Прошло некоторое время после того, как они поселились в новом доме, прежде чем Эйлин впервые обнаружила о существовании Бернис Флеминг. Она подозревала, что у мужа были связи с женщинами, о которых она подозревала: Стефани, миссис Хэнд, Флоренс Кокрейн или новые подруги, – но пока они не обнаруживали себя и не досаждали ей, она могла утешиться мыслью, что дела обстоят не так плохо. Пока Каупервуд был просто распутником, пока он переходил от одной женщины к другой, не попадаясь в силки никакой конкретной сирены, она могла не впадать в отчаяние. В конце концов она поймала его в свои сладостные сети и удерживала его, по ее мнению, целых десять лет – подвиг, на который не оказалась способной ни одна другая женщина до или после нее. Рите Сольберг удалось достигнуть временного успеха – ну что за сука! Ей была ненавистна даже мысль о Рите. Однако теперь Каупервуд старел. Настанет день, когда он будет довольствоваться малым. Если только он не найдет какую-то одну женщину, Цирцею, которая ослепит и поработит его на склоне лет, как она сама прежде это сделала, то все будет хорошо. В то же время она ежедневно находилась в ужасе перед открытием, которое вскоре последовало.

Однажды Эйлин вознамерилась нанести визит человеку, с которым ее познакомил Рис Грайер, скульптор из Чикаго. Она проезжала через Центральный парк в новом французском автомобиле, купленным для нее Каупервудом, чтобы она развлекалась, когда заметила на обочине другой автомобиль, похожий на ее собственный. Дело было после полудня, когда Каупервуд предположительно занимался делами на Уолл-стрит. Однако он находился здесь в обществе двух женщин, которых Эйлин не успела толком рассмотреть, когда проезжала мимо. Она велела шоферу остановиться и отъехать за кусты, откуда можно было вести наблюдение. Шофер, которого она не знала, копался под капотом новенького автомобиля. На траве неподалеку от него стоял Каупервуд и высокая, стройная девушка с рыжеватыми волосами, напоминавшими ее собственные. Выражение ее лица было отстраненным, поэтичным и слегка высокомерным. Эйлин не смогла рассмотреть, но не могла и отвести глаз от него. В салоне автомобиля сидела пожилая дама, в которой Эйлин сразу же распознала мать девушки. Кто они такие? Что Каупервуд делает в парке в этот час? Куда они собираются? С ужасной вспышкой ревности она увидела на лице Каупервуда улыбку, которую хорошо знала. Как часто она видела эту улыбку в былые годы! Оставаясь незамеченной, она велела своему водителю следовать на безопасном расстоянии за этим автомобилем, который вскоре тронулся с места. Она увидела, как Каупервуд вместе с дамами вышел из машины у одного из гранд-отелей, и последовала за ними в зал ресторана, где, укрывшись за ширмой, получила возможность незамеченной наблюдать за ними. Она впитывала каждую черту лица Бернис: изящно очерченный подбородок, ясные синие глаза, безупречно прямой нос и рыжевато-каштановые волосы. Подозвав метрдотеля, она спросила у него имена двух женщин, сразу же получила нужные сведения в обмен на щедрые чаевые.

– Полагаю, это миссис Айра Картер и ее дочь, мисс Бернис Флеминг. Миссис Картер раньше была миссис Флеминг.

В итоге Эйлин проследила за ними до двери их дома, куда Каупервуд вошел вслед за ними. На следующий день она нашла в справочнике номер телефона по этому адресу и узнала, что они действительно живут там. После нескольких дней нелегких раздумий она наняла сыщика и узнала, что Каупервуд регулярно посещает семью Картер, что машина, на которой они ездили, принадлежит ему и содержится в отдельном гараже, и что они являются известными членами светского общества. Эйлин не стала бы предпринимать столь энергичные действия, если бы не видела выражение лица Каупервуда, когда тот смотрел на девушку в парке и в ресторане. Это было выражение страстной влюбленности, которое нельзя было спутать ни с чем.

