Четвертого августа 1896 года город Чикаго и весь финансовый мир был потрясен крушением «Американской спички», чьи акции считались одними из надежнейших бумаг на рынке, и последующим банкротством ее владельцев мистера Халла и мистера Стэкпула на общую сумму двадцать миллионов долларов. Уже в одиннадцать утра предыдущего дня чикагские банкиры и брокеры, торговавшие этими бумагами, хорошо понимали, что затевается нечто недоброе. Из-за высокой «защитной» цены этих акций и потребности в наличных деньгах крупные пакеты «Американской спички» со всей страны стали поступать на рынок с надеждой на реализацию до окончательного краха. Вокруг фондовой биржи кипела бурная деятельность, как будто кто-то безжалостно разворошил огромный муравейник. Озабоченные клерки и курьеры суматошно сновали туда-сюда. Брокеры, чей запас акций «Американской спички» якобы исчерпался еще вчера, теперь появились на бирже с раннего утра и по сигналу гонга начали выставлять на продажу крупные пакеты от двухсот до пятисот акций. Разумеется, биржевые агенты Халла и Стэкпула присутствовали на торгах в первых рядах орущей толпы, покупая бумаги по той цене, которую они надеялись удержать. Оба учредителя поддерживали телефонный и телеграфный контакт не только с высокопоставленными лицами, которых они убедили вступить в игру на повышение, но и со своими многочисленными клерками и агентами на бирже. Естественно, в текущих обстоятельствах оба находились в удрученном настроении. Игра больше не развивалась по плавным, широким траекториям, которые характерны для благоприятной биржевой торговли. Прискорбно, но, как и во всех жизненных перипетиях, когда мощные потоки оказываются втиснутыми в узкие и извилистые ущелья, эти два джентльмена теперь занимались мелкими и второстепенными, но оттого не менее душераздирающими вопросами. Где достать пятьдесят тысяч долларов, чтобы выкупить этот пакет акций, неожиданно выброшенный на рынок? Они были похожи на двух бригадиров с минимальным количеством рабочих и материалов, призванных залатать прорыв дамбы, через которой хлестали неуправляемые воды.

В одиннадцать часов мистер Финеас Халл поднялся со стула, стоявшего перед массивным красного дерева столом, и повернулся к партнеру.

– Вот что я тебе скажу, Бен, – произнес он. – Боюсь, мы этого не переживем. Мы позакладывали столько этих акций по всему городу, что теперь толком не разобрать, кто что там делает. Я совершенно уверен, что кто-то, не могу сказать, кто именно, обманул нас и вышел на рынок. Как думаешь, может быть, это Каупервуд или кто-то из тех, к кому он нас направил?

Стэкпул, измотанный переживаниями последних нескольких недель, раздраженно ответил:

– Откуда мне знать, Финеас? Но я так не думаю. Я не заметил никаких признаков того, что они склонны к играм на бирже. Так или иначе, нам нужно было получить хоть какие-то деньги. Теперь каждый из этой шайки готов струсить в любой момент и выбросить свой пакет. Ясно, что мы угодили в передрягу.

Уже в сороковой раз за день он одернул слишком тесный воротничок и подтянул рукава рубашки. В комнате было душно, поэтому он сидел без пиджака и жилета. Тут зазвонил телефон мистера Халла, соединявший его с брокерской конторой на бирже, и последний быстро взял трубку.

– Ну, что? – раздраженно бросил он.

– Две тысячи акций «Американской спички» выставлены по двести двадцать! Мне выкупить их?

Звонивший находился на виду у другого человека, который стоял у ограды брокерской галерки над «ямой» – центральным залом фондовой биржи – и мог мгновенно передать полученный сигнал человеку внизу. Поэтому «да» или «нет» мистера Халла привело бы к почти моментальному совершению биржевой сделки.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Халл у Стэкпула, прикрыв трубку ладонью и сильнее обычного опустив правое веко. – Еще две тысячи на выкуп! Как думаешь, откуда они поступают?

