Впервые в жизни Бернис всерьез задумалась о том, что она может сделать. Она подумала о браке, но решила, что не станет соглашаться на предложение Брэксмора или искать еще менее привлекательного кандидата в мужья. Разумнее будет просто и по-дружески объявить знакомым, что ее мать потеряла их состояние и что теперь она сама вынуждена заняться какой-то работой, к примеру, преподавать танцы или даже стать танцовщицей. Однажды она спокойно сказала об этом матери. Миссис Картер, которая уже давно привыкла к паразитическому образу жизни и не имела реальных представлений о заработке, имевших хотя бы какое-то практическое значение, пришла в ужас. Только подумать, что она и ее удивительная дочь, а следом и ее сын опустятся до чего-то столь пошлого и прозаического как обычная борьба за существование, – и это после всех ее мечтаний и возвышенных планов! Она тайком горевала и плакала, а потом написала Каупервуду деликатное письмецо и попросила его о личной встрече в Нью-Йорке после его возвращения.

– Тебе не кажется, что нам было бы лучше еще какое-то время жить по-прежнему? – предложила она Бернис. – У меня сердце разрывается при мысли, что ты с твоими разнообразными знаниями опустишься до танцевальных уроков. Что угодно, но только не это. Ты можешь устроить себе приличный брак, а потом у тебя все будет хорошо. Дело не во мне; я смогу обойтись и так. Но ты…

Заплаканные глаза миссис Картер свидетельствовали о глубине ее несчастья. Бернис была тронута сочувствием и знала, что оно было искренним, но какой недалекой женщиной в конце концов оказалась ее мать, на какую ломкую тростинку ей приходилось опираться! Когда миссис Картер посоветовалась с Каупервудом, он заявил, что Бернис – просто идеалистка с расстроенными нервами, которой хочется избежать общества и погубить свое чудесное обаяние какой-либо профессией. По договоренности с миссис Картер он поспешил в Поконо, когда был уверен, что Бернис находится там в одиночестве. После инцидента с Билсом Чэдси она избегала его общества.

Когда он приехал, вскоре после полудня в ясный январский день, на земле лежал снег, а окружающий пейзаж купался в хрустальном свете, сверкая бесконечными переливчаты блеском. Автомобиль уже давно не был новостью, и он приехал на туринг-каре мощностью восемьдесят лошадиных сил с лакированным темно-коричневым кузовом, блестевшим на солнце. В теплом меховом пальто и черной мерлушковой шапке он поднялся на крыльцо.

– Добрый день, Беви! – произнес он, делая вид, что не подозревает об отсутствии миссис Картер. – Как поживаете? Как дела у вашей матери? Она дома?

Бернис смерила его долгим хладнокровным взглядом, в равной мере откровенным и вызывающим, и улыбнулась неопределенной улыбкой. На ней был голубой хлопчатобумажный фартук, какие надевают художники, в руке она держала многоцветную палитру. Она рисовала пейзаж и размышляла. Размышление стало ее излюбленным занятием в эти дни, и ее мысли попеременно обращались к Брэксмору, Каупервуду, Килмеру Дельмо и другим мужчинам, к театру, танцам и живописи. Если раньше жизнь представлялась ей плавильным котлом, теперь она напоминала запутанную головоломку, фрагменты которой предстояло сложить в некую интересную картину, если она хочет жить дальше.

– Входите, пожалуйста, – сказала она. – Сегодня холодно, не так ли? Вы можете согреться у камина. Нет, моей матери здесь нет; она отправилась в Нью-Йорк. Надо полагать, вы обнаружите ее в нашей квартире. Вы надолго в Нью-Йорке?

Она была веселой, дружелюбной, искренней, но отстраненной. Каупервуд чувствовал границу, пролегавшую между ними, которая была там с самого начала. Он чувствовал, что она может понимать его, симпатизировать ему, но что-то: условности, ее честолюбие или какой-то его изъян – держит ее на расстоянии.

