В результате всех этих мероприятий Каупервуд как никогда остро испытывал свойственное ему ощущение превосходства над другими людьми. Еще недавно ему казалось, что противники могут одержать верх над ним, но теперь путь был свободен. Его состояние в целом достигло двадцати миллионов долларов. Его коллекция живописи стала самой значительной на Западе, исключая национальные галереи. Он стал воспринимать себя как фигуру национального, возможно, даже международного масштаба. Однако он начал понимать, что какой бы полной в итоге ни оказалась его финансовая победа, скорее всего, они с Эйлин так и не будут приняты в высшем чикагском обществе. Он совершил немало скандальных поступков и оттолкнул от себя слишком многих людей. Как и раньше, он был исполнен решимости сохранить прочный контроль над развитием чикагского городского транспорта. Но при этом он уже во второй раз в жизни был обеспокоен мыслью, что из-за особенностей своего темперамента его брак сложился несчастливым образом, и ситуацию будет очень трудно исправить. Эйлин, при всех ее недостатках, была далеко не такой послушной и корыстолюбивой, как его первая жена. Кроме того, он чувствовал, что она заслуживает лучшего отношения с его стороны. До сих пор он не испытывал ни малейшей неприязни к ней, хотя она больше не была для него такой желанной, воодушевляющей и соблазнительной, как раньше. Он причинил ей много страданий, и ее отношение к нему было слишком критичным и осуждающим. Он был готов посочувствовать ей и покаяться в своих изменчивых чувствах, но что с того? Он ничуть не лучше нее мог обуздывать свои страстные порывы.

Со стороны Каупервуда положение осложнялось еще и тем, что ему в голову приходили чрезвычайно волнующие мысли о Бернис Флеминг. С тех пор как Каупервуд познакомился с ее матерью, он испытывал все большую душевную тягу к этой девушке, и это без единого обмена многозначительными взглядами или неосторожного слова. Существует неизменная красота, которая может быть облачена в лохмотья философа или в шелка и атлас изнеженной кокетки. Проявление этой красоты, которая находится превыше пола, возраста или богатства, сияло в развевавшихся волосах и синих глазах Бернис Флеминг. Визит Каупервуда в дом семьи Картер в Поконо был разочарованием для него из-за безнадежных попыток пробудить интерес Бернис, а с тех пор во время их мимолетных встреч она оставалась вежливо-равнодушной. Тем не менее он оставался верен своей настойчивости в преследовании любой добычи. Миссис Картер, чьи отношения с Каупервудом в прошлом были не вполне платоническими, приписывала его интерес к ней заботе о его детях, получивших жизненно важную перспективу на будущее. Бернис и Рольф ничего не знали о договоренности их матери с Каупервудом. Верный своему обещанию покровительства и содействия, он поселил миссис Картер в нью-йоркской квартире, соседствовавшей с пансионом ее дочери, где он воображал, что сможет провести много радостных часов в непосредственной близости от Бернис. Близость к ней! Желание пробудить ее интерес и пользоваться ее благосклонностью! Каупервуд не признавался даже самому себе, насколько важную роль это играло в появлении новой идеи, недавно закравшейся в его разум. Это была мысль о строительстве нового дома в Нью-Йорке.

Мало-помалу он утвердился в намерении построить дом в Нью-Йорке. Его чикагский особняк был дорогостоящей гробницей, где Эйлин горевала среди несчастий, выпавших на ее долю. Более того, помимо символа неудачи в светской жизни, дом превратился лишь в строение, далеко отстававшее от его грандиозных планов и размаха его воображения. Его второй дом, если он будет построен, станет блистательным монументом самому себе. В своих заграничных поездках он повидал множество великолепных дворцов, построенных и обставленных с величайшим искусством, доступным человеческой цивилизации. Его коллекция живописи, которой он безмерно гордился, продолжала расти и стала основой, если не содержанием для настоящего музея. В ней уже были собраны картины известных школ и направлений, не говоря уже о коллекциях нефрита, книжной иллюстрации, фарфора, ковров, гобеленов, зеркальных рам и редких скульптурных оригиналов. Красота этих вещей, упорные труды вдохновенных художников разных стран и эпох, иногда наполняли его легким благоговением. Из всех людей он больше всего уважал настоящих художников, мастеров своего дела, и преклонялся перед ними. Бытие было тайной тайн, но эти люди, посвятившие себя тихому поиску красоты, улавливали нечто такое, что было лишь смутно доступно его пониманию. Жизнь одарила их прозрением; их сердца и души были настроены на тонкие гармонии, о которых бренному миру ничего не было известно. Иногда, уставший после напряженного дня, он приходил по ночам в свою безмолвную галерею и включал свет, заливавший утешительное пространство, а потом садился перед каким-нибудь шедевром, размышляя о его природе, настроении, времени и человеке, создавшем его. Иногда это был один из меланхолических портретов Рембрандта, такой как «Портрет раввина», или задумчивое созерцание лесных ручьев Руссо. Серьезная голландская домохозяйка, изображенная с искренней точностью на одном из полотен Халса, вызывала у него наибольшее восхищение. Иногда он сидел перед картиной, дивясь пророческому мастерству, и тихо восклицал: «Чудо! Какое чудо!»