– Дно пробито, и этим все сказано, – тяжело отозвался Стэкпул. – Мы не можем сделать невозможное. Но все же я скажу: держи курс на двести двадцать до трех часов дня. Потом мы сообразим, куда мы попали и сколько мы должны. Между тем я посмотрю, что еще можно сделать. Если банки не помогут и Арнил с компанией захочет надавить сверху, то мы банкроты, но, богом клянусь, не раньше, чем я предприму еще одну попытку! Скорее всего, они нам не помогут, но…

По правде говоря, мистер Стэкпул не видел, что можно предпринять, если господа Хэнд, Шрайхарт, Меррилл и Арнил не будут готовы рискнуть новыми деньгами, но его угнетала мысль, что они с Халлом будут тонуть без малейшей надежды на спасение. Он обратился к Каффрату, Видере и Бэйли, но те были тверже алмаза. Обдумывая, что еще можно сделать, Стэкпул надел широкополую соломенную шляпу и вышел на улицу. В тени было более тридцати градусов. От гранитных и асфальтовых тротуаров поднимался сухой жар, как в турецкой бане. Солнце свирепо светило в молочно-голубом небе, и его отблески играли на стенах высоких зданий.

Мистер Хэнд, находившийся на седьмом этаже в своем кабинете в Рукери-Билдинг, тоже страдал от жары, но гораздо в большей степени – от расстройства в мыслях. Хотя он не был алчным, финансовые потери все равно доставляли ему страдания. Сколь часто ему приходилось видеть, как случай или неверный расчет отправлял сильных и доблестных мужей на свалку! После того, как его жена изменила ему с Каупервудом, он не испытывал никакого интереса к жизни, кроме своих огромных финансовых активов и прибыльных инвестиций в полусотню компаний. Но они должны окупаться, окупаться и еще раз окупаться в виде процентов дохода, и мысль, что одна из этих инвестиций потерпит крушение или оставит пробоину в его состоянии, доставляла ему почти физическое страдание и беспокойство, нечто вроде душевной тошноты, целыми днями не покидавшей его, пока он не преодолевал свои трудности. В сердце мистера Хэнда не было места для неудачи.

Между тем ситуация с «Американской спичкой» разрослась до угрожающих масштабов. Кроме пятнадцати тысяч акций, которые Халл и Стэкпул с самого начала приберегли для себя, Хэнд, Арнил, Шрайхарт и Меррилл приобрели по пять тысяч акций по сорок долларов за штуку и теперь были вынуждены поддерживать рынок, покупая по пять тысяч акций или больше от ста двадцати до двухсот двадцати долларов за штуку, причем самые крупные пакеты акций выкупались по двести двадцать долларов. Хэнд «попал» на полтора миллиона долларов, и, конечно же, он был чернее тучи. В возрасте пятидесяти семи лет мужчины, привыкшие к успешным финансовым расчетам и доверию к своей безошибочной интуиции, страшатся получить черную метку судьбы. Она открывает путь для пересудов о наступающей старости и слабоумии. Поэтому в этот жаркий августовский день мистер Хэнд сидел в резном кресле красного дерева в глубине своей твердыни и предавался невеселым размышлениям. Только сегодня утром, глядя на падающий рынок, он подумывал об открытой продаже, если бы не телефонные звонки от Арнила и Шрайхарта, предлагавших собрать большое совещание, прежде чем предпринимать какие-либо решительные действия. Чем бы ни закончился завтрашний совет, он был настроен выйти из игры и покончить с этим проектом, если Стэкпул и Халл не найдут хитроумный способ поддержать рынок без его участия. Пока он обдумывал, как это сделать, появился мистер Стэкпул, бледный, замученный и мокрый от пота.

