Чудесным образом средства для строительства надземных дорог были стремительно изысканы, но получение концессий оставалось нелегким делом. Наряду с другими проблемами, оно включало усмирение Чэффи Тейера Сласса, который, не подозревая об имеющихся против него уликах, начал метать громы и молнии, по тайным каналам получив известие о подготовке нового постановления, дающего привилегии Каупервуду.

– Не позволяйте им это сделать, мистер Сласс, – сказал мистер Хэнд, который настоял на деловой беседе во время ленча. – Не дайте им принять постановление, если это в ваших силах. (Как председатель городского совета мистер Сласс имел немалое влияние на процедурные вопросы.) Поднимите такой шум, чтобы они даже не пытались протащить это дело через вашу голову. От этого зависит ваше политическое будущее, ваше положение перед гражданами Чикаго. Газеты и авторитетные лица в муниципальных и финансовых кругах будут всецело поддерживать вас. В противном случае они отвернутся от вас. Когда люди, которые давали присягу и были избраны для исполнения определенных обязанностей, действуют против своих поручителей и предают их таким образом, дело может принять самый неприятный оборот!

Мистер Хэнд был очень разгневан.

Мистер Сласс, безупречно смотревшийся в костюме из тонкого черного сукна, в белой рубашке, был совершенно уверен в буквальном исполнении всех рекомендаций мистера Хэнда. Он лично осудит проект постановления, а законопроект столкнется с активным противодействием в городском совете.

– От меня им не будет пощады! – убежденно заявил он. – Я знаю их замысел, а они знают, что мне все известно.

Он посмотрел на мистера Хэнда, как один ревнитель праведности должен смотреть на другого, и его богатый покровитель удалился, довольный тем, что бразды правления находятся в надежных руках. Сразу же после этого мистер Сласс дал интервью, в котором огласил предупреждение всем олдерменам и членам совета, что подобное постановление не может быть подписано, пока он пребывает в должности мэра Чикаго.

В половине одиннадцатого того утра, когда интервью появилось в печати, – в это время мистер Сласс обычно появлялся на своем рабочем месте, – зазвонил его телефон, и помощник спросил, не желает ли он побеседовать с мистером Фрэнком А. Каупервудом. Мистер Сласс, предчувствовавший скорые победные лавры, довольный публикацией своего заявления на первых полосах утренних газет и преисполненный гражданского достоинства, торжественно ответил:

– Да, соедините меня с ним.

– Мистер Сласс, – начал Каупервуд на другом конце линии. – Это Фрэнк А. Каупервуд.

– Чем я могу быть вам полезен, мистер Каупервуд?

– Насколько я могу судить по утренним газетам, вы утверждаете, что не хотите иметь ничего общего с любым проектом городского постановления, предоставляющим мне концессию на строительство надземных дорог на Северной или Западной стороне?

– Совершенно верно, – надменным тоном отозвался мистер Сласс. – Я этого не допущу.

– Мистер Сласс, вам не кажется несколько преждевременным опровергать неподтвержденные слухи? (Каупервуд, улыбавшийся про себя, был похож на кота, играющего с ничего не подозревающей мышью.) Мне бы очень хотелось обсудить этот вопрос лично с вами, прежде чем вы займете непримиримую позицию. Вполне возможно, что, после того как вы услышите мое мнение, не будете столь решительно настроены против. Я желал связаться с вами через моих посредников, но вы не потрудились принять их.

– Это правда, – высокомерно подтвердил мистер Сласс. – Но вы должны помнить, что я очень занятой человек, мистер Каупервуд. Кроме того, я не представляю, как могу быть вам полезен. Ваши моральные принципы не совпадают с моими. Я делаю то же самое, но в обратном смысле. Не вижу оснований для нашей встречи. В сущности, я не вижу никакой возможности быть вам полезным в любом случае.

– Прошу прощения, господин мэр, – отозвался Каупервуд, все еще очень любезно и опасаясь, что Сласс в праведном негодовании может повесит трубку. – У нас может быть общая точка зрения для беседы, просто вы еще не знаете об этом. Не угодно ли вам прийти на ленч в мою резиденцию или принять меня в вашем офисе? Полагаю, это будет весьма разумно для нас обоих.

– Я никак не могу сегодня позавтракать с вами, – ответил Сласс. – Впрочем, как и встретиться с вами. Я очень занят. Также должен сказать, что я не намерен вести закулисных переговоров с вами или с вашими представителями. Ваш визит должен быть достоянием общественности.

