Осложнения, сопровождавшие многочисленные любовные романы Каупервуда, иногда заставляли его гадать, существует ли какое-то физическое удовлетворение или душевное спокойствие за пределами моногамных отношений. Хотя миссис Хэнд уехала в Европу в разгар скандала, связанного с ее именем, после возвращения она попыталась встретиться с ним. Сесили Хейгенин пользовалась любой возможностью писать ему письма с заверениями в своей непреходящей страсти. Флоренс Кокрейн настаивала на встрече с ним даже после того, как его интерес к ней стал иссякать. Со своей стороны Эйлин из-за своего двусмысленного положения и общего краха, недавно пристрастилась к спиртному. В результате неудачного романа с Линдом – ибо, несмотря на уступку, она не испытывала подлинного сердечного влечения, – и благородного отношения Каупервуда к ее неверности, она достигла состояния того внутреннего конфликта, при котором человек начинает заниматься желчным самоанализом; для более чувствительных или менее стойких людей это заканчивается распадом личности или даже смертью. Горе тому, кто верит в иллюзию, как в единственную реальность, и горе тому, кто этого не делает. На одном пути находится боль разочарования, на другом лишь сожаления.

После отъезда Линда в Европу, куда она отказалась сопровождать его, Эйлин увлеклась еще одним персонажем – скульптором по имени Уотсон Скит. В отличие от большинства творческих людей, он был единственным наследником владельца огромной мебельной компании, в управлении которой он отказался принимать какое-либо участие. Скит получил образование за рубежом, но вернулся в Чикаго с целью распространения высокого искусства на Западе. Крупный, светловолосый, полноватый, он обладал некоторой старомодной естественностью и простотой, привлекающей Эйлин. Они познакомились в салоне Риса Грайера. Чувствуя себя одинокой после отъезда Линда, – а больше всего она страшилась одиночества, – Эйлин вступила в связь со Скитом, но это не принесло ей особого душевного облегчения. Тот внутренний образец, тот вдохновляющий идеал, который определяет меру всех вещей, сохранял свою власть над ней. Кто не испытывал леденящего душу воспоминания о былых, лучших днях? Оно отравляет сегодняшние мечты, и этот призрак пустыми глазницами взирает на наши тщетные усилия продолжать жить полной жизнью. Представление о том, какой могла бы быть ее жизнь с Каупервудом, сопровождало ее везде, куда бы она ни была. Если раньше она лишь иногда позволяла себе сигарету, то теперь курила почти постоянно. Если раньше она лишь пригубляла вино, коктейли и бренди с содовой, теперь она пристрастилась к хайболлу – коктейлю с виски и содовой и пила его в количествах, несравнимых с обычной дегустацией. В конце концов пьянство – это состояние души, а не пристрастие к спиртному. Порой, когда она ссорилась с Линдом или находилась в подавленном состоянии, после нескольких порций спиртного ее накрывало волна меланхолического забытья. Она больше не страдала. Она могла заплакать, но слезы лились тихо и приносили облегчение. Ее печали были похожи на странные, манящие сны. Видения кружились перед ней, за ними она могла наблюдать со стороны. Иногда они и она (ибо она тоже считала себя чем-то вроде миража или зеркального отражения) казались сущностями иного мира, беспокойными, но не испытывающими жестоких страданий. Пресловутое «вино забвения» омывало и уносило ее душу. После нескольких более или менее случайных выпивок, когда она узнала, что хайболл действует как мягкое утешение, успокаивающее средство, алкоголь стал для нее спасением. Почему бы не пить, если это действительно приносит облегчение от любой боли? Выпивка не оставляла неприятных последствий, потому что виски разбавлялся большим количеством воды. Когда она оставалась в доме одна, у нее вошло в привычку брать из буфета спиртное и смешивать коктейль для себя или просить поднос с сифоном и бутылкой в свою комнату. Каупервуд, обративший внимание на постоянное присутствие спиртного в ее комнате и необычно обильные возлияния за обедом столом, сделал замечание по этому поводу.

– Не слишком ли много ты пьешь, Эйлин? – спросил он однажды вечером, когда она пропустила очередной стаканчик виски, разбавленный с водой, и теперь задумчиво смотрела на кружевную скатерть.

– Разумеется, нет, – раздраженно ответила она, немного раскрасневшись и тяжело ворочая языком. – А почему ты спрашиваешь?

Она сама беспокоилась, что с течением времени алкоголь может испортить ей цвет лица. Красота оставалась единственной вещью, которая еще заботила ее.

