчиков задушить на корню его законодательную инициативу. Когда он обратится в местный совет, ему придется заплатить от двадцати до тридцати процентов от дохода с его городских дорог. Ему придется обеспечить бесплатную пересадку с каждой из его линий на любую другую. Тогда мы получим его на блюдечке. Мне не нравится раздувание этих социалистических идей, но тут ничего не поделаешь. Приходится это делать. Если мы когда-нибудь выгоним его, газеты замолчат, и публика обо всем забудет; по крайней мере, мы можем надеяться на это.

Тем временем до губернатора дошли слухи насчет «общака»; в те дни это словечко обозначало денежный фонд для подкупа коррумпированных законодателей. Человек немалого ума, не принимавший участие в финансовой боевой кампании против Каупервуда и не склонный поддаваться накалу обвинений против вышеупомянутого финансиста, он тем не менее глубоко задумался. В определенном смысле он смутно ощущал устремления Каупервуда. Обвинения в совращении женщин, часто выдвигаемые против трамвайного магната и шокировавшие узколобых консерваторов, ничуть не волновали его. Он сам чувствовал за мерной поступью поколений тайную магию Афродиты. Он понимал, что Каупервуд быстро продвигался вперед, напрягая силы и пользуясь любой лазейкой, сокрушая препятствия. Ему также было известно, что в настоящее время трамвайное сообщение в Чикаго значительно улучшилось. Обманет ли он доверие избирателей великого штата Иллинойс, если поддержит инициативу Каупервуда? Не окажется ли он под прицелом людей, которые выдвигают ярые обвинения в алчности, непомерном честолюбии и колоссальном эгоизме в противоположность бескорыстному христианскому идеалу и теории демократического управления?

Жизнь стремится к высотам драматизма, а потому в конфликте из-за материальных ценностей для творческой души на первое место всегда выходит концепция идеала. Именно поэтому вечно горят сигнальные костры Трои, грохочут конские копыта при Арбеле и гремят пушки при Ватерлоо. На кону стояли идеалы: мечты одного человека против высших устремлений города, государства, народа – и шатание демократии, ощупью пытающейся встать на ноги. В этом конфликте, происходившем на сцене еще недавно захолустного сельского штата, где мужчины были клоунами и невеждами, скрипачами на сельской ярмарке, с точки зрения губернатора, идеалы одного человека столкнулись с идеалами множества людей.

После напряженного размышления губернатор Суонсон решил наложить вето на законопроект. Каупервуд, как всегда неунывающий, верный своей логике и концепции личности, был настроен перевернуть все мешающее ему достичь победы и наконец взойти на трон, воздвигнутый собственными руками. Проведя свою инициативу через ряд законодательных комитетов, на каждом этапе попадавшего под огонь прессы, он отправил нескольких человек – местных законодателей и членов других корпораций – для встречи с губернатором, но Суонсон был непреклонен. Он просто не представлял, как может добросовестно одобрить этот законопроект. Однажды, когда он сидел в своем кабинете в Чикаго – в комнате, расположенной в том самом злополучном здании, которое угрожало ему разорением и было причиной его постоянной тревоги и уныния, – к нему пришел элегантный и обаятельный судья Диккеншитс, занимавший пост старшего советника в трамвайной компании Северного Чикаго. Огромного роста, с гладким холеным лицом и жестким, но располагающим взглядом, он слыл философом и резонером. Суонсон был наслышан о его делах и репутации, хотя они были едва знакомы.

– Как поживаете, губернатор? Очень рад снова видеть вас. Я узнал о вашем возвращении в Чикаго и прочитал в утренних газетах, что к вам поступил законопроект Саутхэка о создании общественной комиссии. Поэтому я решил заглянуть к вам и, если не возражаете, сказать несколько слов по этому поводу. Последний три недели я пытался добраться до Спрингфилда и немного побеседовать с вами, прежде чем вы примете то или иное решение. Вы не против, если я поинтересуюсь, решили ли вы заблокировать этот законопроект?

Бывший судья, от которого исходил тонкий запах парфюма, чисто выбритый и дружелюбно улыбавшийся, имел при себе черный портфель, который он поставил на пол рядом с собой.

– Да, судья, – ответил Суонсон. – Я практически решил наложить вето. Не вижу оснований для поддержки этой инициативы. Насколько я вижу, это подозрительный и несвоевременный законопроект.

Губернатор говорил с приятным шведским акцентом.