– Отлично, мистер Сласс, – жизнерадостно произнес Каупервуд. – Я не приеду в ваш офис. Но если вы не приедете ко мне сегодня до пяти вечера, то завтра до полудня вам предъявят обвинение в супружеской измене и ваши письма, адресованные миссис Брэндон, получат огласку. Хочу напомнить вам, что приближаются выборы, и чикагцы предпочтут мэра, который соблюдает моральные принципы не только в публичной, но и в личной жизни. Всего хорошего.

Мистер Каупервуд со щелчком повесил телефонную трубку, а мистер Сласс вдруг оцепенел и заметно побледнел. Миссис Брэндон! Очаровательная, доступная, благоразумная миссис Брэндон, которая так немилосердно покинула его! С какой стати ей подавать иск о супружеской измене и каким образом его письмо к ней попало в руки Каупервуда? Бог ты мой, эти любовные письма! Его жена! Его дети! Его церковь и пастор с его глубокомысленной физиономией! Чикаго с его традиционной высокоморальной религиозной атмосферой! Если подумать, то миссис Брэндон ничего не рассказывала ему о себе. Он совершенно не знал ее историю.

При мысли о миссис Сласс, особенно о ее жестких, холодных голубых глазах, мистер Сласс встал в полном расстройстве и провел рукой по волосам. Он пошел к окну, щелкая пальцами на ходу и упершись взглядом в пол. Потом он вспомнил о телефонном коммутаторе за дверью своего офиса и задался вопросом, могла ли его секретарша, прелестная молодая пресвитерианка, как обычно, подслушать его разговор. О, этот жестокий, жестокий мир! Если люди с Северной стороны проведают об этом: Хэнд, газетчики, молодой Макдональд, – станут ли они защищать его? Не станут. Выдвинут ли они его кандидатуру на следующие выборы? Никогда! Можно ли будет убедить горожан отдать ему свои голоса, когда во всех церквях звучат проповеди, осуждающие безнравственность, лицемерие и фарисейство? О господи! О господи! А хуже всего было то, что его считали чрезвычайно уважаемым человеком и образцом для подражания. Этот ужасный демон в облике Каупервуда обрушился на него, когда он считал свое положение совершенно надежным. Что, если он решит отомстить за хамское отношение?

Мистер Сласс вернулся к своему стулу, но не смог сесть. Он пошел за своим сюртуком, снял его с вешалки, повесил обратно, снова снял, объявил по телефону, что он не будет никого принимать в ближайшие часы, и покинул здание через потайной выход. Усталый и озабоченный, он проходил по оживленной Норт-Кларк-стрит и размышляя о том, что он может предпринять. Иногда мир был таким грубым и жестоким! Его жена, его семья, его политическая карьера… Он не мог по доброй воле утвердить какие-либо привилегии для мистера Каупервуда – это было бы аморально, бесчестно и вызвало бы скандал на весь город. Мистер Каупервуд был злостным посягателем на общественное благополучие. Но в то же время он категорически не мог отказать ему, ибо миссис Брэндон, очаровательное и легкомысленное существо, явно играла на руку Каупервуду. Если бы только он мог встретиться с ней, то мог бы что-то вымолить, припав к ее стопам, но где она теперь? Он уже несколько месяцев не встречался с ней. Может быть, пойти к Хэнду и во всем признаться? Но Хэнд тоже был жестким, холодным и высоконравственным человеком. О господи! О господи! Он думал и гадал, он вздыхал – и все без толку.

Можно было лишь пожалеть бедного мирянина, пойманного в тиски моральных принципов. Возможно, в другой стране и в другие времена такая ситуация могла бы разрешиться не столь бедственно для мистера Сласса и не столь благоприятно для мистера Каупервуда. Но здесь, в Соединенных Штатах, и особенно в Чикаго, все обратилось против него, и он хорошо понимал это. Что подумают избиратели из Лейк-Вью, что подумает его пастор, что подумает Хэнд со своими моральными приверженцами – увы, все это были ужасные и неотвратимые последствия его отступления с пути добродетели.

В четыре часа дня мистер Сласс все еще бродил среди метели, проклиная себя за глупость и беспринципность, а Каупервуд, подписывая документы, глядел на огонь в камине и гадал, сочтет ли мэр благоразумным посетить его контору. Наконец дверь отворилась, и одна из хорошеньких секретарш объявила о прибытии мистера Чэффи Тейера Сласса. Мэр тяжелой поступью вошел в кабинет сгорбившийся, подавленный, совсем не похожий на того человека, который так задорно и вызывающе разговаривал по телефону несколько часов назад. Морозная погода, промозглый холод и долгие размышления о неотвратимых фактах и событиях привели его в сильно подавленное расположение духа. Это сказалось на его облике, и мэр Сласс казался похудевшим и ниже ростом, чем обычно. Каупервуд видел его выступающим на разных политических трибунах, но не был лично знаком с ним. При виде расстроенного мэра он учтиво поднялся с места и указал ему на стул.

