Независимо от мимолетного удовлетворения, которое испытал Каупервуд от благосклонного приема его исповеди, неопределенная позиция Бернис оставляла его на прежнем месте. По странной прихоти судьбы его молодой соперник Брэксмор был удален со сцены, и Бернис смогла видеть Каупервуда в его истинном ореоле любви и служения. Тем не менее она явно не хотела принимать его дары по его оценочной стоимости. Он с новой силой осознал факт, что попал в сети поразительной женщины, которая смотрела на жизнь с собственной, вполне определенной точки зрения и не собиралась склоняться перед его волей. Это обстоятельство, больше чем любое другое, – ибо ее красота и достоинство лишь подчеркивали его, – заставляло Каупервуда испытывать безнадежную страсть к ней.

Он снова и снова твердил себе: «Я постараюсь без нее», но теперь сама мысль об этом была как удар ножом в сердце. В конце концов, к чему жизнь, богатство и слава, если ты не можешь получить женщину, которой желаешь обладать? Откуда берется любовь – это неопределимое, безымянное смятение духа, которому сильные подвержены больше, чем слабые? Он ясно, как в волшебном шаре, увидел, что конечной целью славы, власти и жизненной энергии была красота, и эта красота представляла собой сплав чувства, врожденной культуры, страсти и мечтаний о такой женщине, как Бернис Флеминг. Это было так, и никак иначе. А за этим не было ничего, кроме старости, немощи, тьмы и безмолвия.

Между тем, благодаря заблаговременным мерам и умению его агентов и советников, воскресные газеты соперничали друг с другом в описании чудес его нового дома в Нью-Йорке: его цена, стоимость земельного участка и имена известных горожан, чьими соседями теперь станут Каупервуды. Там были фотографии Эйлин и Каупервуда с указанием об их присутствии в качестве светских персон, которые, несомненно, будут приняты и в нью-йоркском обществе из-за их громадного богатства. По сути, это были газетные сплетни и домыслы. В то время как общие статьи пестрели упоминаниями о капиталах Каупервуда, в специальных колонках для высшего света, где речь шла о персонах и модах, о нем не упоминалось. Влияние недругов, персон из Чикаго, распространявших слухи о его прошлом, распространялось на клубы и даже на церкви, членство в которых обеспечивает нечто вроде пропуска в земной рай, если не на небеса. Его собственные подручные были достаточно деятельны, но вскоре стало понятно, что цели не достичь в короткие сроки. Многие из них выжидали, готовые вступить в игру с той репутацией, какой Каупервуды пока не могли похвастаться. После вежливого отказа в двух-трех эксклюзивных клубах, после того как его прошение о личной скамье в церкви Св. Фомы было тихо положено под сукно, а несколько мультимиллионеров, с которыми он имел коммерческие дела, отклонили его предложения, ему начало казаться, что его великолепный особняк, помимо главной цели превращения в музей искусств, представляет небольшую ценность.

В то же время финансовый гений Каупервуда множил свои прибыли, главным образом за счет наступательно-оборонительного союза, который он заключил с банкирским домом «Хекльмейер, Готлиб и Кº». Убедившись в железной хватке, позволившей ему извлечь победу из поражения на первых серьезных выборах, эти джентльмены вдруг прониклись к нему благосклонностью и заявили, что теперь с радостью поддержат финансовые и любые другие новые предприятия, которые задумает Каупервуд. Как и многие другие финансисты, они слышали о его триумфе в связи с банкротством «Американской спички».

– Должно быть, этот Каупервуд умный человек, – с улыбкой сказал мистер Готлиб нескольким своим партнерам. – Интересно будет познакомиться с ним.

Так Каупервуд был препровожден в огромный кабинет банкира, где мистер Готлиб радушно протянул ему руку.

– Я много слышал о Чикаго, – произнес он со своим еврейским акцентом. – Но больше всего я наслышан о вас. Вы и впрямь собираетесь проглотить все эти трамвайные линии и эстакады?

Каупервуд улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой.

– Вы хотите, чтобы я оставил немного вам?