– Я постоянно вижу бутылку в твоей комнате. Мне иногда кажется, что ты забываешь, сколько ты выпила.

Он старался быть тактичным, чтобы не сильно обидеть ее.

– И что с того? – сердито возразила она. – Даже если так, то какое тебе дело. Я могу пить и заниматься, чем мне хочется.

Ей доставляло удовольствие подначивать его, поскольку вопрос Каупервуда был доказательством его интереса к ней, по крайне мере, он не был совершенно равнодушен к ней.

– Зря ты так разговариваешь со мной, Эйлин, – сказал он. – Я не возражаю против того, чтобы ты умеренно выпивала, и полагаю, что тебе нет дела до моих возражений. Но ты слишком хороша собой и здорова, чтобы доводить дело до пьянства. Ты не нуждаешься в этом; кроме того, это короткая дорога в ад. Ты не в таком плохом состоянии. Боже милосердный! Многие другие женщины бывали в твоем положении. Я не собираюсь расставаться с тобой, если ты не хочешь покинуть меня. Я много раз говорил тебе об этом. Просто мне жаль, что люди меняются, но это происходит со всеми. Полагаю, я изменился, но это еще не повод для того, чтобы ты подрывала свое здоровье. Мне бы хотелось, чтобы ты так не убивалась из-за случившегося. В конце концов со временем все может выйти лучше, чем ты думаешь.

Он говорил лишь для того, чтобы утешить ее.

– Ох! Ох! Ох! – Эйлин вдруг начала раскачиваться, заливаясь бессмысленными пьяными слезами с такой силой, как будто у нее разрывалось сердце. Каупервуд встал.

– Не подходи ко мне! – выкрикнула Эйлин, внезапно протрезвев. – Я знаю, почему ты приходишь. Я знаю, как сильно ты заботишься обо мне и о моей внешности. Не беспокойся, пью я или нет. Я буду пить сколько захочу, или буду заниматься чем-то еще, если мне захочется. Если это помогает справиться с моим горем, это мое дело, а не твое!

В доказательство своих слов она смешала себе очередную порцию и выпила одним глотком.

Каупервуд покачал головой, пристально и печально глядя на нее.

– Это очень плохо, Эйлин, – наконец сказал он. – Прямо не знаю, что с тобой делать. Ты не должна доводить себя до такого состояния. Виски не приведет ни к чему хорошему. Ты просто испортишь свою внешность и будешь еще несчастнее.

– К черту мою внешность! – отрезала она. – Много хорошего она мне принесла!

Она поднялась из-за стола и вышла, испытывая смешанное чувство гнева и горечи. Через некоторое время Каупервуд последовал за ней и увидел, как она промокает глаза и пудрит нос перед зеркалом. На туалетном столике рядом с ней стоял полупустой стакан. Он смотрел на нее, ощущая свою беспомощность.

К его беспокойству за Эйлин примешивались мысли о призрачности надежд на отношения с Бернис. Она была необыкновенной девушкой, сложившейся зрелой личностью. К его удовольствию, во время нескольких недавних встреч она приветливо, по-дружески разговаривала с ним как с близким человеком, но вовсе не была легкомысленной. Он видел в ней пытливый и глубокий ум, но особенно его покорял ее артистизм. Она выглядела беззаботной, обитая в горних высях, порой погружаясь в безмятежное раздумье или ярко и щедро делясь впечатлениями о светском обществе, к которому она принадлежала и которое она облагораживала своим присутствием.

Однажды воскресным утром в горах Поконо в конце июня, когда Каупервуд приехал немного отдохнуть, Бернис вышла на веранду, где он читал налоговый отчет одной из своих компаний и размышлял о делах. К этому времени они успели немного сблизиться, и Бернис держалась непринужденно в его присутствии. Он начинал ей нравиться. С чудесной улыбкой, игравшей в уголках губ и собиравшей морщинки в уголках глаз, она сказала:

– Я собираюсь поймать птичку.

– Что? – спросил Каупервуд, поднимая голову и притворяясь, что он не расслышал ее. Он жадно ловил каждое ее движение. Она была одета в свободное утреннее платье с воланами, которое лишь подчеркивало ее грацию.

– Птичку, – повторила она и легким движением вскинула голову. – Сейчас конец июня, и воробьи учат летать своих птенцов.