Он осмотрелся в комнате и остановился на ее неоконченной картине (заснеженный пейзаж, вид сверху), посмотрел в окно, где открывался точно такой же вид, а потом стал изучать ее наброски, развешанные на стене: грациозные танцующие фигуры в коротких туниках. Наконец, он посмотрел на саму художницу и решил, что этот наряд ей очень к лицу.

– Ну что же, Бернис, – сказал он. – Художник всегда на первом месте. Это ваш мир, и вы никогда не расстанетесь с ним. Эти вещицы прекрасны, – он махнул рукой со снятой перчаткой в сторону танцующих фигурок. – Но, как бы то ни было, я приехал не к вашей матери, а к вам. Я получил довольно любопытное письмо от нее. Она пишет, что вы решили отказаться от светского общества и заняться преподаванием или чем-либо в этом роде. Я приехал потому, что хотел поговорить с вами об этом. Вам не кажется, что вы действуете слишком поспешно?

Он говорил так, словно интерес к ее образу жизни был связан с какой-то внешней причиной, не имевшей никакого отношения к нему. Бернис, стоявшая с кистью в руке возле своей картины, снова устремила не него свой неоднозначный, одновременно невозмутимый и вызывающий взгляд.

– Нет, не кажется, – тихо ответила она. – Вы знаете, как обстоят наши дела, поэтому я могу быть вполне откровенна с вами. И я знаю, что моя мать всегда руководствовалась лучшими побуждениями.

Опущенные уголки ее губ словно намекали на душевную печаль.

– Но, боюсь, с ее сердцем дела обстоят лучше, чем с ее головой. Что касается ваших побуждений, то мне хотелось бы верить, что они тоже были наилучшими. В сущности, я знаю, что так и было; с моей стороны было бы низко и мелочно предполагать нечто иное (при этих словах ей показалось, что взгляд Каупервуда, устремленный на нее, обратился внутрь себя). Однако я не думаю, что мы можем продолжать жить так же, как раньше. У нас нет собственных денег. Почему бы мне не заняться тем, что я умею? Что еще я могу сделать?

Она замолчала, и Каупервуд продолжал неподвижно смотреть на нее. В своем объемном жестком фартуке, с пронзительно-синими глазами, глядевшими на него из-под распущенных медно-рыжих волос, она казалась ему самым совершенным существом на свете. Какой острый, целеустремленный, гармоничный ум! Она была талантлива, она была великолепна, и в ее глазах, как и в его собственных, не было ни капли страха. Ее душевное равновесие казалось незыблемым.

– Бернис, – тихо произнес он, – позвольте мне вам кое-что сказать. Только что вы оказали мне честь, когда предположили, что я исходил из лучших побуждений, обеспечивая вашу мать. С моей точки зрения, это было лучшее капиталовложение, которое я когда-либо сделал. Не скажу, что я так думал с самого начала. С вашего разрешения, я хочу быть совершенно искренним перед вами, пока мы находимся здесь. Не знаю, известно ли вам это или нет, но когда я познакомился с вашей матерью, то знал лишь, что у нее есть дочь, и тогда это не представляло для меня особенного интереса. Я вошел в ее дом как друг одного своего приятеля-финансиста, который восхищался ею. Сначала я разделил его восхищение, поскольку увидел леди с аристократическими манерами, очень интересную женщину. Однажды я увидел у нее дома вашу фотографию, но, прежде чем я успел упомянуть об этом, она убрала ее. Возможно, вы помните этот снимок, сделанный в профиль. На нем вам около шестнадцати лет.

– Да, я помню, – просто ответила Бернис, как будто она слушала его исповедь.

– Так вот, эта фотография чрезвычайно заинтересовала меня. Я навел справки и узнал все, что мог. Потом я увидел другую вашу фотографию, на этот раз увеличенную, в витрине фотостудии в Луисвилле. Я выкупил ее. Теперь она находится в моей конторе, в моем личном кабинете в Чикаго. Там вы стоите у каминной полки.

– Я помню, – неуверенно, но с чувством откликнулась Бернис.