– Не совсем, но я не прочь войти в долю с вами.

– Вы можете присоединиться ко мне в любое время, мистер Готлиб. Эта дверь всегда будет широко открыта для вас.

– Мне нужно еще немного вникнуть в это. Выглядит многообещающе. Очень рад знакомству с вами.

Главным фактором финансового успеха Каупервуда, который он сам предвидел с самого начала, было то обстоятельство, что Чикаго неуклонно рос и расширялся. То, что во время его приезда представляло собой грязную заболоченную равнину, застроенную лачугами и дощатыми тротуарами, наспех сколоченным деловым центром, теперь представляло собой громадный метрополис, переваливший за миллионную отметку населения и занимавший большую часть федерального округа Кук. На месте убогого, хаотично застроенного района с немногими деловыми зданиями, отелями или муниципальными учреждениями теперь были проложены прямые улицы с пятнадцатиэтажными и восемнадцатиэтажными зданиями, с верхних этажей которых, как с дозорных башен, можно было наблюдать громадные, постоянно расширяющиеся жилые кварталы. Дальше начинались районы особняков, парков и фешенебельных пригородов, железнодорожные депо и производственные зоны. Фрэнк Алджернон Каупервуд поистине стал фигурой огромного значения в коммерческом сердце этого мира. Удивительно наблюдать, как люди растут, пока не становятся подобны колоссам, перешагивающим через континенты, или древу, пускающему корни от каждой ветви и превращающемуся в лес, густой лес коммерческой деятельности, свидетельством которой служат тысячи материальных вещей. Его городская транспортная сеть была похожа на паутину, плотоядную канитель, раскинутую по улицам и высасывающую денежные соки в двух из трех важных сторон города.

В 1886 году, когда Каупервуд создал свой первый плацдарм в этом бизнесе, городские железные дороги, их общая капитализация составляла шесть – семь миллионов долларов (все возможности дополнительной капитализации на недвижимое имущество были исчерпаны). Теперь под его управлением их общая капитализация составляла шестьдесят – семьдесят миллионов. Большая часть выпущенных и проданных акций распределялась таким образом, что обладатель двадцати процентов акций контролировал остальные восемьдесят. Каупервуд держал этот двадцатипроцентный пакет и занимал под него деньги, пользуясь им в качестве залогового обеспечения. Выпуск корпоративных ценных бумаг железнодорожной компании Западной стороны превышал тридцать миллионов долларов. Благодаря огромной пропускной способности трамвайных линий и наплыву пассажиров, расстающихся с честно заработанными десятицентовиками в утренние и вечерние часы, эти акции имели рыночную цену, которая обеспечивала трамвайным линиям гарантированную восстановительную стоимость, в три раза превышающую стоимость их строительства. Северная Чикагская компания, которая в 1886 году имела восстановительную стоимость немногим более миллиона долларов, теперь не могла быть дублирована менее чем за семь миллионов, а ее капитализация достигала пятнадцати миллионов. Каждая миля путей оценивалась более чем на сто тысяч долларов дороже, чем стоимость их фактической замены. Остается лишь пожалеть бедных трудяг на самом дне, которым не хватает мозгов для понимания, а тем более для управления тем, что создается за счет их собственной жизни и потребностей.

Эти громадные капиталы, приносившие от десяти до двенадцати процентов дохода на каждую стодолларовую акцию, находились под контролем, если не в личной собственности, Каупервуда. Миллионные займы, которые не появлялись в бухгалтерской отчетности компаний, он превращал в наличные деньги, на которые покупал дома, землю, экипажи, картины и государственные облигации, обеспеченные чистым золотом. Так он обеспечил себе абсолютно надежное состояние, запертое в банковских сейфах и хранилищах. После долгой и тяжелой работы его перегруженного юридического отдела, он консолидировал все внешние линии в корпорацию под названием «Объединенная транспортная компания Иллинойса». Каждая из этих линий имела отдельную концессию и капитализацию, однако благодаря поразительному трюку с перекрестными контрактами и соглашениями они действовали как единое целое в гармоничном союзе с остальными его предприятиями. Теперь он предложил объединить компании Северного и Западного Чикаго в корпорацию под названием «Союзная транспортная компания». Принимая десятипроцентные и двенадцатипроцентные акции старой Северной и Западной компании и обменивая две старые акции на одну новую стодолларовую с гарантированным шестипроцентным доходом, он собирался удовлетворить нынешних акционеров, с виду получавших более надежные бумаги, но при этом обеспечить себе порядочную маржу в размере около восьмидесяти миллионов долларов. При обновлении его концессий сроком на двадцать, пятьдесят или на сто лет он мог наложить на Чикаго бремя процентного дохода на этот в некотором смысле фиктивный капитал и выйти из бизнеса с личным состоянием около ста миллионов долларов.