Каупервуд, до тех пор погруженный в дебри финансовой отчетности, словно по мановению волшебной палочки перенесся в иное царство, где птицы и птенцы, трава и легкий ветерок были важнее, чем камень и кирпич, акции и облигации. Он встал и последовал за ее легкими шагами через лужайку, где возле ольхи воробьиха учила птенца встать на крыло. Бернис наблюдала за этим действом из своей комнаты наверху и решила спуститься. Каупервуд вдруг с необыкновенной силой осознал, насколько незначительными в великом течении жизни были его собственные дела, когда вокруг него разворачивалась величественная борьба за существование, которую она понимала. Он видел, как она опустила руки и грациозно побежала вперед, временами пригибаясь к земле, пока воробушек трепетал крыльями перед ней. Потом она стремительно наклонилась, и, повернувшись с сияющим лицом, воскликнула:

– Смотрите, я поймала его! Он вырывается и хочет драться! Ах ты, милый!

Он держала птенца на ладони, обхватив его головку большим и указательным пальцем, и ласкала его указательным пальцем другой руки, смеялась и целовала его. Ее вдохновляла не столько любовь к птицам, как мастерство жизни и совершенство ее собственного тела. Услышав воробьиху, тревожно чирикавшую на ближайшей ветке, она обернулась и крикнула:

– Не ругайся! Я отпущу его.

Каупервуд рассмеялся, щурясь от утреннего солнца.

– Не стоит на нее сердиться, – заметил он.

– Она прекрасно знает, что я не причиню ему вреда, – восторженно ответила Бернис, как будто речь шла о серьезном деле.

– В самом деле? – поинтересовался Каупервуд. – Почему ты так говоришь?

– Потому что это правда. Разве вы не думаете, что они знают, когда их деткам угрожает реальная опасность?

– Но с какой стати? – настаивал Каупервуд, очарованный и заинтересованный ее непонятной ему логикой. Он не мог уследить за ходом ее мысли.

Она смерила ее невозмутимым взглядом своих синих глаз с матовым отливом.

– Вы полагаете, что в мире существует только пять чувств? – спросила она в своей прямой, но доброжелательной манере. – Конечно, они все знают. Она знает. – Она повернулась и изящно махнула рукой в сторону дерева, где теперь царил покой. Чириканье прекратилось. – Она знает, что я не кошка.

И снова эта манящая, насмешливая улыбка в уголках ее губ и глаз, в морщинках на носу. Даже слово «кошка» в ее устах звучало протяжно и ласково. Каупервуд смотрел на нее, как мог бы смотреть на картину, написанную гениальным художником. Он уже видел в ней женщину, способную овладеть самыми отдаленными уголками его души и поселиться там. Если она вообще интересуется им, то ему придется распахнуть перед ней свою душу. Ее взгляд был то прямым, то уклончивым, то дружелюбным, то спокойным и проницательным. Казалось, ее глаза говорили: «Тебе придется быть особенным человеком, чтобы понравиться мне», но вместе с тем они искрились юным озорством, о котором говорил и слегка наморщенный носик. Это была ни Стефани Плэтоу, ни Рита Сольберг. Он не мог присвоить ее по желанию, как это было с Эллой Хабби, Флоренс Кокрейн или Сесили Хейгенин. Здесь он имел дело с цельной личностью и душой, отданной искусству, романтике, философии и самой жизни. Между тем Бернис тоже начала чаще думать о Каупервуде. Должно быть, он необыкновенный человек; так говорила ее мать, а газеты постоянно упоминали его имя и следили за его передвижениями.

Немного позже они снова встретились в Саутгэмптоне, куда она уехала с матерью. Вместе с молодым человеком по имени Гренель Каупервуд и Бернис пошли купаться в море. Это был чудесный день.

Море расстилалось во все стороны от них, а слева находился красивая излучина пляжа с коричневатым песком. Глядя на Бернис в теннисных туфлях и купальном костюме из голубого шелка, Каупервуд с болью ощутил мимолетность жизни, где вечно свежая и цветущая юность приходит на смену надвигающейся старости. За его спиной стояли годы борьбы и жизненного опыта, но эта двадцатилетняя девушка с острым умом и изысканным вкусом явно не уступала ему в знании мироздания. В тех вопросах, которые они могли обсуждать друг с другом, он не находил изъянов в ее броне. Ее познания и замечания были обширными и здравыми, несмотря на небольшую склонность к позерству, впрочем, достаточно оправданному. Поскольку Гренель уже успел наскучить ей, она прогнала его купаться, а сама развлекалась беседой с Каупервудом, который привлекал ее цельностью своей натуры.