Не стоит насмехаться над страстями неразделенной любви. Ее щупальца гибельны, их хватка грозит леденящей смертью. Сидя в своем будуаре вскоре после этих событий, разъезжая на автомобиле, гуляя, совершая покупки и нанося визиты тем немногим знакомым, которые у нее были, Эйлин днем и ночью думала об этой новой женщине. Бледное, изящное девичье лицо преследовало ее. Выл ли взгляд этих глаз, который казался таким отстраненным, на самом деле изучающим и оценивающим? Любовь? Каупервуд? Да! Да! Новый дом моментально и навсегда утратил для Эйлин всякую ценность, а ее мечта снова войти в высшее общество канула безвозвратно. Когда Каупервуд пропал на две недели, она заперлась в своей комнате, вздыхала, негодовала, а потом начала пить. В конце концов она послала за актером, который однажды уделил ей внимание в Чикаго и с которым она впоследствии встречалась в театральных кругах. В пьяном тумане ею двигала не столько похоть, как решимость отомстить. Несколько дней продолжалась оргия: вино, распутство, взаимные обвинениям, ненависть и отчаяние. Протрезвев, она задалась вопросом, что бы теперь подумал о ней Каупервуд, если бы узнал об этом? Смог бы он после этого любить ее? Смог бы даже терпеть ее присутствие? Но какая ему разница? Так ему и надо, мерзавцу! Она еще покажет ему; она разрушит его мечту, она превратит свою жизнь в сплошной скандал и утянет его за собой! Она опозорит его перед всем миром. Он никогда не получит развод! Он никогда не женится на той девушке и не оставит ее одну: никогда, никогда, никогда! Когда Каупервуд вернулся, она огрызалась без всяких объяснений.

Он сразу же заподозрил, что она следила за ним. Разумеется, он заметил ее опухшие веки, красные щеки и запах алкогольного перегара. Очевидно, она забросила мечту одержать какую-либо победу в светском обществе и увлеклась… Чем, кутежом? Он подумал, что после переезда в Нью-Йорк она не сделала ни одного разумного поступка для восстановления своего положения в обществе. Пошлые театральные и богемные круги, где во время его отсутствия или невнимания она развлекалась здесь, как и в Чикаго, были хуже, чем бесполезными; они были разрушительными. Ему нужно как следует поговорить с ней, откровенно признаться в своих чувствах к Бернис и обратиться к ее чувствам и здравому смыслу. Какие сцены последуют за этим! Тем не менее она может покориться судьбе. Ею могут двигать отчаяние, гордость и ненависть. Кроме того, теперь он может обеспечить ей весьма крупное состояние. Она может отправиться в Европу или остаться здесь и жить в роскоши. Он всегда будет оставаться в дружеских отношениях к ней и помогать советами, если она позволит это делать.

Разговор на эту тему, который в конце концов состоялся между ними, как будто пришел из ночных кошмаров. Он был громким и странным в стенах нового дома. Величественный особняк на Пятой авеню, сияющий огнями в ненастный воскресный вечер. Каупервуд задержался в городе, беседуя с финансистами из восточных штатов, которые могли повлиять на исход его законодательных баталий в Иллинойсе. Эйлин ненадолго утешилась мыслью о том, что в конце концов, для него любовь могла быть абстрактным понятием, а не жизненной необходимостью и влечением души. Вечером он уже сидел в зимнем саду и читал дневник Челлини, который кто-то порекомендовал ему, время от времени останавливаясь подумать о состоянии дел в Чикаго или в Спрингфилде либо сделать пометку. На улице в свете электрических ламп потоки дождя неслись по асфальту Пятой Авеню, а Центральный парк за окном был похож на сумрачный пейзаж Коро. Эйлин в музыкальной комнате равнодушно перебирала клавиши фортепиано. Она думала о недавнем прошлом, в том числе о Линде, о котором не слышала уже полгода, и о скульпторе Уолтере Ските, который сейчас тоже был где-то за пределами горизонта. Когда Каупервуд бывал в городе или дома, она имела обыкновение оставаться в доме или поблизости. Влияние супружеских привычек так велико, что они сохраняются еще долго после того, как от любви и преданности не остается и следа.