Последовало долгое, благодушное и почти философское обсуждение достоинств и недостатком сложившейся ситуации. Губернатор был усталым и немного рассеянным, но проявлял выдержку и был готов выслушать новые аргументы, с которыми он был уже хорошо ознакомлен. Разумеется, он знал, что Диккеншитс был советником в трамвайной компании Северного Чикаго.

– Я был рад услышать все, что вы пожелали мне сообщить, судья, – наконец сказал губернатор. – Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я не уделил этому вопросу серьезного внимания. Я в курсе почти всего, что происходит в Спрингфилде. Мистер Каупервуд – выдающийся человек, и у меня к нему не больше претензий, чем к двадцати другим организациям, которые действуют здесь в настоящее время. Мне известно, в чем состоят его трудности. Меня едва ли можно обвинить в симпатиях к его противникам, так как они определенно не испытывают ко мне никакой симпатии. Я даже не прислушиваюсь к тому, что пишут в газетах. Это вопрос веры в демократию, вопрос разницы идеалов между мной и многими другими людьми. Я еще не наложил вето на законопроект. Пока мне не предоставят более убедительных доказательств в пользу этой инициативы, я воздержусь подписывать.

– Губернатор, – сказал Диккеншитс, поднявшись со своего места. – Позвольте мне поблагодарить вас за оказанную любезность. Я буду последним, кто пожелает влиять на ваше мнение и оспаривать ваши намерения, важно честно и справедливо решить проблему концессий для развития городского транспорта без эмоций, публичных страстей, зависти, пустословия и всего прочего, направленного на противодействие усилиям мистера Каупервуда. Повторю: все дело в зависти. Его противники готовы пожертвовать справедливостью и честной игрой, лишь бы отстранить его от дел. Вот и все.

– Возможно, все это правда, – отозвался Суонсон. – Тем не менее здесь имеется и нечто иное, что вы как будто не замечаете или не хотите видеть – конституционное право людей на рассмотрение, обсуждение и переоценку контрактов в то время и таким образом, как это было предусмотрено условиями первоначальной концессии. То, что вы предлагаете, делает ничтожным и недействительным соглашение между обществом и трамвайными компаниями в то время, когда люди вправе ожидать подробного и свободного обсуждения этого вопроса, независимо от влияния и контроля законодательных органов штата. Заставить законодательное собрание под нажимом или с помощью иных средств вмешаться в этот процесс и повлиять на него я называю нечестной игрой. Предложения, которые содержатся в этом законопроекте, должны быть представлены на обсуждение на следующих выборах, кандидаты примут решение, которое сочтут справедливым. Вот как следует уладить этот вопрос: негоже вмешиваться в законодательство и влиять на сенаторов или покупать голоса, а потом ожидать, что я приму положительное решение и поставлю свою подпись.

Суонсон не повышал голос и не выказывал никакой антипатии к собеседнику. Он был тверд, спокоен и благожелателен.

Диккеншитс провел ладонью по широкому лбу с залысинами. Казалось, он что-то обдумывает какой-то аргумент или действие.

– Ну что же, губернатор, – наконец сказал он, – я хочу поблагодарить вас. Вы были чрезвычайно добры. Кстати, я вижу, тут у вас есть большой и вместительный сейф. – Он взял портфель, который принес с собой. – Я подумал, могу ли оставить его на день-другой под вашим присмотром? Там лежат кое-какие документы, которые мне не хочется возить с собой по сельским дорогами. Вы позволите ли мне запереть его в вашем сейфе и отдать попозже, когда я пришлю за ним?

– С удовольствием, – ответил губернатор.

Он взял портфель, положил в нижнее отделение сейфа, потому закрыл и запер дверь. Мужчины обменялись искренним рукопожатием. Губернатор вернулся к своим размышлением, а судья поспешил на улицу, где сел в первый же трамвай.

Около одиннадцати часов на следующее утро Суонсон по-прежнему работал в своем кабинете, снедаемый беспокойством и обдумывая какой-нибудь способ добыть сто тысяч долларов для оплаты процентов по займам, ремонтных работ и других выплат по содержанию офисного здания, не окупавшего понесенные расходы и истощавшего его средства. В этот момент дверь его офиса приоткрылась, и юный курьер протянул ему визитную карточку Ф. А. Каупервуда. Губернатор никогда не встречался с ним раньше. Вошел Каупервуд, свежий, оживленный, энергичный. Он сиял, как новенькая долларовая монета.

– Полагаю, вы губернатор Суонсон?

– Да, сэр.