– Ну вот, мистер Хэнд, – устало сказал он. – Я сделал все, что мог. До сих пор мы с Халлом удерживали стабильность на рынке. Вы видели, что происходило с десяти до одиннадцати сегодня утром. Игра закончена. Мы заняли все до последнего доллара и заложили все до последней акции. Туда ушло мое и Халла личное состояние. Кто-то из независимых акционеров или все сразу выбили почву у нас из-под ног. Четырнадцать тысяч акций, выставленных на продажу с самого утра! Вот и все. Больше ничего нельзя поделать, если только вы, джентльмены, не готовы пойти гораздо дальше. Если бы мы смогли организовать пул еще на пятнадцать тысяч акций…

Мистер Стэкпул умолк, ибо мистер Хэнд поднял вверх пухлый палец.

– И слышать не хочу об этом, – сурово заявил он. – Это невозможно. Сейчас я скорее выброшу свои акции на рынок и получу хоть что-нибудь, но не дам ни доллара. Уверен, что другие придерживаются такого же мнения.

Для пущей надежности мистер Хэнд заложил почти все свои акции «Американской спички» в разных банках, чтобы высвободить деньги для других целей. Он не собирался избавляться от своих ценных бумаг и понимал, что ему придется возместить сумму, под которую они были заложены. Но это была тонко рассчитанная угроза.

Мистер Стэкпул уставился на мистера Хэнда, выпучив глаза.

– Ну, ладно, – наконец сказал он. – Тогда я могу вернуться и объявить о банкротстве. Мы выкупили четырнадцать тысяч акций и удерживали рынок, пока могли, но теперь у нас не осталось ни доллара, чтобы покупать новые. Если банки или кто-то еще не возьмет в залог эти акции, то с нами покончено.

Мистер Хэнд, хорошо понимавший, что если мистер Стэкпул осуществит свое решение, то он сам потеряет полтора миллиона долларов, заволновался.

– Вы побывали во всех банках? – спросил он. – Что говорит Лоуренс из «Прери Нэшнл»?

– Все говорят одно и то же, – ответил Стэкпул, похоже, впавший в отчаяние. – То же, что и вы. У них больше нет резервов под залог акций. А все эта проклятая «серебряная лихорадка», только она, и ничего больше. Но в наших акциях нет ничего плохого. Курс восстановится через несколько месяцев. Он обязательно восстановится.

– В самом деле? – кислым тоном осведомился мистер Хэнд. – Это зависит от того, что произойдет в следующем ноябре. – Он имел в виду предстоящие выборы.

– Да, я знаю, – вздохнул мистер Стэкпул, понимавший, что он столкнулся не с теорией, а с обстоятельствами. – Черт бы побрал этого выскочку! – неожиданно воскликнул он и воздел правую руку, сжатую в кулак. (Он имел в виду апостола свободного обращения серебра.) – Это он во всем виноват. Ну что ж, если ничего нельзя поделать, то я пойду. Нам нужно где-то заложить акции, купленные сегодня. Даже если мы получим по сто двадцать долларов за штуку, это уже будет кое-что.

– Совершенно верно, – отозвался Хэнд. – Желаю вам успеха. Лично я больше не могу дать денег, но почему бы вам не обратиться к Шрайхарту и Арнилу? Я разговаривал с ними, наши позиции близки, но, если они изъявят готовность помочь, я присоединюсь. Сейчас я не вижу, что можно поделать, но, пожалуй, вместе мы могли бы найти какой-то способ избежать завтрашней резни на бирже. Но лишь в том случае, если курс не рухнет слишком сильно.

Мистер Хэнд подумывал, что Халла и Стэкпула можно будет заставить расстаться с теми активами, которые у них еще оставались, выкупив акции по пятьдесят центов или дешевле. Тогда можно будет разместить в доверенных, его, Шрайхарта и Арнила, банках и впоследствии продать с хорошей прибылью, частично компенсировав потери. По требованию «большой четверки» банки можно принудить к расходам. Но как именно это нужно сделать? Как?