Но вопрос о продлении концессий был самым трудным и деликатным моментом. Здесь нужно было преодолеть или обмануть недавно возникшее и крайне враждебное к нему общественное мнение, особенно в связи со строительством его надземных дорог. К двум уже построенным линиям прибавилась третья под названием «Союзная петля»; она была предназначена для соединения с его собственными и другими надземными линиями, главной из них была эстакада мистера Шрайхарта на Южной стороне. Он собирался дать на откуп своим врагам право пользования этой новой транспортной развязкой. Расчет состоял в том, что, несмотря на ожесточение, они будут вынуждены воспользоваться предложенной возможностью, поскольку район, над которым проходила новая петля, был сплошной транспортной пробкой: здесь каждому нужно было проехать один или два раза в любое время дня и ночи. Таким образом, Каупервуд с самого начала обеспечил своему новому предприятию полную окупаемость.

Этот план возбудил беспрецедентную враждебность в сердцах противников Каупервуда. Для Арнила, Шрайхарта и Хэнда он был поистине дьявольским. Газеты, направляемые Хейгенин, Хиссоп, Ормон Риккет и Трумэн Лесли Макдональд (чей отец теперь был мертв и чьи помыслы в качестве редактора «Инкуайер» были почти целиком посвящены выдворению Каупервуда из Чикаго), подняли крик, как последнее прибежище гибнущей демократии. Свободные места для всех (на линиях Каупервуда), больше никаких поручней в часы пик, трехцентовые билеты для рабочего люда по утрам и вечерам, право бесплатной пересадки на всех линиях Каупервуда с севера на запад и с запада на север, двадцать процентов валового дохода с его линий на нужды города. Массам необходимо внушить понимание их личных прав и привилегий. Такой курс, хотя и решительно враждебный к интересам Каупервуда, поддерживаемый большинством его оппонентов, тем не менее вызывал сомнения в ультраконсервативных кругах, к которым принадлежал Хосмер Хэнд.

– Не знаю, что и думать об этом, Норман, – однажды сказал он Шрайхарту. – Одно дело – возбудить публику, но совсем другое – заставить людей обо всем забыть. Это беспокойная страна с сильными социалистическими настроениями, а Чикаго – рассадник и средоточие этих настроений.

Мистер Хэнд принадлежал к тем, кто рассматривал социализм как тлетворный импортный продукт из Европы, лишенной монархического правления. Почему простой народ не хочет, чтобы сильные, умные, богобоязненные люди устраивали все дела для него? Разве не в этом состоит смысл демократии? Безусловно, так и есть; он сам был одним из сильных людей. Он испытывал глубокое недоверие к любой радикальной болтовне. И все же сойдет что угодно, лишь бы навредить Каупервуду.

Каупервуд быстро сообразил, что газетная агитация может сплотить общественное мнение против него. Хотя срок действия большинства его концессий истекал не ранее 1 января 1903 года, но если дела будут разворачиваться в таком направлении, то он едва ли сможет одержать победу на следующих выборах с помощью законных или незаконных методов. Голодные олдермены и члены городского совета могут быть достаточно алчными и продажными, чтобы сделать все по его слову, но даже самый толстокожий, жадный и коррумпированный политик не может выстоять под взыскующим прожектором публичности и яростным возмущением общественного мнения. Обратиться в городской совет прямо сейчас и попросить о двадцатилетнем продлении концессий, до истечения срока которых оставалось еще семь лет, – это было уже слишком. Даже подкупленные члены совета не стали бы так рисковать. Некоторые вещи невозможны даже в политическом смысле слова.