– Что за ужасный вечер! – заметила она, подойдя к окну и выглядывая наружу из-за парчовой шторы.

– Не слишком приятная погода, верно? – отозвался Каупервуд, когда она отвернулась от окна. – Ты не собиралась никуда выезжать сегодня вечером?

– Нет, только не это, – безразличным тоном отозвалась Эйлин. Она беспокойно встала из-за фортепиано и прошла в большую картинную галерею. Остановившись перед одним из «Святых семейств» Рафаэля, лишь недавно приобретенным, она остановилась посмотреть на безмятежный лик Мадонны.

Мадонна казалась хрупкой, бесцветной, худосочной и почти безжизненной. Тогда были такие женщины? Почему художники рисовали их? Правда, младенец Иисус был очень милым. Живопись утомляла Эйлин, если другие люди не проявляли бурного восхищения. Она жаждала только живой славы, а не живописного подобия. Она вернулась в музыкальную комнату, потом во двор с орхидеями, приготовила себе коктейль и собралась почитать роман, когда Каупервуд спросил:

– Тебе скучно, правда?

– О, нет; я привыкла проводить вечера в одиночестве, – тихо и без какой-либо язвительности ответила она.

Всегда неустанно желавший подчинить жизнь своим помыслам, придать материальную форму своим мыслям, Каупервуд вместе с тем был деликатным и бесконечно осторожным, словно танцор над бездной. В какой-то момент ему хотелось спросить: «Бедная девочка, тяжело тебе приходится со мной?», но он моментально понял, какой получит ответ. Он задумался, держа книгу на коленях и глядя на пенистую воду фонтана, которая текла и текла сверкающими потоками над мраморными фигурами русалок, тритона и наяд, плывущих на рыбах.

– Ты действительно больше не рада, что мы переехали сюда? – поинтересовался он. – Ты бы чувствовала себя лучше, если бы я оставался подальше от тебя?

Он вдруг обратился мыслями к беспокоившей его проблеме и к возможности, представившейся в этот час.

– По крайне мере, ты будешь чувствовать себя лучше, – ответила она, поскольку скука лишь скрывала ее горечь из-за невозможности чувствовать его любовь или хотя бы привлекать его интерес к себе.

– Почему ты так говоришь? – спросил он.