Мужчины настороженно присмотрелись друг к другу.

– Я мистер Каупервуд. Мне хотелось сказать вам несколько слов. Я отниму у вас мало времени. Я не собираюсь настаивать на аргументах, уже представленных вам. Мне довольно того, что вам они хорошо известны.

– Да, вчера я поговорил с судьей Диккеншитсом.

– Совершенно верно, губернатор. Поскольку мне известно о состоянии ваших дел, позвольте обсудить с вами один вопрос. Я знаю, что вы относительно бедный человек; каждый доллар, который вы сейчас имеете, практически погребен в этом здании. Я знаю о двух местах, куда вы обращались с просьбой о займе в сто тысяч долларов и получили отказ, поскольку у вас недостаточно средств, не считая этого здания, которое уже заложено и перезаложено. Должно быть, вам известно, что люди, которые противостоят вам, сражаются и со мной. Меня считают жуликом, потому что я эгоистичен и амбициозен, как законченный материалист. Вы не жулик, но опасный человек, потому что вы идеалист. Независимо от того, заблокируете ли вы этот законопроект или нет, вас больше никогда не изберут губернатором Иллинойса, если люди, которые сражаются со мной, одержат верх, как они это сделали в борьбе с вами.

Взгляд темных глаз Суонсона был мрачен. Он согласно наклонил голову.

– Губернатор, сегодня я приехал сюда для того, чтобы подкупить вас, если это возможно. Я не согласен с вашими идеалами; в конечном счете, я не верю, что они будут работать. Я также убежден, что не верю в большинство вещей, в которые верите вы сами. По сравнению с другими людьми я симпатизирую и сочувствую вам. Я одолжу вам эти сто тысяч долларов, даже двести, триста или четыреста тысяч долларов, если вы пожелаете. Вы можете не возвращать мне ни одного доллара или вернете, если сможете. Поступайте, как вам удобно. В этом черном портфеле, который судья Диккеншитс вчера принес сюда и оставил в вашем сейфе, находится триста тысяч долларов наличными. Он не нашел в себе мужества упомянуть об этом. Подпишите этот законопроект и позвольте мне разгромить людей, которые стараются разгромить меня. Я поддержу вас в будущем любыми деньгами или влиянием, какие смогу обеспечить в любой политической борьбе, в какую вы пожелаете вступить на уровне штата или всей страны.

Глаза Каупервуда сияли, как у большой добродушной овчарки. В них был намек на глубокое сочувствие, понимание и даже на философское восприятие неописуемых вещей.

Суонсон привстал со своего места.

– Но вы же на самом деле не имеете в виду, что собираетесь открыто подкупить меня? – поинтересовался он. Несмотря на желание разразиться моральными наставлениями самого серьезного толка, он на мгновение осознал точку зрения собеседника. Они шли разными путями и в разные стороны, но во имя какой высшей цели?

– Мистер Каупервуд, – продолжал губернатор, и выражение его лица напоминало физиономию с одного из офортов Гойи. – Полагаю, мне следовало бы негодовать и возмущаться, но я не могу. Я понимаю вашу точку зрения. Мне очень жаль, но я не могу помочь ни вам, ни самому себе. Мои политические убеждения вынуждают меня наложить вето на этот законопроект; если я предам их, это будет моей политической кончиной. Наверное, меня больше не изберут на пост губернатора, но это тоже не имеет значения. Я мог бы воспользоваться вашими деньгами, но не буду этого делать. А теперь я хотел бы пожелать вам всего доброго.

Он медленно двинулся к сейфу, открыл его, достал портфель и положил на стол.

– Вы должны забрать это, – добавил он.

Двое мужчин какой-то момент с печальным любопытством смотрели друг на друга: один с тяжким грузом финансовой, политической и моральной ответственности на душе, другой с непоколебимой решимостью найти свой успех даже в поражении.

– Губернатор, – произнес Каупервуд самым искренним и спокойным тоном, – вы еще увидите другие выборы и другого губернатора, который подпишет этот или другой законопроект. Очевидно, что этого не произойдет в эту сессию, но так будет. Я еще не закончил, потому что мое дело честное и справедливое. После того, как вы заблокируете наш законопроект, приходите ко мне, и я одолжу вам сто тысяч долларов. Если пожелаете.

Каупервуд вышел из комнаты. Суонсон наложил вето на его законопроект. Известно, что впоследствии он занял сто тысяч долларов у Каупервуда, чтобы спастись от разорения.