Хуже того, двадцатилетний лимит на продление концессий был совсем недостаточным для его текущих потребностей. Для консолидации всех наземных линий Северной и Западной стороны, под объединенную мощь которых он рассчитывал выпустить как минимум на двести миллионов долларов стодолларовых акций с шестипроцентной доходностью вместо нынешних семидесяти миллионов с десяти-двенадцатипроцентной доходностью, ему было необходимо обеспечить гораздо более длительную концессию, чем дозволялось законодательством штата, даже при условии, что он сможет продлить ныне действующую.

– Серьезные люди не очень интересуются этими краткосрочными концессиями, – заметил мистер Готлиб, когда Каупервуд обсуждал с ним этот вопрос. Он хотел, чтобы «Хекльмейер и Кº» поддержали первичное размещение его новых акций. – Они слишком ненадежны. Скажем, если бы вы смогли получить концессию на пятьдесят, а еще лучше на сто лет, то ваши акции разлетелись бы как горячие пирожки. Я мог бы разместить их на пятьдесят миллионов долларов в одной только Германии.

Его тон был необыкновенно любезным.

Каупервуд понимал это не хуже, если не лучше Готлиба. Его совершенно не удовлетворяла мысль о получении жалкого двадцатилетнего продвижения его грандиозных планов, тогда как Филадельфия, Бостон, Нью-Йорк, Питтсбург и другие города были только рады давать своим корпорациям концессии как минимум на девяносто девять лет, а в большинстве случаев навсегда. Такие концессии предпочтительны для великих финансовых домов Европы и Нью-Йорка; Готлиб и даже Эддисон считали их необходимыми.

– Очень важно получить продление этих концессий на пятьдесят лет, – говорил ему Эддисон при каждом удобном случае, и это было неприятной правдой.

Видные юристы, служившие Каупервуду, постоянно искавшие законодательные лазейки, не замедлили оценить важность положения. Вскоре изобретательный мистер Джоэл Эйвери вышел с предложением:

– Вы обратили внимание, что предпринимает законодательное собрание штата Нью-Йорк в связи с разнообразными транспортными проблемами? – спросил этот достопочтенный джентльмен у Каупервуда однажды утром, войдя по приглашению и усевшись в присутствии высшей силы. Он держал между пальцами недокуренную сигару, а его маленькая, круглая фетровая шляпа залихватски сидела на голове, умные глаза блестели.

– Еще нет, – ответил Каупервуд, который на самом деле обратил внимание на это и размышлял, но не собирался об этом говорить. – Я кое-что видел по этому поводу, но не обратил особого внимания. Так что там?

– Планируется создать комитет из четырех или пяти человек, – один филиал в Нью-Йорке, другой, кажется, в Буффало, – уполномоченный выдавать новые концессии и продлевать старые с согласия местных властей. Они будут назначать размер компенсации, выплачиваемой городу или штату, и стоимость проезда. Они будут регулировать выпуски акций, трансфертные операции по ценным бумагам и так далее. Я подумал, что, если в какой-то момент вопрос о продлении наших концессий на уровне городского совета станет неопределенным, мы сможем обратиться в законодательное собрание и посмотреть, что можно сделать для создания такой общественной комиссии в нашем штате. Мы не единственные, кто будет приветствовать такой шаг. Разумеется, будет лучше, если общий или конкретный запрос на создание такой комиссии будет исходить не от нас. Мы не должны выглядеть инициаторами.

Он пристально посмотрел на Каупервуда, который ответил ему задумчивым взглядом.

– Пожалуй, в этом что-то есть, – сказал Каупервуд. – Я подумаю об этом.

С тех пор мысль об учреждении комиссии не выходила из голову Каупервуда. В ней содержалось зерно решения – возможность продления его концессий на пятьдесят или более лет.