– Потому что так и есть. Я знаю, почему ты спрашиваешь. Тебе прекрасно известно, что это не имеет никакого отношениях к моим желаниям. Это то, что ты хочешь делать. Ты собираешься отделаться от меня, как от старой кобылы, потому что устал от меня, поэтому спрашиваешь, где я буду чувствовать себя лучше. Что ты за лжец, Фрэнк! Какой же ты обманщик! Неудивительно, что ты стал мультимиллионером. Если ты проживешь достаточно долго, то проглотишь весь мир. Даже не думай, что мне не известно о Бернис Флеминг, которая живет здесь, в Нью-Йорке, и о том, как ты лебезишь перед ней. Я знаю, что ты много месяцев околачиваешься вокруг нее, с тех пор как мы приехали сюда и задолго до этого. Ты считаешь ее замечательной, потому что она молода и вращается в светских кругах. Я видела, как ты прислушивался к каждому ее слову в «Уолдорфе» и Центральном парке, как ты с обожанием смотрел на нее. Что же ты за болван! Каждая маленькая вертихвостка с румяными щечками и кукольным личиком может обвести тебя вокруг пальца. Рита Сольберг делала это; Стефани Плэтоу делала это; Флоренс Кокрейн делала это; Сесили Хейгенин делала это и, бог знает, сколько еще, о ком я никогда не слышала. Полагаю, миссис Хэнд живет с тобой в Чикаго, эта дешевая кокотка! А теперь еще Бернис Флеминг и ее престарелая мамаша. Судя по тому, что я узнала, ты еще не успел заполучить ее, наверное, потому что ее мать слишком расчетлива, но в конце концов добьешься своего. Боже! Да, я несчастна, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты уже сделал все для того, чтобы я стала несчастной, а теперь толкуешь о том, что мне будет лучше вдали от тебя. Умный мальчик! Я знаю тебя, как свои пять пальцев. Ты больше не заслуживаешь меня никак и никогда. Я ничего не могу с эти поделать. Я не могу помешать тебе выставлять себя на посмешище перед каждой женщиной, с которой ты знакомишься, чтобы люди повсюду судили и рядили о тебе. Да если женщину увидят рядом с тобой, этого будет достаточно, чтобы навсегда испортить ее репутацию. Теперь весь Бродвей знает, что ты ухлестываешь за Бернис Флеминг. Скоро ее имя будет пользоваться такой же славой, как и у всех остальных, с кем ты имел дело. Она спокойно может отдаться тебе. Если у нее была достойная репутация, теперь ее больше нет, можешь быть уверен.

Эти слова не на шутку разозлили Каупервуда и привели его в ярость, особенно упоминание о Бернис. «Что можно поделать с такой женщиной?» – подумал он. Ее докучные, желчные речи были невыносимы. Безусловно, он совершил громадную ошибку, когда женился на ней. В то же время даже сейчас он был способен влиять на нее.

– Эйлин, – холодно произнес он, выслушав ее речь, – ты слишком много говоришь. Ты бесишься. Думаю, ты становишься вульгарной. Теперь позволь мне кое-что сказать тебе. – И он пригвоздил ее к месту жестким, успокаивающим взглядом. – Я не собираюсь извиняться. Думай что угодно. Я знаю, почему ты так говоришь. Но тебе нужно ясно и четко понять одну вещь. В конце концов это может вразумить тебя, если в тебе вообще что-то осталось от женщины. Я больше не люблю тебя. Если хочешь, я могу сказать иначе: я устал от тебя. Это произошло давно. Именно поэтому я стал встречаться с другими женщинами. Если бы я не устал от тебя, то не стал бы этого делать. Более того, я люблю Бернис Флеминг и надеюсь, что это останется неизменным. Я хотел бы развестись, чтобы устроить свою жизнь иначе и найти утешение до того, как умру. Ты больше не любишь меня. Ты не можешь. Я признаю, что дурно обходился с тобой, но если бы я на самом деле любил тебя, то не делал бы этого, верно? Я не виноват, что моя любовь умерла. Ты тоже не виновата, и я не виню тебя. Любовь – это не огонь, который можно в любое время раздуть. Она ушла, и на этом все кончено. Поскольку я не люблю тебя, почему ты хочешь оставаться со мной? Почему бы тебе не отпустить меня и не дать мне развод? Без меня или со мной ты будешь такой же счастливой или несчастной. Здесь я несчастен, и так уже давно. Я готов на любые условия, которые ты сочтешь честными и справедливыми. Я отдам тебе этот дом и эти картины, хотя не понимаю, какое тебе удовольствие от них (на самом деле, Каупервуд не собирался отдавать свою галерею, если этого можно было избежать). Я обеспечу тебе пожизненное содержание или сразу выделю тебе оговоренную сумму. Я хочу освободиться и хочу, чтобы ты отпустила меня. Почем бы тебе не поступить разумно и не позволить мне сделать это?