В то же время жизнь явно подталкивала Эйлин к переменам. Она находилась в особом состоянии, постигающем многих женщин, она пыталась заменить большой идеал более скромным, но чувствовала свои усилия тщетными. Что касается ее романа с Линдом, то, кроме временного облегчения и новых ощущений, которые она получила, она стала подозревать, что совершила серьезную ошибку. На свой манер Линд был восхитителен. Он мог развлечь ее такими впечатлениями, которые она не могла получить от Каупервуда. После того как они сблизились, он непринужденно и добродушно сообщил ей о своих любовных связях в Европе и в Америке. Он был настоящим язычником, Фавном, и в то же время всем своим существом принадлежал к великосветскому обществу. Его нескрываемое презрение ко всем, кроме одного или двух человек в Чикаго, которыми Эйлин втайне восхищалась и с которыми хотела познакомиться, его непринужденные упоминания об известных людях из восточных штатов, Лондона и Парижа значительно повысили ее самооценку. Как ни грустно, это навело ее на мысль, что она не унизила себя, поддавшись его мощным чарам.

И все же в силу его характера – сердечного, страстного, вкрадчивого, – который, по сути, был духом плейбоя, не имевшего ни малейшего намерения по-новому обустроить ее жизнь, она теперь горевала о тщетности этого любовного увлечения, которое вело в никуда и которое, по всей вероятности, навсегда отдалило от нее Каупервуда. Внешне он по-прежнему был радушным и дружелюбным, но их отношения теперь были отмечены ощущением крупной ошибки и неопределенности, которое для Эйлин обернулось душевной пыткой. Теперь она, чья верность никогда не подвергалась сомнению, совершила великий грех перед собой. Теперь все изменилось. Суть его измен была достаточно простой, но тот способ, с помощью которого она изменила ему из-за уязвленного самолюбия, был чем-то совершенно иным. Чем бы ни считалась женская верность – прирожденным свойством или результатом изменений в обществе, – она является традиционной для большинства разумных людей, и, кстати, сами женщины открыто поддерживают ее. Каупервуд ясно понимал, что Эйлин изменила ему не потому, что она разлюбила его и полюбила Линда, а потому что была глубоко оскорблена его поведением. Эйлин знала, что он понимает это. С одной стороны, это приводило ее в ярость и заставляло восставать против него, а с другой, ей было горько думать, что она бесцельно согрешила, подорвав его доверие к ней. Теперь он был волен поступать как угодно. Она лишилась главной аргумента для его сочувствия – своего оскорбленного достоинства, выпустив его из рук, как бесполезное оружие. Гордость не позволяла ей говорить ему об этом, но его спокойное и терпимое отношение к ее измене было невыносимо для нее. Его улыбки, его снисходительность и беззлобные шутки она воспринимала как ужасное оскорбление.

В довершение ко всему, она уже начала ссориться с Линдом из-за своего нерушимого уважения к Каупервуду. С привычным самомнением космополита Линд полагал, что она должна всецело подчиниться его воле и забыть о своем замечательном муже. В его обществе она держалась непринужденно, изображая интерес и восхищение, но делала это больше от обиды на пренебрежение Каупервуда, нежели от подлинной страсти к Линду. Несмотря на ее деланный гнев, язвительные реплики и критические замечания каждый раз, когда всплывало имя Каупервуда, она безнадежно любила его и ощущала душевное сродство с ним, и вскоре Линд стал догадываться об этом. Такое открытие крайне неприятно для человека, который считает себя неотразимым для женщин. Оно сильно уязвляло его гордость.

