После блестящего маневра Каупервуда, обеспечившего ему инвестиции посредством обманчиво щедрого взноса трехсот тысяч долларов на телескоп, его противники временно успокоились, но лишь из-за отсутствия новых идей, способных погубить его. Общественное мнение, создаваемое газетами, по-прежнему было враждебно. Однако срок действия его концессий истекал через восемь – десять лет, и за это время он собирался достичь недосягаемого могущества. Окружив себя инженерами, управляющими и юристами, он с головокружительной скоростью занимался строительством нескольких надземных линий. В то же время через Видеру, Каффрата и Эддисона он привел в действие схему предоставления онкольных кредитов разным чикагским банкам, тем самым банкам, которые были наиболее враждебно настроены к нему, чтобы в случае кризиса нанести ответный удар. Манипулируя громадным объемом выпускаемых акций и облигаций, он делал быстрые деньги. Его главное правило заключалось в том, что шести процентов годовых было достаточно для выплаты любым посторонним акционерам, покупавшим ценные бумаги на бирже. Это было наиболее прибыльным занятием и для него самого. Когда стоимость его акций повышалась, он выпускал новые, продавая их на бирже и аккумулируя средства. Он извлекал огромные суммы из сейфов своих многочисленных компаний в качестве временных займов, которые затем направлялись его послушными исполнителями на «строительство», «оборудование» или «текущие расходы». Он был похож на осторожного волка, пробиравшегося через лес, который он сам вырастил.

Недостаток проекта надземных линий состоял в том, что некоторое время он был заведомо бесприбыльным. Создаваемая им конкуренция уменьшала цену наземных линий. Акционерный вклад в них, как и в надземные дороги, был поистине огромным. В случае внезапного падения цен по любой причине громадное количество этих акций, принадлежавших другим людям, было бы выброшено на рынок, что привело бы к их обесцениванию и заставило бы его выходить на биржу с целью обратного выкупа. С тщательной предусмотрительностью он стал накапливать резерв правительственных облигаций на экстренный случай, который должен был составлять не менее восьми или девяти миллионов долларов. Он опасался финансовых потрясений, как и финансовых санкций; когда ставки были настолько высоки, он не мог себе позволить оказаться застигнутым врасплох.

В то время, когда Каупервуд приступил к строительству надземных дорог, на американском рынке не было никаких признаков надвигавшейся финансовой депрессии. Но незадолго до этого появилось новое затруднение. Это была эпоха трестов и трастовых фондов во всем ее зыбком величии. Уголь, железо, сталь, нефть, тяжелая промышленность и ряд других промышленных отраслей уже были «трестированы», а другие, такие как производство кожи и обуви, канатные и веревочные изделия и тому подобное, почти ежечасно переходили под контроль хитроумных, расчетливых и безжалостных дельцов. В Чикаго Шрайхарт, Хэнд, Арнил, Меррилл и другие уже подбирались к невиданным прибылям, гарантируя капитализацию этих учреждений, требовавшую наличных денег, которые менее крупные предприниматели, готовые довольствоваться объедками с барского стола, были только рады предоставить их вниманию. С другой стороны, среди людей в целом зрело убеждение, что на самом верху сформировался узкий круг олигархов, мифических титанов, которые, не имея сердца, души или просто сочувствия к народу, задались целью поработить его. Огромные массы, прозябавшие в нищете и невежестве, с неистовым рвением поверили обещаниям одного из политиканов Запада. Этот пророк, убедившийся, что золота становится все меньше, а контроль за кредитами и обращением наличных денег переходит в руки немногих избранных, которые управляют процессами ради собственной выгоды, решил, что страна нуждается в большем объеме наличности, чтобы облегчить кредитование и удешевить деньги, выдаваемых под процент. Серебро, которое добывалось в изобилии следовало чеканить в отношении шестнадцать серебряных долларов к одному золотому и закрепить паритет двух металлов правительственным указом. Немногие избранные больше никогда не смогут пользоваться универсальным средством обмена как оружием, разоряя простых людей. Денег будет более чем достаточно, чтобы никакой центральный банк или группа людей не могли контролировать их обращение. Это была величественная мечта, достойная благородного сердца, но из-за нее вскоре разразилась настоящая война за контроль над правительством страны. Финансовые круги, предчувствуя в обещаниях нового политического лидера угрозу перемен, вступили в борьбу с ним и с демократической партией, от лица которой он выступал. Рядовые избиратели обеих партий, с равным преимуществом по обе стороны, более или менее голодные, провозгласили его богоданным освободителем, новым Моисеем, который пришел, чтобы вывести их из юдоли бедствий и нищеты. Горе тому политическому лидеру, который проповедует новую доктрину освобождения и который по доброте своей обещает панацею от человеческих недугов. Его поистине ожидает терновый венец.