– Позвольте мне немного рассказать о моей жизни, хорошо? Это не займет много времени. Я родился в Филадельфии, и все мои предки были родом оттуда. Всю свою жизнь я занимался банковским делом и городскими железными дорогами, то есть трамвайными линиями. Моя первая жена была пресвитерианкой, очень религиозной и консервативной. Она была старше меня на шесть или семь лет. Какое-то время, пять или шесть лет, мы жили счастливо. У нас родилось двое детей. Потом я впервые встретился с моей нынешней женой. Она была гораздо моложе меня, – по меньшей мере, на десять лет, – и очень хороша собой. В некоторых отношениях она была умнее моей первой жены; во всяком случае, она была менее консервативной, более щедрой и жизнерадостной. Я влюбился в нее, и когда в конце концов уехал из Филадельфии, добился развода и женился на ней. В то время я просто обожал ее. Я считал, что она станет идеальной супругой для меня, и я по-прежнему думаю, что у нее есть много привлекательных черт. Но мои собственные идеалы по отношению к женщинам постепенно менялись за все эти годы. После многих экспериментов и разочарований я пришел к убеждению, что она вовсе не идеальная подруга для меня. Она не понимает меня. Не думаю, что я сам себя хорошо понимаю, но где-то есть женщина, которая поймет меня лучше, которая разглядит во мне вещи, каких я не вижу в себе, во всяком случае такая женщина, которой я буду интересен. Могу вам признаться и в том, что я всегда был любителем женской красоты. Но в этом мире есть только одна идеальная женщина, которую я хотел бы обладать.

– Надо полагать, что любой женщине довольно трудно обнаружить, какой именно женщиной вы хотите обладать? – с ироничной улыбкой сказала Бернис.

Каупервуд не смутился.

– Полагаю, что так, если только она случайно не окажется той самой женщиной, которую я имел в виду, – с чувством произнес он.

– Тогда думаю, кто-то проделает эту работу для нее в любых обстоятельствах, – с пренебрежительностью, но легкой симпатией в голосе откликнулась Бернис.

– Я совершаю признание и не ищу оправданий для себя, – серьезно и немного пафосно произнес Каупервуд. – Женщины, которых я знал, могли бы стать идеальными женами для других мужчин, но не для меня. Жизнь научила меня этому. Она изменила меня.

– И вы думаете, что этот процесс завершился? – осведомилась она с тем выражением самоуверенного превосходства, которое озадачивало его, бросало ему вызов и буквально зачаровывало.

– Нет, я бы так не сказал. Тем не менее мой идеал стал вполне определенным. Я ношу его в себе уже много лет, и он обесценивает для меня все остальное. У каждого должна быть своя путеводная звезда.

Когда Каупервуд произнес эти слова, то осознал, что делает очень необычное признание. Он приехал сюда главным образом ради того, чтобы подчинить Бернис своей воле и повлиять на ее выбор. По сути, выходило наоборот: она едва ли не господствовала над ним. Подвижная, изящная, артистичная и находчивая, она заставила его объясниться, но он чувствовал в ней не столько властную силу, сколько всеобъемлющий, добрый материнский разум, который может все видеть, сопереживать и понимать. Он был уверен, что она знает об этом. Он мог добиться ее понимания, если хорошо постараться. Кем бы он ни был, она не потерпит недостойного зрелища. Ее сегодняшние ответы ясно свидетельствовали об этом.

– Да, – ответила она. – У людей должна быть своя путеводная звезда, но, кажется, вы не можете ее найти. Ожидаете ли вы встретить ваш идеал в образе живой женщины?