Как впоследствии обнаружил Каупервуд, этот план в той или иной форме был запрещен по законам штата Иллинойс. Там было написано, что ни одна корпорация, ассоциация или частное лицо не имеет право на получение особых или исключительных льгот, привилегий или концессий. Но, как сказал кто-то, «разве между друзьями могут стоять какие-то мелочи вроде законов?» В законодательстве существуют закорючки, которые позволяют закрыть глаза на устаревшие параграфы. Многие идеалы создателей конституции уже давно и благополучно канули в вечность или были отменены различными решениями, апелляциями к федеральному правительству, апелляциями к правительству штата, общественными договорами и тому подобными вещами. Кроме того, Каупервуд скептически относился к умственным способностям провинциальных избирателей, как и к их способности защищать свои права. От юристов он слышал забавные истории из жизни местных и провинциальных законодателей.

– Сел я однажды на поезд в Питэнки… – начинал старый генерал Ван- Сайкл, или судья Диккеншитс, или бывший судья Эйвери. Затем следовало сатирическое описание провинциальных нравов и глупости, махинаций или предрассудков. В то время более половины населения штата проживало в Чикаго, и этих избирателей Каупервуду удавалось держать под контролем. На остававшиеся миллион человек, проживавших в двенадцати городишках и сельской местности, он не рассчитывал. Какое значение имеют эти мужики, бестолочи и любители веселиться на танцульках?

Великий штат Иллинойс, по территории сравнимый с Англией и такой же плодородный, как Египет, граничивший с огромным озером и могучей рекой, с населением более двух миллионов рожденных свободными американцев, казался совсем неподходящим местом для корпоративных махинаций и контроля над людьми. Однако тогда во всем свете едва ли можно было найти народ, находившийся в большей зависимости от корпоративных интересов. Хотя Каупервуд в целом презрительно относился к деревенщине, он придерживался высокого мнения об отдельных людях, некогда живших в этом огромном краю, где он решил поселиться. Здесь были Маркетт и Жоли, Ласаль и Хеннепин, мечтавшие отыскать путь к Тихому океану. Здесь происходила борьба между Линкольном и Дугласом, противником и поборником рабства; здесь взошла звезда Джо Смита, распространителя и пропагандиста странной религиозной секты. «Что за штат! – порой думал Каупервуд. – Просто сказочная страна, какую нарочно не придумаешь!» Он часто пересекал Иллинойс по пути в Сент-Луис, Мемфис или Денвер и восхищался безыскусной простотой края: городки с рядами новых, типично американских деревянных домов, предрассудки и иллюзии. Белые шпили церквей, сельские улицы с открытыми лужайками в тени деревьев, обширные плоские равнины со аккуратными рядами кукурузы летом и белоснежными сугробами зимой – все это немного напоминало ему о собственных родителях, которые принадлежали такому же миру. Он не предпринял меры с далеко идущей целью: сделать прибыльным выпуск акций Союзной транспортной компании на двести миллионов долларов и обеспечить себе прочное место в рядах финансовой олигархии США и всего мира.

В законодательном собрании штата в то время верховодила группа бюрократов и плутов под контролем компаний из разных округов и городов, одновременно они были связаны со своими избирателями и высокопоставленными лицами в законодательном собрании в Спрингфилде и за его пределами по принципу «какие союзники, такие и отношения». Почему мы называем этих людей мошенниками? Возможно, они хитрят и обманывают, но не в большей степени, чем любая умная крыса или хищный зверек, который прогрызает себе путь вперед, в данном случае – наверх. Эти господа руководствуются древнейшей движущей силой живых существ – инстинктом самосохранения. Возьмем, к примеру, распространенный случай. Сенатор Джон Г. Саутхэк беседует с сенатором Джорджем Мэйсоном Уэйдом за дверью одной из совещательных комнат сената ближе к концу сессии. Сенатор Саутхэк, помаргивая, придвигается близко к своему коллеге, берет за пуговицу хорошо пошитого костюма. Слегка полноватый, но хорошо сложенный и приятный на вид сенатор Уэйд с любопытством ожидает конфиденциального сообщения.