Каупервуд не в меньшей степени, чем другие состоятельные люди, противостоял сумасбродной, по его мнению, идее о законодательном паритете серебряных и золотых денег. Он называл это конфискацией богатства у меньшинства в пользу большинства. Прежде всего он противился из-за опасения, что эта смута, которая начинала разрастаться, предвещает классовую войну, когда инвесторы ринутся в укрытие, а деньги будут заперты в сейфах. Он сразу же спустил свои паруса, стал вкладываться только в самые надежные активы и превращать все более слабые активы в наличные деньги.

Тем не менее для финансирования текущих предприятий он был вынужден брать крупные займы в разных местах. При этом он быстро обнаружил, что банки, представлявшие его противников в Чикаго, были готовы принимать его ценные бумаги в качестве залога при условии предоставления онкольных займов, которые могли отозвать по первому требованию. Он с радостью делал это и в то же время подозревал Хэнда, Шрайхарта, Арнила и Меррилла в осуществлении некой схемы, по которой они могли отозвать свои займы одновременно и тем самым поставить его в затруднительное финансовое положение.

– Думаю, я знаю, что собирается делать эта шайка, – однажды заметил он в разговоре с Эддисоном. – Ну что же, им придется вставать посреди ночи, если они хотят дождаться момента, когда я вздремну.

Его подозрения были верными. Шрайхарт, Хэнд и Арнил, наблюдавшие за его действиями через своих посредников и брокеров, вскоре обнаружили – это было на самой ранней стадии «серебряной лихорадки» и до того, как разразилась настоящая буря, – что он занимает крупные суммы в Нью-Йорке, Лондоне, в некоторых чикагских банках и в других местах.

– Мне кажется, наш добрый приятель слишком глубоко залезает в чужие карманы, – обратился Шрайхарт к своему другу Арнилу. – Он переоценил свои возможности. Эти его планы по строительству надземных дорог поглощают слишком много средств. Следующей осенью состоятся очередные выборы, и он знает, что мы будем драться зубами и когтями. Ему нужны деньги для электрификации его наземных линий. Если мы сможем точно определить его состояние и где он занимал деньги, то поймем, что нужно сделать.

– Если я не сильно ошибаюсь, он испытывает денежные затруднения или очень близок к этому, – сказал Арнил. – Эта серебряная лихорадка начинает ослаблять фондовый рынок и поджимать денежные ресурсы. Я предлагаю, чтобы наши банки предоставляли ему все деньги, которые он хочет получить по онкольным кредитам. Когда придет время и, если он не будет готов к этому, мы прижмем его к стенке. Если мы сможем перекредитовать займы, которые он сделал в других местах, будет еще лучше.

Мистер Арнил произнес эти слова без тени юмора или злости. Возможно, в час горькой нужды, который уже быстро приближался, Каупервуду можно будет предложить «спасение» при условии, что он навсегда покинет Чикаго. Найдутся те, кто заберет его собственность в интересах города и поставит ее под жесткое административное управление.

К прискорбному сожалению, в это самое время Хэнд, Шрайхарт и Арнил сами затеяли небольшое предприятие, которому предстоящая серебряная лихорадка не предвещала ничего хорошего. Оно касалось такой простой вещи, как спички, – расхожего товара, который в то время, наряду с многими другими, был «трестирован» и приносил отличный доход. Акции «Американской спички» уже котировались на всех биржах и продавались по устойчивому курсу сто двадцать долларов за штуку.