– Я уже встретил его, – ответил он, дивясь сложности и оригинальности ее мышления, – а впрочем, и своего, и любого другого. Это была бездна бездн, иногда поражавшая его своей непостижимой глубиной. – Надеюсь, вы серьезно отнесетесь к тому, что я собираюсь сказать, поскольку это многое объяснит. Когда я заинтересовался вашей фотографией, это произошло потому, что она совпала с моим мысленным идеалом – с той самой вещью, которая, как вы думаете, подвержена быстрому изменению. Это было примерно семь лет назад. С тех пор ничего не изменилось. Когда я впервые увидел вас в той школе на Риверсайд-Драйв, то был совершенно убежден в своем выборе. Хотя я ничего не сказал, убеждение оставалось при мне. Вероятно, вы думаете, что я не имею права на подобные чувства, и большинство людей согласились бы с вами. Но я испытывал их тогда, как и теперь, и это объясняет мое отношение к вашей матери. Однажды, когда она пришла ко мне в Луисвилле и рассказала о своих трудностях, я был рад помочь ей ради вашего блага. В некоторых отношениях, Бернис, ваша мать довольно недалекий человек. Все это время я любил вас, и любил очень сильно. Сейчас, когда вы стоите передо мной, то кажетесь изумительно прекрасной, как тот идеал, о котором я говорил. Не беспокойтесь: я не собираюсь привлекать к вам никакого внимания. (Бернис слегка шевельнулась. Она беспокоилась за него не меньше, чем за себя. Его власть была столь велика, что она не могла несерьезно отнестись к его словам, особенно когда он был так серьезен.) Все, что я предпринял в связи с вами и вашей матерью, я сделал из любви к вам и потому, что хотел увидеть вас блестящей женщиной и не сомневался, что вы можете ею стать. Конечно, вы этого не знали, но именно вы являетесь главной причиной строительства моего нового дома на Пятой авеню. Я хотел построить нечто достойное вас. Мечта, фантазия? Безусловно. Все, что мы делаем, имеет какое-то отношение к нашим мечтам. Если этот дом красив, то благодаря вам. Я сделал его красивым, потому что думал о вас.

Он ненадолго замолчал, но Бернис никак не отреагировала на его слова. Ее первым побуждением было запротестовать, но ее тщеславие, ее любовь к искусству и ее стремление к власти – все это было глубоко затронуто. В то же время теперь ей было любопытно, собирается ли он просто сделать ее своей любовницей или будет ждать, пока не окажет ей честь стать его женой.

– Полагаю, вы гадаете, собираюсь ли я при этом жениться на вас или нет, – продолжал он, словно читая ее мысли. – В этом отношении я не отличаюсь от многих мужчин, Бернис. Буду с вами откровенен: я хотел получить вас любым способом. Все это время я жил надеждой, что вы полюбите меня так же, как я полюбил вас. Когда на сцене появился Брэксмор, я возненавидел его, но даже не помышлял о вмешательстве. Я был вполне готов отступиться от вас. Я завидовал любому мужчине, которого видел рядом с вами, молодому или пожилому. Я завидовал вашей матери, которая так близка к вам, как я не смею и помыслить. В то же время я хотел, чтобы вы имели все необходимое для своего будущего. Я не хотел вмешиваться в том случае, если вы найдете человека, которого сможете по-настоящему полюбить, и, если я буду знать, что вы меня не любите. Вот и вся история, не считая того, что вам уже известно. Но сегодня я приехал по другой причине. Не для того, чтобы сказать вам все это.

Он помедлил, словно ожидая ее слов, но она ограничилась коротким вопросом:

– Да?

– Я приехал сообщить вам о моем желании, чтобы вы продолжали жить, как раньше. Что бы вы ни думали обо мне и что бы я ни сказал вам минуту назад, я хочу, чтобы вы поверили в мою искренность и бескорыстность, что касается вашего обеспечения. Моя мечта, связанная с вами, еще не умерла. Случайность или ваша благосклонность могут сделать меня подходящим кандидатом. Но я хочу, чтобы вы продолжали двигаться дальше и были счастливы независимо от меня и моих чувств к вам. Я много мечтал, но смею сказать, это было ошибкой с моей стороны. Держите голову выше: вы имеете на это право. Будьте настоящей леди. Выйдите за любого мужчину, которого вы действительно полюбите. Я позабочусь о том, чтобы у вас было достойное приданое. Я люблю вас, Бернис, но теперь я постараюсь сделать это чувство отцовской любовью. Когда я умру, то оставлю ваше имя в моем завещании. А вы продолжайте жить, как и раньше. Я правда не буду счастлив, если не буду уверен в том, что вы счастливы.