– Садитесь, мистер Сласс, – дружелюбно сказал он. – Сегодня ненастный денек, верно? Полагаю, вы пришли ко мне в связи с вопросом, который мы обсуждали сегодня утром?

Его сердечность была достаточно искренней. Одна из врожденных черт характера Каупервуда, несмотря на все его хитроумие и безжалостность, состояла в том, что он не пользовался преимуществом над телом поверженного врага. В миг победы он неизменно был вежливым, учтивым и даже признательным, и теперь он искренне сочувствовал мэру.

Мистер Сласс положил свою шляпу и произнес напыщенным тоном, как с ним бывало в моменты крайней необходимости:

– Как видите, я здесь, мистер Каупервуд. Чего именно вы хотите от меня?

– Уверяю вас, мистер Сласс, ничего неразумного, – отозвался Каупервуд. – Сегодня утром ваш тон показался мне грубоватым, а поскольку мне всегда хотелось откровенно побеседовать с вами, я избрал такой способ. Мне хотелось бы сразу разубедить вас: я не собираюсь бесчестно обойтись с вами. В данный момент я не намерен публиковать вашу переписку с миссис Брэндон. (При этих словах он достал из ящика стола пачку писем, в которой мэр сразу же опознал страстные послания его милой Клаудии, и мистер Сласс издал слабый стон при виде этих убийственных улик.) Я не пытаюсь разрушить вашу карьеру, – продолжал Каупервуд. – И я не имею желания принуждать вас к чему-либо, что потребовало поступиться вашей совестью. Позвольте сказать, эти письма достались мне случайно. Я не стремился получить их. Но, поскольку они находятся у меня, я решил, что могу упомянуть о них как о причине для откровенного разговора и компромисса между нами.

Каупервуд не улыбался, но лишь задумчиво смотрел на Сласса. Потом, как будто свидетельствуя о правоте сказанного, он постучал пачкой писем по столу, доказывая их реальность.

– Да, – угрюмо произнес мистер Сласс. – Я понимаю.

Он просмотрел на небольшую, но плотную пачку писем, пока Каупервуд деликатно отвернулся в сторону. Потом посмотрел на пол и на свои туфли. Потер руки и похлопал по коленям. Каупервуд видел глубину его падения и поспешил на помощь.

– Ну же, мистер Сласс, – доброжелательно произнес он, – не стоит расстраиваться; все не так грустно, как вы думаете. Я прямо сейчас могу дать слово, что от вас не понадобится никакой кривды. Вы – мэр Чикаго, а я простой горожанин. Я собираюсь играть по справедливости. Сейчас я прошу вас дать мне лишь честное слово, что с этих пор вы не будете принимать участие в драке, затеянной из чистой неприязни ко мне. Если вы не в состоянии добросовестно помочь мне в том, что я считаю совершенно законным требованием о дополнительных концессиях, то, по крайней мере, вы можете воздержаться от публичных нападок на меня. Я положу эти письма в сейф, где они останутся до конца следующей кампании, а потом уничтожу их. У меня нет никаких личных чувств против вас – вообще никаких. Я не прошу вас подписывать постановления городского совета, дающие мне право на строительство надземных дорог. Я лишь хочу, чтобы вы временно воздержались от любых попыток возбудить общественное мнение против меня, особенно если совет сочтет возможным преодолеть ваше вето по данному вопросу. Это вас устраивает?

– А мои друзья? А горожане? А республиканская партия? – нервно залепетал Сласс. – Разве вы не понимаете, чего они от меня ожидают?

– Нет, не понимаю, – сухо отозвался Каупервуд. – И в любом случае есть разные способы проведения общественной кампании. Если хотите, предпринимайте все формальные меры, но не слишком усердствуйте. И консультируйтесь с моими юристами каждый раз, когда они будут обращаться к вам. Судья Диккеншитс – честный и разумный человек. То же самое можно сказать о генерале Ван Сайкле. Почему бы вам не советоваться с ними, разумеется, не публично, а в конфиденциальной обстановке? Вы обнаружите, что это весьма полезные люди.

Каупервуд изобразил поощрительную, вполне доброжелательную улыбку, и Чэффи Тейер Сласс, чьи политические надежды внезапно угасли, некоторое время сидел в раздумье, печальная и обессиленная жертва чужой воли.

– Ну, хорошо, – наконец сказал он и нервозно потер руки. – Этого следовало ожидать. Я должен был догадаться. Другого выхода нет, но… – И не в силах сдержать жарких слез, наполнивших глаза, достопочтенный мистер Сласс подхватил свою шляпу и вышел из комнаты. Не стоит и говорить, что его гневные проповеди против Каупервуда отныне прекратились навсегда.