Шрайхарт, устроивший Стэкпулу форменный допрос с пристрастием, когда тот наконец пришел к нему, выудил из него правду о визите к Каупервуду. По сути, Шрайхарт сам сделал нечестный ход, поскольку в этот же день выбросил на рынок две тысячи акций «Американской спички» втайне от своих коллег. Естественно, он хотел знать, есть ли у Стэкпула или у кого-то еще хоть малейшее подозрение на это. Именно поэтому он тщательно допросил Стэкпула, и последний, опасаясь повредить своей главной цели, решил покаяться в содеянном. Мысленно он оправдывался тем, что «большая четверка» все равно собиралась отвернуться от него.

– Почему вы пошли к нему? – воскликнул Шрайхарт, изображая крайнее изумление и досаду, хотя в определенном смысле он испытывал эти чувства. – Я думал, мы с самого начала достигли понимания, что его нельзя подключать к делу ни при каких обстоятельствах. Вы с таким же успехом могли обратиться за помощью к самому дьяволу!

В то же время он думал, как удачно все сложилось. Это была не только лазейка, позволявшая отмазаться от собственной грязной игры, но и, если пожелает «большая четверка», повод расстаться со злополучной фортуной Халла и Стэкпула.

– По правде говоря, в прошлый четверг у меня было пятнадцать тысяч акций, за которые мне нужно было выручить какие-то деньги, – застенчиво, но с некоторым вызовом откликнулся Стэкпул. – Ни вы, ни ваши коллеги не хотели и слышать об этом. Банки не принимали мои акции. Я решил позвонить мистеру Рэмбо, и он порекомендовал Каупервуда.

Как уже было сказано, на самом деле Стэкпул обратился к Каупервуду напрямую, но в таких обстоятельствах мелкая ложь выглядела уместной.

– Рэмбо! – ощерился Шрайхарт. – Он человек Каупервуда, как и остальные, кого вы назвали. Так вы могли бы обратиться к самому сатане! Без сомнения, вот кто выбрасывает акции на рынок. Этот тип и его друзья топят наши активы. Вы могли бы догадаться, что он это сделает; он ненавидит нас. Вы все испробовали, не так ли? Больше не осталось никаких уловок?

– Никаких, – мрачно подтвердил Стэкпул.

– Что же, очень жаль. Обратившись к Каупервуду, вы поступили самым неразумным образом, но мы посмотрим, что можно сделать.

Как и у Хэнда, у Шрайхарта возникла идея заставить Холла и Стэкпула отказаться от их активов за бесценок. Банки под давлением будут вынуждены принять акции, которые он и остальные оставят под залог и будут держать их до тех пор, пока конъюнктура рынка не позволит получить прибыль. В то же время он сильно злился на Каупервуда за его способность пользоваться любыми обстоятельствами, чтобы извлечь дополнительный доход. Ясно, что нынешний кризис был как-то связан с ним. После ухода Стэкпула Шрайхарт сразу же позвонил Хэнду и Арнилу и предложил им устроить совещание. Через час они вместе с Мерриллом собрались в конторе Арнила для обсуждения нового, чрезвычайного оборота событий. Надо сказать, что в течение дня эти джентльмены испытывали растущее беспокойство. Каждый из них мог бы смириться с собственными убытками, но общее банкротство на двадцать миллионов долларов, не говоря уже о их репутации и репутации города как финансового центра, было чрезвычайно нежелательным, если не катастрофическим событием. К тому же известие, что Каупервуду удалось хорошенько нажиться на этой ситуации, только усугубляло их страдания. Хэнд и Арнил были в гневе, когда услышали об этом, а Меррилл, как это обычно, задумался о поразительной изобретательности Каупервуда. Несмотря ни на что, этот человек ему нравился.

В душе большинства членов процветающего общества живет чувство гражданской гордости, которое часто находит выход в самых трудных обстоятельствах. Эти четверо не были исключением. Шрайхарт, Хэнд, Арнил и Меррилл заботились о добром имени Чикаго не меньше, чем о своем положении в глазах финансистов из восточных штатов. Им было больно думать, что огромное предприятие, которое они недавно организовали, – вызов некоторым грандиозным проектам Нью-Йорка и других мест, – может безвременно и бесславно завершиться. Чикагский бизнес во что бы то ни стало нужно было избавить от такого позора. Поэтому, когда появился довольно разгоряченный и встревоженный мистер Шрайхарт, подробно рассказавший о том, что ему удалось узнать, его друзья обратились в слух.