– Знаете, я иногда очень устаю от молодых людей, – доверительно сообщила она ему. – Они бывают такими глупыми. Я утверждаю, что они представляют собой не больше, чем обыденные вещи, соединенные каким-то немыслимым образом. Фон Гренель сегодня больше всего похож на манекен, вышедший на прогулку. Просто английский костюм с прицепленной тростью, расхаживающий туда-сюда.

– Боже, помилуй, – заметил Каупервуд, – что за суровый приговор!

– Но это правда, – откликнулась она. – Он вообще ничего не знает, кроме поло, новейшего стиля плавания, а также кто где находится и кто на ком собирается жениться. Разве это не тупость?

Она откинула голову и глубоко задышала, как будто хотела выдохнуть пары тупости и бессодержательности из сокровенных глубин своего существа.

– Вы говорили ему об этом? – с любопытством осведомился Каупервуд.

– Конечно, говорила.

– Неудивительно, что он выглядит таким мрачным, – сказал он, повернувшись и посмотрев на Гренеля и миссис Картер; они сидели бок о бок на низком песчаном выступе, и Гренель ковырял песок носком туфли. – Вы необычная девушка, Бернис, – непринужденно продолжал он. – Иногда вы выражаетесь прямо в точку.

– Не больше, чем вы, судя по тому, что я слышала, – ответила она, пригвоздив его к месту ровным взглядом. – Так или иначе, почему я должна терпеть него? Он такой скучный. Здесь он повсюду таскается за мной, а я этого не хочу.

Она тряхнула головой и побежала по пляжу туда, где было меньше купальщиков, оглядываясь на Каупервуда и словно спрашивая: «Почему ты не следуешь за мной?» Он побежал быстро, с какой-то молодой энергией, догнав ее возле отмели, где вода была неглубокой и прозрачной.

– Смотрите! – воскликнула Бернис, когда он приблизился к ней. – Смотрите, какие рыбки! О-о!

Она кинулась туда, где в нескольких футах от берега резвилась серебристая стайка рыбешек, блестя под солнцем. Бернис побежала к ним так же, как она бежала за птенцом, изо всех сил стараясь загнать их в лужу рядом, отделенную полоской песка. Каупервуд, веселясь как мальчишка, присоединился к погоне. Он упустил один маленький косяк, зато отогнал другой в лужу и позвал ее.

– Ага, вот они! – воскликнула Бернис, увидев рыбок. – Давайте скорее! Гоните их ко мне!

Ее волосы развевались, лицо порозовело, а глаза стали пронзительно синими, с солнечными искрами. Как и Каупервуд, она низко склонилась над водой, вытянув руки; рыбешки, числом около пяти, нервно танцевали перед ними в попытке ускользнуть. Загнанные в угол, они одновременно нырнули. Бернис удалось поймать одну; Каупервуд немного промахнулся, зато отправил ей в руки ту рыбку, которую она поймала.

– О, как чудесно, – сказала она и выпрямилась. – Она живая. Я поймала ее!

Она приплясывала на месте, и Каупервуд, стоявший перед ней, словно пригвожденный к месту, завороженный ее прелестью. Ему захотелось поведать ей о своих чувствах, рассказать, как она ему мила.

– Вы… – произнес он и помедлил, придавая особый вес этому слову. – Вы единственное чудо, которое я здесь вижу.

Она посмотрела на него, стоя перед ним с рыбкой в протянутой руке. Он заметил, что какую-то долю секунды она колебалась, не зная, как отреагировать на его слова. Многие мужчины и раньше находились так близко к ней. Она была привычна к комплиментам, но здесь все было иначе. Она ничего не сказала, но удержала его взглядом, который ясно говорил: «Думаю, сейчас тебе лучше ничего не добавлять». Когда она убедилась, что он понял ее и даже встревожен случившимся, она весело наморщила носик и сказала:

– Прямо как в сказке. Я как будто выловила эту рыбку из другого мира.

Каупервуд снова понял ее. Прямой подход в данном случае был бесполезен, однако между ними оставалось чувство товарищества и взаимной симпатии. Девичий пансион, светские условности, необходимость утвердиться в обществе, ее консервативные друзья и их взгляды – все эти факторы действовали вкупе. Между тем сама она думала, что, если бы он был холост, она была бы готова отнестись к его словам совершенно иначе, потому что он был обаятельным человеком. А так…

Со своей стороны, он пришел к выводу, что с радостью женился бы на этой женщине, если бы она согласилась.