Двумя гениями, которые изначально запланировали объединение всех спичечных концернов и получили монополию на торговлю в Америке, были мистер Халл и мистер Стэкпул, которые занимались в основном банкирской и брокерской деятельностью. Мистер Финеас Халл был малорослым расчетливым человечком, похожим на хорька, с редкой порослью бесцветных волос и частично парализованным приспущенным правым веком, придававшим ему довольно зловещий вид.

Его партнер, мистер Бенония Стэкпул, когда-то был конюхом в Арканзасе, а потом торговал лошадьми. Он был волевым и прозорливым человеком, крупным, елейно-вкрадчивым, но при том расчетливым и довольно смелым. Не обладая интеллектом таких господ, как Арнил, Меррилл и Хэнд, он все же был изворотливым и находчивым. Он поздновато устремился в погоню за богатством, но теперь изо всех сил старался осуществить свой план, который он составил с помощью Халла. Вдохновленные мыслью о величайшем состоянии, они сначала обеспечили контроль над акционерным капиталом одной спичечной компании, а потом стали торговаться с владельцами других компаний. Патенты и производственные процессы разных компаний объединялись, и поле их деятельности постоянно расширялось.

Но для этого требовались огромные суммы, гораздо большие, чем те, которыми располагали Халл или Стэкпул. Поскольку оба они были родом из западных штатов, то сначала обратились к землякам. Они поочередно воззвали к Хэнду, Шрайхарту, Арнилу и Мерриллу, которые выкупили крупные пакеты акций и вошли в дело как основные акционеры. Благодаря полученным средствам, бизнес начал стремительно расти. Патенты на уникальные процессы поступали со всех сторон, и в конце концов у создателей зародилась идея вторгнуться в Европу и завладеть мировым рынком. В то же время их надменным покровителям пришла в голову мысль о том, как будет замечательно, если акции, которые они покупали по сорок пять долларов и которые теперь котировались по сто двадцать долларов, поднимутся в цене до трехсот долларов, если сбудутся мечты о спичечной монополии. Прикупить немного больше акций, значимость которых представлялась неоспоримой и блистательной, казалось совсем не лишним. Так, со стороны каждого из акционеров, началась тихая кампания по сбору акций для настоящего обогащения.

Подобная игра не может оставаться совершенно без внимания со стороны других финансистов. Вскоре внутри брокерского сообщества пошли слухи о предстоящем громадном успехе «Американской спички» за рубежом. Каупервуд узнал об это через Эддисона, который всегда был в курсе финансовых слухов, и оба они занялись крупными покупками, хотя и не настолько большими, что нельзя было бы в любое время избавиться от них с небольшой маржой. В течение восьми месяцев котировки спичечных акций медленно ползли вверх. Наконец, они пересекли двухсотдолларовую отметку и достигли двухсот двадцати долларов, когда Эддисон и Каупервуд сошли с дистанции, заработав около миллиона на двоих.

Тем временем вышеупомянутая финансовая буря назревала с каждым месяцем. Сперва похожая на маленькое облачко, она быстро разрослась в последние месяцы 1895 года, а к весне 1896 года нависла черным маревом. После судьбоносной номинации «Апостола свободного обращения серебра» на пост президента США консервативные финансовые круги страны пробрало леденящим холодом. То, что Каупервуд благоразумно начал предпринимать несколько месяцев назад, было подхвачено другими, менее дальновидными людьми от Мэна до Калифорнии и Аляскинского залива. Банковские депозиты частично изымались; слабые или неустойчивые финансовые обязательства выбрасывались на рынок. Шрайхарт, Арнил, Хэнд и Меррилл сразу же поняли, что попали в ловушку из-за своих крупных вложений в «Американскую спичку». Накопив огромное количество акций, которые выпускались миллионными пакетами, они столкнулись с необходимостью поддерживать рынок или продавать себе в убыток. Поскольку многие держатели акций нуждались в деньгах, а эти бумаги продавались по двести двадцать долларов, со всей страны начали поступать распоряжения о продаже на Чикагской фондовой бирже, где заключались сделки и существовал рынок сбыта. Господа Халл и Стэкпул, будучи номинальными владельцами треста, были вынуждены перейти к продажам и воззвали к основным инвесторам с обращением о пропорциональном выкупе акций. Шрайхарт, Арнил, Хэнд и Меррилл, обремененные этим потоком, который они выкупали по двести двадцать за штуку, поспешили в подручные банки, где заложили огромные количества по сто пятьдесят долларов за штуку и потратили полученные деньги на дополнительные акции, которые им пришлось выкупать.