Дело было между пятью и шестью вечера, и солнце еще ярко сияло в окна, хотя светло-серые стены зданий на противоположной стороне улицы отбрасывали длинные темные тени. Пронзительный голос мальчишки-газетчика, возвещавший о специальном выпуске, смешивался с шагами прохожих и лязгом трамваев, трамваев Фрэнка А. Каупервуда.

– Я скажу вам, что это такое, – заключил Шрайхарт. – Полагаю, мы уже достаточно долго терпели подлость этого человека. Я признаю, что ни Халл, ни Стэкпул не имели права обращаться к нему. Они сами подставились и подставили нас под его авантюру, которая сработала. – Мистер Шрайхарт был праведно разгневан, оскорблен и сдержанно-холоден. – Любой другой состоятельный человек, равного положения с нами, оказал бы любезность посоветоваться с нами и предоставить нам или хотя бы нашим банкам возможность выкупа этих ценных бумаг, – продолжал он. – Он бы помог нам ради блага Чикаго. Каупервуд поступил вероломно, когда выбросил эти акции на рынок, принимая во внимание общее состояние дел. Он прекрасно знает, к каким последствиям приведет банкротство. Пострадает весь город, но это его не волнует. Мистер Стэкпул заверил меня, что встретил полное его понимание, или скорее тех, кто стоит за ним. Ни одна из этих акций не должна была появиться на рынке. На самом деле, осмелюсь предположить, что в их сейфах не осталось ни единой акции «Американской спички». Я до некоторой степени могу посочувствовать бедняге Стэкпулу. Разумеется, он находился в очень затруднительном положении. Но такому мошенничеству со стороны Каупервуда нет никаких оправданий, абсолютно никаких! Это очередное подтверждение тому, что мы уже давно знаем: этот человек – разбойник с большой дороги. Мы должны найти способ покончить с его карьерой здесь, в Чикаго.

Мистер Шрайхарт вытянул свои длинные ноги, поправил мягкий отложной воротничок рубашки и пригладил короткие, жесткие усы, в которых уже поблескивала седина. Его черные глаза горели яростью.

В этот момент мистер Арнил, с его привычной рассудительностью, поинтересовался:

– Известно ли кому-нибудь о текущем финансовом состоянии мистера Каупервуда? Разумеется, мы знаем об эстакаде на Лейк-стрит и на северо-западе. Я слышал, что он строит особняк в Нью-Йорке, и это требует от него определенных затрат. Знаю, что у него есть заем на четыреста тысяч в Центральном банке Чикаго. Что еще?

– Он задолжал еще двести тысячи «Прери Нэшнл», – поспешно отозвался Шрайхарт. – Время от времени до меня доходили слухи о других займах, о которых я сейчас не могу припомнить.

Мистер Меррилл, седой мышонок в человеческом облике, элегантный в парижском стиле, ерзал в своем большом кресле, обводя остальных проницательным, но спокойным взглядом. Несмотря на старую обиду на Каупервуда за отказ проложить трамвайные пути возле его магазина, он всегда интересовался этим человеком. На самом деле, он не желал мстить Каупервуду, но считал необходимым сыграть свою роль в столь важном совещании.

– Недавно мистер Хилл, мой финансовый агент, ссудил ему сто тысяч долларов, – с некоторым сожалением произнес он. – Полагаю, у него есть много других срочных обязательств.

Мистер Хэнд раздраженно передернул плечами:

– Он задолжал Третьему Национальному банку и Лейк-Сити не меньше, если не больше, – заметил он. – Мне известно, где находятся его займы на полмиллиона долларов, о которых здесь не упоминалось. Он задолжал двести тысяч полковнику Бэллинджеру. Он задолжал Энтони Иверу. Он задолжал «Дроверс энд Трейдерс» на сто пятьдесят тысяч долларов.