– Ты все еще любишь его, не так ли? – однажды спросил он с иронией. Они обедали в отдельном кабинете в ресторане Кинсли, и Эйлин, в платье из зеленой парчи, которое было ей к лицу, сразу покраснела, что сделало ее еще более привлекательной. Линд предложил ей найти удобный предлог, чтобы отправиться с ним в Европу на три месяца, но она не хотела и слышать об этом. Она не смела так поступить. Это создало бы впечатление, что она навсегда рассталась с Каупервудом и дало бы ему превосходный предлог для развода с ней.

– Дело вовсе не в этом, – заявила она. – Я просто не хочу уходить от него. Я не могу, потому что еще не готова. Это всего лишь твоя прихоть. Ты устал от Чикаго, потому что весна никак не наступит. Поезжай один, и я буду здесь, когда ты вернешься, или, возможно, присоединюсь к тебе позже. – Она улыбнулась.

Линд мрачно посмотрел на нее.

– Проклятье! – произнес он. – Я знаю, что с тобой такое. Ты по-прежнему липнешь к нему, хотя он обходится с тобой хуже, чем с собакой. Ты делаешь вид, будто не любишь его, хотя на самом деле ты без ума от него. Думаешь, я не вижу? Тебе просто наплевать на меня. Ты не можешь ехать, потому что потеряла голову из-за него.

– Ох, заткнись! – воскликнула Эйлин, сильно раздраженная его нападками. – Ты говоришь как идиот. Я не потеряла голову из-за него, но восхищаюсь им. Как ты не понимаешь? (Разумеется, в то время имя Каупервуда гремело по всему городу.) Он выдающийся человек. Он никогда не поднимал руку на меня. Он настоящий мужчина. В отличие от некоторых.

К этому времени Эйлин достаточно хорошо узнала Линда, чтобы мысленно критиковать его за праздное безделье, не приложившего никаких усилий для получения денег, которые он проматывает, и даже открыто намекала на это. Ей не хватало понимания, как условия жизни влияют на характер, но постоянные предпринимательские идеи Каупервуда и его коммерческие успехи наряду с типичным для того времени презрением к безделью в Америке выставляли Линда в довольно неблагоприятном свете.

При этом выпаде лицо Линда омрачилось еще сильнее.

– Иди ты к дьяволу, – отрезал он. – Я вообще не понимаю тебя. Иногда ты ведешь себя так, словно любишь меня, а в другое время ты думаешь только о нем. Давай так: либо ты любишь меня, либо нет. Что ты выберешь? Если ты настолько без ума от него, что не можешь хотя бы на месяц уехать из дома, то тебе определенно нет дела до меня.

Благодаря долгому опыту совместной жизни с Каупервудом Эйлин во всех отношениях была неровней для Линда. Она боялась расстаться с ним: у нее не осталось бы никого, кто разделил бы ее чувства. И он ей нравился, он был светлым пятном посреди ее горестей, по крайней мере до сих пор. Однако знание того, что Каупервуд рассматривал этот роман как позорное пятно на ее изначальном единстве с его целями, тяжко давило на нее. При мысли о нем и о всей своей беспокойной и тягостной жизни она чувствовала себя очень несчастной.

– К черту! – раздраженно повторил Линд. – Оставайся, если тебе так хочется. Я не буду пытаться переубедить тебя, даже не думай об этом.

Они и в дальнейшем продолжали ссориться из-за его предложения, и, хотя в конце концов заключили перемирие, оба чувствовали, что дело движется к самой неблагополучной развязке.

Однажды утром вскоре после этого разговора Каупервуд, находившийся в хорошем расположении духа и довольный состоянием своих дел, вошел в комнату Эйлин, как он еще иногда делал, для завершения своего туалета и пожелания хорошего дня.

– Ну, вот, – оживленно заметил он, стоя перед зеркалом и поправляя воротничок и узел галстука. – Как продвигаются твои дела с Линдом? Надеюсь, все замечательно?

– Ох, катись к дьяволу! – вспыхнула Эйлин, борясь со смешанными чувствами, которые постоянно мучили ее. – Если бы не твое поведение, то не было бы никакого повода задавать эти дурацкие вопросы! У нас все хорошо, что бы ты ни думал об этом. Он такой же мужчина, как и ты, если не лучше. Он мне нравится. По крайней мере, он любит меня, чего нельзя сказать о тебе. Какое тебе дело до моей жизни? Тебе нет никакого дела до меня, так зачем говорить об этом? Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

– Эйлин, Эйлин, что это за манеры! Не нужно так бушевать. Я не имел в виду ничего особенного. Мне жаль себя точно так же, как и тебя. Я же говорил тебе, что совсем не ревную. Тебе кажется, что я осуждаю тебя, но ничего подобного. Я понимаю твои чувства, так что все в порядке.