В конце концов их банки переполнились и балансировали на грани краха. Они больше не могли ничего принять.

– Нет, нет, и еще раз нет! – заявил Хэнд Финеасу Халлу по телефону. – Я не могу и не буду рисковать ни одним долларом! Это отличное предложение. Я не хуже вас понимаю его выгоду, но с меня довольно. Наступает экономический спад, поэтому акции выбрасываются на рынок. В такой ситуации я обязан хоть как-то защитить свои интересы. Как я уже говорил, я согласен не выставлять на продажу ни одной своей акции, но больше ничего нельзя поделать. Другим джентльменам, участвующим в нашем соглашении, тоже придется защищать свои интересы, насколько хватит сил. А мне нужно позаботиться о других вещах, не менее важных, чем «Американская спичка».

То же самое происходило с мистером Шрайхартом, который, поглаживая закрученные черные усы, размышлял, не лучше ли будет избавиться от своих активов и выйти из игры. Но он опасался гнева Хэнда и Арнила, если рынок обрушится и начнется паника. Это было рискованное дело. Арнил и Меррилл в итоге согласились крепко держаться за свои пакеты акций «Американской спички», но, как было сказано мистеру Халлу, ничто не заставит их «взять под защиту» хотя бы еще одну акцию, как бы ни складывались события.

Естественно, что мистер Халл и мистер Стэкпул – почтенные и уважаемые джентльмены – были глубоко расстроены. Поскольку они были далеко не так богаты, как их высокопоставленные покровители, опасности они сильно рисковали. В такой сильный шторм они искали убежища в любом порту. И вот Бенония Стэкпул появился у двери конторы Фрэнка Алджернона Каупервуда. Он исчерпал свои возможности, а Каупервуд был единственным по-настоящему богатым человеком в городе, до сих пор не принимавшим участия в его предприятии. С самого начала он слышал от Хэнда и Шрайхарта, что, как бы то ни было, не собираются иметь дела с Каупервудом, но это было больше года назад, а теперь Шрайхарт и Хэнд, так сказать, предоставили Стэкпула и его партнера их собственной участи. Они не могли возражать против его переговоров с Каупервудом, если он гарантирует, что Каупервуд поддержит бизнес. Рост мистера Стэкпула составлял шесть футов и один дюйм, а весил он двести тридцать фунтов. Облаченный в коричневый суконный костюм и соломенную шляпу (дело было в конце июля) он имел при себе веер из пальмовых листьев и запас своих злополучных акций в желтом кожаном портфеле. Сейчас он взмок от пота и находился в унылом расположении духа. Он столкнулся с перспективой краха, грандиозного краха. Если акции «Американской спички» упадут ниже двухсот долларов, ему придется закрыть свои двери для банкиров и брокеров, и с учетом их совместных обязательств они с Халлом обанкротятся миллионов на двадцать долларов. Хэнд, Шрайхарт, Меррилл и Арнил вместе потеряют от шести до восьми миллионов долларов. Местные банки пострадают в зависимости от степени своего участия, хотя не столь жестоко. Поскольку они выдавали ссуды из расчета сто пятьдесят долларов за акцию, им придется пожертвовать лишь разницей между этой ценой и самыми низкими котировками на падающем рынке.

Каупервуд окинул посетителя сочувственным взглядом, поскольку он хорошо представлял, что будет дальше. Лишь несколько дней назад он предсказал этот крах в разговоре с Эддисоном.