Он сделал паузу, по-прежнему глядя на нее и на какое-то время уверовав в свои слова. Если он умрет, ее имя окажется в его завещании. Если она будет продолжать светскую жизнь, то может найти достойного любви человека, но она также будет думать о нем с большей теплотой, чем раньше. Какова будет цена его попечительства по сравнению с радостью и довольством от ее дружелюбия, симпатии, расположения и доверия?

Бернис, которая всегда более или менее интересовалась Каупервудом и симпатизировала ему всем складом своего характера – его деловитости, скромности, прямоте и силе духа, – сейчас была особенно тронута его абсолютной откровенностью и щедростью. В будущем она могла бы поставить под вопрос его способность контролировать свой темперамент, но сейчас ей не приходилось сомневаться в его искренности. Кроме того, мысль о том, что столь могущественный человек долго и тайно любил ее, мечтал о ней и восхищался ею, была очень лестной. В его откровенном признании было нечто благородное и глубоко трогательное. Она смотрела на его волосы, седевшие у висков, – наиболее привлекательное украшение некоторых мужчин для некоторых женщин, – и невольно проникалась нежностью, симпатией и материнской любовью к нему. Очевидно, он и впрямь нуждался в женщине, которая была бы ему ровней по духу, вкусам, образованности и сердечности, по крайней мере, он имел право мечтать о ней. Сейчас, когда он стоял перед ней, то казался одновременно сверхчеловеком и напроказившим мальчишкой – привлекательным, могущественным, исполненным надежды, старше ее, но не чрезмерно, движимым некой могучей внутренней силой, которая влекла его вперед и вверх. На самом деле ли он сильно любил ее? Способен ли он вообще любить? Насколько он может замечать обычных людей, тем более заботиться о них? Однако, как много он сделал, чтобы пробудить в ней интерес к себе. Что это значило? Зачем он все это говорил? Зачем он все это делал? Коричневая крыша его заснеженного автомобиля, стоявшего на улице, сияла на солнце. Он был великим Фрэнком Алджерноном Каупервудом из Чикаго – и он умолял ее, простую девчонку, быть доброй к нему и не гнать его навсегда из ее жизни. Это льстило ей, ее гордости и воображению.

– Теперь вы больше нравитесь мне, – сказала она вслух. – Я действительно верю в вас, как никогда не верила раньше. Но это не значит, что я должна позволить вам тратить деньги на меня или на мою мать; я так не думаю. Но я восхищаюсь вами. Вы сделали меня такой, какая я есть. Думаю, я понимаю, что это значит. Я знаю ваши намерения, кажется, я всегда их чувствовала. Но мне нужно подумать. Я хочу обдумать все, что вы сказали, и решить, могу ли я это принять или нет (она заметила, что при этих словах он словно с облегчением вздохнул). Пока мы больше не можем говорить об этом.

– Бернис, – в голосе его слышалась настоящая мольба, – понимаете ли вы меня. Я был так одинок.

– Да, я понимаю, – ответила она и протянула руку. – Что бы ни случилось, мы останемся друзьями, потому что вы мне действительно нравитесь. Но сегодня вы не должны просить меня о большем. Я не могу это сделать. Я не хочу и не собираюсь этого делать.

– Даже когда я открыто предлагаю вам все? Иначе к чему мне это нужно?

– Нет, пока я сама все не обдумаю. Впрочем, мне ничего не нужно. Нет, – выразительно добавила она. – Вот, мистер ангел-хранитель! – она рассмеялась и оттолкнула его руку.

Сердце Каупервуда громко стучало в груди. Он отдал бы миллионы долларов за то, чтобы обнять ее. Но сейчас он всего лишь приятно улыбнулся.

– Не хотите ли прокатиться в Нью-Йорк вместе со мной? Если вашей матери не будет на квартире, вы можете остановиться в «Нидерландах».

– Нет, не сегодня, но скоро я собираюсь быть в Нью-Йорке. Я дам вам знать, или моя мама сообщит, что я вернулась.

Попрощавшись с Бернис, он сел в автомобиль и помахал ей в свете розовеющего заката, и его машина тронулась. Он собирался приехать в Нью-Йорк к ужину. Если бы он только мог удержать ее дружелюбное и сочувственное отношение к себе! Если бы он только смог!