– Знаешь, Джордж, я же говорил, что если дело с ремонтом набережной в Куинси выгорит, то от этого будет толк. Так вот, все получилось. Эд Трусдейл вчера был в городе (это сказано с многозначительным подмигиванием в смысле «никому ни слова!»). Вот пять сотен, пересчитай их.

Быстрый промельк желто-зеленых банкнот, извлеченных из жилетного кармана сенатора Саутхэка, легкий шелест и тихий подсчет, который производит сенатор Уэйд. Взаимопонимание, одобрение, благодарность и даже восхищение, как бы означающее: «Вот как нужно делать дела!»

– Спасибо, Джон. Честно говоря, я уже почти забыл об этом. Приятные люди, не так ли? Если снова увидишь Эда, передай ему поклон от меня. Когда подойдет время обсуждения того спорного вопроса в Бельвилле, дай мне знать.

Мистер Уэйд, будучи хорошим оратором, часто оказывался нужен, чтобы настроить умы обывателей «за» или «против» в связи с очередным законопроектом; теперь он любезно упомянул о такой возможности в будущем. О, жизнь! О, политика! О, необходимость! О, ненасытный человеческий аппетит и желание получать в обе руки!

Мистер Саутхэк был деликатным, приятным, тихим господином того типа, каких люди из высоких финансовых кругов снисходительно называют «провинциальными крючкотворами». Он хорошо делал свою работу, будучи умелым и прилежным посредником и получателем привилегий. Он был прекрасно одет, не молод, но и не стар – всего лишь сорок пять лет, невозмутимый, по-своему смелый и добродушный, с твердым, но не холодным или жестким взглядом и пружинистой, энергичной походкой. Владелец акционерного пакета Иллинойской магистральной дороги, директор одного из окружных банков и негласный партнер в газете «Эффингем Хэролд», он был видным персонажем в своем избирательном округе, глубоко почитаемым сельскими жителями. Вместе с тем более изворотливого и бесчестного типа нельзя было сыскать во всей окружной законодательной администрации.

Мысль обратиться к Саутхэку пришла в голову старому генералу Ван Сайклу, помнившему его по прежним делам в законодательных органах. Переговорами занимался Эйвери. Во всех закулисных схемах, проворачиваемых в Спрингфилде, сенатор Саутхэк в первую очередь считался представителем одной из магистральных дорог, проходившей через весь штат и связывавшей его с Севером, Западом и Востоком США. Владельцы этой дороги, имевшей значительную протяженность на территории штата, стремились распространить свои концессии на Чикаго и другие города. По любопытному стечению обстоятельств они получали финансирование от «Хекльмейер, Готлиб и Кº» из Нью-Йорка, хотя связь Каупервуда с этим концерном пока оставалась неизвестной. Обратившись к Саутхэку, который был активистом республиканской партии в сенате, Эйвери сообщил, что он совместно с судьей Диккеншитсом и советником Джилсоном Бикелем собирается заручиться в местном законодательном собрании достаточной поддержкой для претворения в жизнь нью-йоркской идеи общественной комиссии по управлению концессиями в штате Иллинойс. Следует отметить, что эта мера сопровождалась очень важной и интересной маленькой оговоркой: все владеющие концессиями корпорации получают права, льготы и привилегии сроком на пятьдесят лет, разумеется, включая концессии. Обоснованием служило то обстоятельство, что радикальная перемена, связанная с учреждением подобной общественной комиссии, может нарушить стабильность корпораций, концессии которых еще будут действовать в предстоящие годы.

Сенатор Саутхэк не увидел ничего дурного в этой инициативе, хотя понимал, о чем идет речь и чьи интересы на самом деле будут защищены при благоприятном исходе дела.

– Да, – с предельным лаконизмом сказал он, – я понимаю, в чем дело, но что я с этого получу?

– Пятьдесят тысяч долларов лично для вас, если все пройдет удачно, десять тысяч, если не получится, – но при условии, что вы предпримете честную попытку. По две тысячи долларов каждому из тех, кто сочтет уместным помочь нам в случае нашей победы. Это подходит?

– Абсолютно, – ответил сенатор Саутхэк.