– Мистер Каупервуд, – начал Стэкпул, – в моем портфеле находятся пятнадцать тысяч акций «Американской спички» на полтора миллиона долларов. Их рыночная стоимость в данный момент составляет три миллиона триста тысяч долларов, и они стоят каждого цента из трехсот долларов за акцию, если не более того. Я не знаю, насколько внимательно вы следили за развитием «Американской спички». Мы владеем всеми патентами на трудосберегающие механизмы, и более того, мы как раз собираемся заключить контракты с Италией и Францией по лизингу наших станков и производственных процессов на миллион долларов в год. Мы заключаем небольшие торговые сделки с Англией и Австрией, и разумеется, впоследствии мы собираемся выйти на рынки других стран. Компания «Американская спичка» будет производить спички для всего мира независимо от того, останется ли этот бизнес моим или нет. Эта «серебряная лихорадка» застала нас прямо посередине океана, и мы столкнулись с небольшими затруднениями, сражаясь с этой бурей. Я откровенный человек, когда речь идет о деловых отношениях такого рода, поэтому собираюсь точно сказать вам, как обстоят дела. Если мы сможем выбраться из шторма в спокойные воды, наши акции поднимутся до трехсот долларов за штуку до начала следующего года. Итак, если вы пожелаете, то можете приобрести их прямо здесь по сто пятьдесят долларов за штуку при условии, что не будете возвращать их на рынок до следующего декабря. Или, если вы не можете этого обещать… (тут он сделал паузу и попытался истолковать непроницаемое выражение лица Каупервуда.)… я прошу вас принять эти акции в залог по сто пятьдесят долларов на тридцать дней под десять – пятнадцать процентов или под любой процент, какой вы пожелаете назначить.

Каупервуд сцепил руки перед собой и покрутил большими пальцами, размышляя об этом последнем свидетельстве мирских невзгод и жизненной неопределенности. Время и случай сочетаются непредвиденным образом, и тут у него появлялась возможность отплатить тем, кто так долго досаждал ему. Если он выдаст ссуду из расчета по сто пятьдесят долларов за акцию, а потом быстро продаст весь пакет на бирже по двести двадцать долларов или дешевле, то «Американская спичка» вылетит в трубу. А когда акции упадут до ста пятидесяти долларов или еще ниже, он может выкупить их обратно, подсчитать прибыль, завершить сделку с мистером Стэкпулом, взять с него проценты и облизнуться, как сытый кот. Это было так же просто, как щелчок пальцами.

– Кто в Чикаго поддерживал эти ценные бумаги, кроме вас и мистера Халла? – любезно осведомился он. – Думается, я уже знаю, но хотелось бы иметь полную уверенность, если не возражаете.

– Никоим образом, никоим образом, – поспешил заверить мистер Стэкпул. – Это мистер Хэнд, мистер Шрайхарт, мистер Арнил и мистер Меррилл.

– Так я и думал, – заметил Каупервуд. – Они не могут принять у вас эти акции, верно? С них уже довольно?

– Да, – угрюмо подтвердил мистер Стэкпул. – Но я вынужден поставить условие для залога этих акций. Ни одна из них не должна быть выброшена на рынок, по крайней мере, до тех пор, пока я не смогу выполнить свои обязательства перед вами. Насколько мне известно, вы находитесь не в лучших отношениях с мистером Хэндом и с другими джентльменами, которых я упомянул. Но буду с вами совершенно откровенен: меня прижали к стенке, а в бурю годится любой порт. Если вы пожелаете мне помочь, я предложу лучшие условия, какие только смогу, и не забуду об этой услуге.

Он открыл портфель и начал доставать ценные бумаги: длинные зеленовато-желтые свертки, туго перехваченные резинками. В каждом свертке находилось по тысяче акций. Поскольку Стэкпул предлагал их ему, Каупервуд взял один сверток и легко покачал его в руке.

– Мне жаль, мистер Стэкпул, – сочувственно произнес он после короткой паузы. – Но я никак не могу помочь вам в этом деле. Я слишком занят другими делами и редко играю на бирже. Я не держу особого зла на джентльменов, имена которых вы назвали. Я не отвечаю ненавистью тем, кто ненавидит меня. Разумеется, я бы мог выкупить эти акции и завтра выбросить их на рынок, но я не собираюсь предпринимать ничего подобного. Мне хотелось бы помочь вам, и если бы я мог держать эти бумаги на депозите два-три месяца, то я бы это сделал. А так… – Он сочувственно приподнял брови. – Вы обращались к банкирам в городе?