Во время этой проникновенной речи Каупервуд сначала сидел, потом встал. При заявлении о том, что его любовь действительно умерла – он впервые так откровенно и недвусмысленно сказал об этом, – Эйлин немного побледнела и прижала ладонь ко лбу, прикрыв глаза. Именно тогда он поднялся с места. Он был холоден, решителен и даже слегка разгневан. Она поняла, что он говорит правду и что в его сердце не осталось ни малейшей капли того, что было раньше, – ни нежных воспоминаний, ни мыслей об их счастливых днях, проведенных вместе, которые еще сияли в ее воспоминаниях. Святые небеса, это и впрямь правда! Его любовь мертва; он сам сказал об этом! Но она ни за что не хотела верить в это, она просто не могла. Это не могло быть правдой.

– Фрэнк, – начала она, подходя к нему, в то время как он отходил в сторону, избегая ее. Ее глаза были широко раскрыты, руки и губы дрожали. – Ты же не мог говорить это всерьез, правда? Любовь не умерла совсем? О, Фрэнк, я ругалась, я ненавидела, я говорила ужасные и гадкие вещи, но только потому, что любила тебя! Мне было так плохо, о господи, как мне было плохо! Ты об этом не знаешь, Фрэнк, но моя подушка не просыхала от слез. Я плакала и плакала. Потом я вставала и ходила кругами. Я пила виски, чистый, неразбавленный виски, потому что мне было больно, и я хотела заглушить боль. Я была с другими мужчинами, то с одним, то с другим. О Фрэнк, ты же знаешь, что я не хотела, что я не собиралась этого делать! Потом я всегда презирала даже мысль о них. Это было лишь потому, что ты не обращал на меня никакого внимания и не был добр ко мне. О, как я ждала и хотела дождаться хотя бы часа твоей любви, одного дня, одной ночи! Я не могу забыть, как я бегала к тебе в Филадельфии, когда ты встречал меня по пути домой или когда я приходила к тебе на Девятую или на Одиннадцатую улицу. Наверное, я плохо поступила с твоей первой женой. Теперь я это понимаю, как она, должно быть, страдала! Но тогда я была глупой девчонкой и многого не понимала. Разве ты не помнишь, как пришла к тебе на Девятую улицу и день за днем ходила к тебе в тюрьму в Филадельфии? Ты тогда сказал, что будешь вечно любить меня и никогда не забудешь об этом. Разве ты не можешь больше любить меня – хотя бы немножко? Неужели правда, что твоя любовь умерла? Неужели я так изменилась, так состарилась? О Фрэнк, пожалуйста, не говори так, не надо так говорить, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я тебя умоляю!

Она попыталась потянуться к нему и положить ладонь на его руку, но он отступил в сторону. Для него, когда он смотрел на нее сейчас, она была средоточием всего, чего он не мог терпеть, не говоря уже о душевном или физическом влечении. Очарование прошло, заклятье было разрушено. Он нуждался в другом человеке, в другом взгляде на мир, но прежде всего – в молодости и неутомимом духе, который пылал в Бернис Флеминг. По-своему, он сожалел о случившемся. Он сочувствовал ей, но это было все равно что думать об отголосках корабельного колокола, стоя на маяке над темными волнами бушующего моря.

– Ты не понимаешь, Эйлин, сказал он. – Я ничего не могу поделать. Моя любовь умерла. Она ушла, и я не могу вернуть ее. Я не чувствую ее. Я хотел бы, но не могу, и ты должна это понять. На свете есть вещи возможные и невозможные.

Он посмотрел на нее спокойно, без снисхождения. Со своей стороны, Эйлин не увидела в его взгляде ничего, кроме холодной логики, логики коммерсанта, философа, негодяя. При мысли о его непреклонном характере, который навсегда закрывал для нее врата его души, она впала в неистовство, обезумела.

– О, не говори так! – истерически умоляла она. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не говори так! Это может вернуться, если ты только захочешь. Разве ты не понимаешь, что я чувствую? Разве ты не видишь, каково мне?

Она упала на колени и обхватила его руками.