На основе этих сведений Арнил сделал мысленный подсчет и установил, что Каупервуд задолжал примерно три миллиона долларов, если не больше, только по онкольным ссудам.

– Я не располагал всеми фактами, – наконец сказал он. – Если сегодня вечером мы сможем поговорить с президентами наших банков, то, наверное, найдем что-нибудь еще. Я не жестокий человек, но мы находимся в серьезном положении. Если что-то не будет предпринято уже сегодня, утром Халл и Стэкпул определенно станут банкротами. Все мы, разумеется, обязаны банкам нашими кредитами, и по долгу чести должны делать для них все возможное. Здесь затронуто доброе имя Чикаго и его финансовый статус. Я уже говорил мистеру Стэкпулу и мистеру Халлу, что больше никак не могу помочь им. Полагаю, то же самое относится и к вам. Единственным ресурсом, который у нас остается, являются банки, но они, насколько я понимаю, и так перегружены займами под залог ценных бумаг. По крайней мере, так обстоят дела в Национальном банке Лейк-Сити и в трастовом фонде Дугласа.

– Так обстоят дела почти во всех банках, – заметил Хэнд. Шрайхарт и Меррилл согласно кивнули.

– Насколько мне известно, мы ничем не обязаны мистеру Каупервуду, – продолжал мистер Арнил после небольшой, но зловещей паузы. – Как недавно сказал мистер Шрайхарт, он имеет склонность вмешиваться в наши дела и вредить нам при любом удобном случае. Мы упомянули о суммах, которые он задолжал различным банкам. Почему бы этим банкам не потребовать погашения его займов? Это укрепит местные банки, и вероятно, позволит помочь нам справиться с возникшей ситуацией. Возможно, у него найдутся встречные требования, но я в этом сомневаюсь.

Мистер Арнил не испытывал личной враждебности к Каупервуду, во всяком случае, глубокой. В то же время Хэнд, Меррилл и Шрайхарт были его друзьями. Его фигура, по их мнению, была средоточием финансового лидерства в Чикаго. Возвышение Каупервуда с его наполеоновскими амбициями угрожало этому положению вещей.

Произнося свою речь, мистер Арнил не отрывал взгляда от стола, за которым он сидел, и ритмично постукивал пальцами по столешнице. Остальные с некоторой настороженностью смотрели на него, ясно понимая, к чему он клонит.

– Превосходная идея, просто превосходная! – воскликнул Шрайхарт. – Я готов присоединиться к любому плану, который приведет к устранению этого человека. Нынешняя ситуация может оказаться как раз кстати. Так или иначе, это поможет разрешить наши трудности. Тогда это определено будет пример, как из дурного выходит хорошее.

– Не вижу никаких препятствий, чтобы востребовать эти займы, – сказал Хэнд. – В таком случае я буду готов разобраться с ситуацией.

– И у меня нет возражений, – добавил Меррилл. – Однако думаю, что нужно уведомить банки о любом решении, которое мы примем.

– Почему бы сразу же не послать за банкирами? – предложил Шрайхарт. – Так мы сможем точно выяснить его положение, и сколько денег понадобится, чтобы вытащить Халла и Стэкпула. Затем мы уведомим мистера Каупервуда о том, что намереваемся сделать.

Мистер Хэнд согласно кивнул и в то же время посмотрел на тяжелые безвкусные золотые часы с гравировкой.

– Думаю, мы наконец нашли выход из положения, – произнес он. – Я предлагаю позвать Кэндиша и Крамера с фондовой биржи (он имел в виду президента и секретаря), а также Симмонса из трастового фонда Дугласа. Скоро мы узнаем, что можно будет сделать.

Библиотека мистера Арнила была выбрана наиболее подходящим местом для рандеву. После этого зазвонили телефоны, забегали курьеры и разошлись телеграммы. Все это делалось ради того, чтобы второстепенные финансовые светила и сторожевые псы разных сокровищниц поставили свою печать на тайно принятом решении, которому, как предполагалось, не осмелятся прекословить никакие менее значительные официальные лица или банкиры.