– Практически ко всем.

– И они не могу вам помочь?

– Они загружены под завязку.

– Плохо. Мне правда очень жаль. Кстати, вы случайно не знакомы с мистером Миллардом Бэйли или с мистером Эдвином Каффратом?

– Нет, – с надеждой отозвался Стэкпул.

– Эти джентльмены значительно богаче, чем считают. Они часто имеют свободными довольно крупные суммы. Возможно, вам стоит обратиться к ним. Есть еще мой хороший приятель, Видера, хотя я точно не знаю, как обстоят его дела в данный момент. Вы всегда можете найти его в банке Двадцатого округа. Может, он пожелает выкупить большинство этих акций, хотя наверняка я этого не знаю. Он неплохой человек. Странно, почему никто не советовал вам обратиться к этим господам.

Никто из этих господ не дал бы и доллара за эти акции без распоряжения Каупервуда, но Стэкпул не имел понятия об этом. Их связь с магнатом никогда не была публичной.

– Большое спасибо, я так и сделаю, – сказал Стэкпул, возвращая в портфель свои несчастные акции.

Со всей любезностью Каупервуд вызвал стенографистку и продиктовал адреса вышеупомянутых джентльменов для своего гостя. Потом он тепло распрощался с мистером Стэкпулом. Расстроенный предприниматель сразу же решил попытать счастья не только с Бэйли и Каффратом, но и с Видерой. Он отправлялся в контору Бэйли, а Каупервуд уже разговаривал с ним по телефону.

– Вот какое дело, Бэйли, – сказал он, когда богатый лесопромышленник взял трубку. – Бенония Стэкпул, партнер Халла, недавно был у меня.

– Ясно.

– Он принес пятнадцать тысяч акций «Американской спички» – сто долларов по номиналу, текущая рыночная цена двести двадцать долларов.

– Ясно.

– Он пытается заложить все эти бумаги или любую их часть под сто пятьдесят за акцию.

– Ясно.

– Вам известно о неприятностях у «Американской спички», не так ли?

– Нет. Я только что приехал сюда и вижу, что все ведут игру на повышение.

– Тогда послушайте меня. Этот тренд будет сломлен. «Американская спичка» обанкротится.

– Ясно.

– Но я хочу, чтобы вы ссудили этому человеку пятьсот тысяч долларов по сто двадцать за акцию или еще ниже, а потом порекомендовали ему обратиться к Эдвину Каффрату или Антону Видере для ровного счета.

– Но, Фрэнк, у меня нет лишнего полумиллиона долларов. И вы говорите, что «Американская спичка» готова к банкротству.

– Я знаю, что у вас их нет, но выпишите чек на «Чикагскую трастовую компанию», и Эддисон погасит его. Потом перешлите мне эти акции и забудьте обо всем. Я сделаю все остальное. Но ни при каких обстоятельствах не упоминайте мое имя и не проявляйте особого энтузиазма. Не более ста двадцати за акцию или меньше, если вы сможете добиться этого. Вы поняли меня, верно?

– Совершенно верно.

– Если у вас будет время, загляните ко мне и дайте знать, как прошло дело.

– Хорошо, – деловым тоном произнес мистер Бэйли.

Потом Каупервуд позвонил мистеру Каффрату по тому же вопросу и связался с Видерой. За сорок пять минут он полностью согласовал маршрут мистера Стэкпула. Ссуда под залог акций предоставлялась по курсу сто двадцать долларов или еще меньше. Чеки нужно было представить немедленно, причем в разные банки, не связанные напрямую с Чикагской трастовой компанией. Каупервуд гарантировал, что эти чеки будут погашены каким-то обходными путями, наличными деньгами или другими способами. Потом, убедившись в совершенстве своего плана и в том, что дружественные банки получили гарантию обеспечения чеков от него или от других людей, он сел и стал дожидаться прибытия своих подручных, чтобы запереть полученные акции в своем личном сейфе.