– О Фрэнк! Фрэнк! Фрэнк! – рыдая, восклицала она. – Я этого не вынесу! Я не могу! Я не могу! Я просто умру.

– Возьми себя в руки, Эйлин! – попросил он. – Из этого не выйдет ничего хорошего. Я не могу лгать ни себе, ни тебе; жизнь слишком коротка для этого. Факты есть факты. Если бы я мог сказать, что люблю тебя, и поверить в это, то я бы так и поступил, но я не могу. Я не люблю тебя. Почему я должен утверждать обратное?

В характере Эйлин присутствовал артистический дух, ребяческая избалованность и капризность, эта часть ее существа была совершенно неуправляема. Другой частью ее характера была глубочайшая эмоциональность, страстная, сумрачная, безмерная. Поначалу она была готова к компромиссу. Она не вступала в открытый конфликт со Стефани Плэтоу, с Флоренс Кокрейн, с Сесили Хейгенин или с миссис Хэнд, ни с кем после Риты Сольберг – и она больше не собиралась этого делать. Она шпионила за ним в связи с Бернис только потому, что случайно увидела их вместе. Да, она встречалась с другими мужчинами, но что с того? Эйлин признавала красоту Бернис, но и она сама все еще оставалась красавицей. Неужели он больше не может найти для нее места в своей жизни? Неужели там нет места для обеих женщин?

При этом признании ее позора и поражения Каупервуд был глубоко опечален, его чуть ли не тошнило от отвращения. Как можно спорить с ней? Как заставить ее понять?

– Я хотел бы, чтобы это было возможно, Эйлин, – раздраженно заключил он. – Но, увы, это не так.

Она резко встала. Ее глаза покраснели, но слезы высохли.

– Значит, ты больше вообще не любишь меня? Ни капли?

– Нет, Эйлин, не люблю. Но это вовсе не означает, что я возненавидел тебя. Я не утверждаю, что ты не интересна, как женщина, и что я не сочувствую тебе. Мне тебя жаль, но я больше тебя не люблю. Просто не могу. То, что я чувствовал раньше, ушло безвозвратно.

Она немного замешкалась, не понимая, как отнестись к его словам. Она побледнела, вся напряглась и, как ни странно, что-то одухотворенное появилось во всей ее фигуре. Теперь она испытывала отчаяние, гнев и досаду, но, как скорпион в кольце пламени, могла обратить эти чувства только на себя. «Что за ад эта жизнь! – думала она. – Она ускользает, а ты остаешься одинокой и старой! Любовь и вера – ничто!»

Ее глаза зажглись убежденностью и решимостью отчаяния.

– Что ж, очень хорошо, – холодно, напряженно произнесла она. – Я знаю, что сделаю. Я не стану так жить. Я не стану дожидаться завтрашнего дня. Теперь я хочу умереть, и я это сделаю.

Это был зов помощи, а спокойное утверждение. Она собиралась доказать свою любовь. Каупервуду ее слова показались дикостью, бравадой или внезапной вспышкой, чтобы напугать его. Она повернулась и стала подниматься по парадной лестнице, великолепному архитектурному сооружению из мрамора и бронзы пятнадцати футов шириной, с мраморными нереидами на стойках перил и танцующими фигурами из камня. Она прошла в свою комнату и взяла нож для разрезания бумаги в виде обоюдоострого кинжала с бронзовой ручкой. Выйдя в застекленную галерею, выходящую на дворик с орхидеями, где сидел Каупервуд, она прошла в бело-розовую комнату с небольшим прудом, поющими птицами, скамьями и лозами. Там она заперлась изнутри, села, и, резким движением обнажив руку, вскрыла себе вену на несколько дюймов. Потекла кровь. Теперь она увидит, сможет ли умереть, и допустит ли он, чтобы это случилось.