– Ну, конечно, – отрезала она. – Ладно, можешь держать свои чувства при себе. Иди к черту! Говорю тебе, иди к черту! – Ее глаза сверкали.

Теперь он стоял на ковре посреди комнаты, одетый с иголочки, и Эйлин смотрела на него, энергичного, мужественного, привлекательного, – на своего прежнего Фрэнка. Она в очередной раз пожалела о своей неверности и возмутилась его равнодушием. «Бессердечная скотина!» – хотела она добавить, но сдержалась. У нее перехватило дыхание, глаза наполнились слезами. Ей хотелось подбежать к нему и сказать: «О, Фрэнк, разве ты не понимаешь, почему это произошло? Ты же будешь снова любить меня?» Но она опять сдержалась. Ей казалось, что он может понять, что на самом деле он понимает. Но так или иначе он не останется верен ей. Она бы с радостью бросила Линда и любого другого мужчину, если бы он только нашел нужные слова, если бы он искренне хотел вернуться к ней.

Вскоре после этой утренней сцены в ее спальне Каупервуд ознакомил Эйлин со своей идеей переезда в Нью-Йорк, указав на необходимость достойного размещения своей постоянно расширявшейся художественной коллекции и на то, что это даст ей еще одну возможность войти в светское общество.

– Итак, теперь ты намерен избавиться от меня в Чикаго, – заметила Эйлин, не подозревавшая о существовании Бернис Флеминг.

– Ничего подобного, – мягко отозвался Каупервуд. – Ты же видишь, как обстоят дела. У нас нет никаких шансов вписаться в приличное чикагское общество. Здесь у меня слишком много недоброжелателей. Если у нас будет большой дом в Нью-Йорке, какой я собираюсь построить, это само по себе послужит рекомендацией. В конце концов эти чикагцы не имеют представления о реальном великосветском шике. Тон задают восточные штаты, особенно высшие круги из Нью-Йорка. Если тебе будет угодно, я продам этот дом, и мы сможем жить там, по крайней мере на первых порах. Там я буду проводить с тобой столько же времени, сколько и здесь, а может быть, и больше.

Тщеславная душа Эйлин невольно потянулась к обширным возможностям, на которые он намекал. Этот дом стал для нее сущим кошмаром: местом забвения и дурных, болезненных воспоминаний. Здесь она сражалась с Ритой Сольберг; здесь она пережила краткий период светских приемов, которые вскоре прекратились; здесь она долго ждала возвращения любви Каупервуда, которой теперь уже не суждено вернуться во всем ее первоначальном блеске. Пока он говорил, она вопросительно, грустно смотрела на него, обуреваемая сомнениями. В то же время она не могла не подумать, что в Нью-Йорке, где деньги значили так много, с растущим богатством и престижем Каупервуда, она наконец сможет обрести достойное место в высшем свете. «Ничем не рисковать – значит, ничего не иметь» – гласил девиз, прикрепленный к ее грот-мачте, хотя ее снаряжение для той жизни, к которой она теперь стремилась, было лишь плодом ее фантазий, – крашеные деревяшки да мишура. Тщеславная, блистательная Эйлин, исполненная высоких надежд! Но как знать, как знать.

– Прекрасно, – наконец сказала она. – Поступай, как знаешь. Полагаю, я смогу жить там точно так же, как и здесь, – одна.

Каупервуд понимал причину ее терзаний. Он знал, что происходит у нее в голове и насколько тщетны ее мечты. Жизнь научила его тому, насколько удачными и благоприятными должны быть обстоятельства, которые позволили бы женщине с ее недостатками проникнуть в холодный высший свет. Но, несмотря на свое мужество, он не сказал бы ей об этом даже ради спасения жизни. Он не мог забыть, как однажды плакал на ее плече за мрачной решеткой исправительной тюрьмы Восточного округа Пенсильвании. Поделиться с ней своими сокровенными мыслями было равносильно предательству перед самим собой. В новом особняке она может лелеять мечты о блистательном появлении в нью-йоркском высшем обществе, лелеять оскорбленное тщеславие и утешать свое расстроенное сердце, а между тем он будет ближе к Бернис Флеминг. Что бы ни говорить о извилистых дорожках человеческого ума, они свойственны всем людям, и Каупервуд не был исключением. Он все видел, все понимал и рассчитывал на простые человеческие качества Эйлин.