Пораженный, сомневающийся, что она может быть столь неразумной и отчаянной, что ее чувства к нему могут быть такими сильными, Каупервуд по-прежнему оставался на месте. Он был не слишком взволнован – женщины часто закатывают сцены. Неужели она на самом деле думает о самоубийстве? Как это возможно? Что за нелепость! Жизнь бывает не только странной, но и безумной. Но Эйлин угрожала и, возможно, попытается это сделать. Невероятно! Он почувствовал подступающий ужас. Он вспомнил, как она напала на Риту Сольберг.

Каупервуд быстро поднялся по лестнице и заглянул в комнату Эйлин. Ее там не было. Он поспешил в застекленную галерею, оглядываясь по сторонам, пока не оказался возле розовой комнаты. Она, возможно, там. Он подергал ручку и убедился, что дверь заперта.

– Эйлин! – позвал он. – Эйлин, ты там?

Ответа не последовало. Он прислушался. Молчание.

– Эйлин, ты там? – повторил он. – Что это за дикая выходка?

«Боже! – подумал он, отступив назад. – Она ведь могла это сделать или сделала!»

Из-за двери не доносилось ничего, кроме щебечущего пения тукана, потревоженного светом, который она включила. На лбу Каупервуда выступила испарина. Он потряс ручку, нажал звонок для вызова слуги и велел принести ключи, дубликаты которых были изготовлены для каждой двери, а также молоток и стамеску.

– Эйлин, – сказал он. – Если ты сию же секунду не откроешь дверь, я прикажу, чтобы ее открыли. Ее взломают в два счета!

По-прежнему ни звука.

– Проклятье! – воскликнул он, охваченный страхом. Слуга принес ключи, но нужный ключ не вставлялся в скважину. Второй ключ торчал изнутри.

– Здесь где-то молоток, – сказал Каупервуд. – Несите стул!

Он принялся энергично орудовать большой стамеской, и вскоре замок поддался его усилиям.

На одной из каменных скамей этой чудесной комнаты сидела Эйлин. Перед ней расстилалось ровное зеркало воды, озаренное рассветным сиянием, на ветвях сидели тропические птицы, а она, с растрепанными волосами и бледным лицом, свесила порезанную окровавленную левую руку, с которой сбегал темно-красный ручеек. На полу собралась лужа алой крови, потемневшей по краям.

Ошеломленный, Каупервуд на мгновение замер. Потом он бросился к ней, подхватил ее руку, перевязал рану разорванным платком и послал за доктором.

– Как ты могла, Эйлин? – спрашивал он. – Невероятно! Посягнут на свою жизнь! Это не любовь. Это даже не безумие, а чистейшая глупость.

– Разве тебе не все равно? – спросила она.

– Как ты можешь спрашивать? Как ты могла сотворить такое?

Он был рассержен, обижен, рад видеть ее живой, пристыжен – все сразу.

– Разве тебе не все равно? – устало повторила она.

– Это чушь, Эйлин. Сейчас я даже не буду говорить с тобой об этом. Ты больше нигде не порезала себя? – спросил он, ощупывая ее грудь и бока.

– Тогда почему ты не позволишь мне умереть? – тем же тоном отозвалась она. – Я все равно это сделаю. Я хочу умереть.

– Может быть, когда-нибудь, – сказал он. – Но не сегодня. Я не думаю, что сегодня ты на самом деле хотела этого. Это уже слишком, Эйлин, просто уму непостижимо.

Он выпрямился и посмотрел на нее, собранный, с недоверчивым, но властным взором, торжествующим блеском в глазах. Как он и думал, это было не серьезно. Она не собиралась кончать с собой. Она ожидала, что он придет, чтобы повторить прежнюю попытку. Что ж, хорошо! Он присмотрит, чтобы ее уложили в постель и передали на попечение сиделки, а в дальнейшем постарается избегать общения с ней. Если ее намерение было подлинным, она осуществит задуманное в его отсутствие. Но он не верил, что она это сделает.