Банкирская враждебность к Каупервуду, с самого начала обусловившая его поездку в Кентукки и другие места, наконец достигла апогея. Все началось после его попытки собрать средства для строительства надземных дорог. Пробил час для этой новой формы транспортного сообщения. Каупервуд наблюдал за строительством эстакады Элли-Лайн на Южной стороне и Метрополитен-Лайн на Западной стороне. Он знал, что строительство было предпринято главным образом для того, чтобы склонить общественное мнение на сторону этой идеи и таким образом затруднить его борьбу с выдачей генеральной концессии. Он также понимал, что, если сам не займется строительством надземных дорог, это сделают другие. Уже почти не имело значения, что электричество наконец стало предпочтительным средством трамвайной тяги, что все его линии скоро столкнутся с этой проблемой и что сдерживание политической угрозы обойдется ему во много тысяч долларов. Самый серьезный аспект проблемы имел финансовую, а не политическую подоплеку. Кроме того, теперь ему приходилось погрузиться в новое царство возможностей, добывая концессии с помощью самых грубых или изощренных видов политического подкупа. Из-за малой плотности населения в крупных районах Чикаго надземные дороги давали серьезную пищу для размышлений. Сама стоимость железа, рельсов, прокладки путей и электростанций была громадной. Испытывая стойкое нежелание вкладывать собственные средства, если можно действовать через продажу акций, распоряжаться этими деньгами и контролировать их. Каупервуд ненадолго озадачился, где бы добыть миллионы на стальные конструкции, на зарплату инженеров и жалованье рабочих, на закупку оборудования, до того, как хотя бы один доллар поступит на его счет за пассажирские перевозки. Благодаря приближению всемирной ярмарки, надземная дорога на Южной стороне, право на концессию которой он в итоге уступил ради мира и спокойствия, заработала и стала приносить деньги, однако прибыль была далеко не такой высокой, как в Нью-Йорке. Новые линии, которые он запланировал, должны были пересекать менее населенные районы города и, соответственно, обеспечивать еще более незначительный доход. Ему было необходимо собрать от двенадцати до пятнадцати миллионов долларов, и все это в виде бумажных акций и облигаций, которая могла не принести ощутимых дивидендов в предстоящие годы. Эддисон, обнаруживший большую закредитованность Чикагской трастовой компании, обратился к мелким, но процветающим местным банкам за выдачей ссуд под новые ценные бумаги (разумеется, к каждому по отдельности). Он был поражен и раздосадован их единогласным отказом.

– Я скажу тебе, как обстоят дела, Джуд, – под большим секретом сообщил ему президент одного банка. – Мы должны Тимоти Арнилу как минимум триста тысяч долларов всего лишь под три процента годовых. Это кредит до востребования. Кроме того, «Лейк Нэшнл» – наша главная опора для проведения быстрых сделок, а он там главный. Насколько я понял со слов знакомых, он сцепился с Каупервудом, а мы не можем навлечь на себя его недовольство. Мне бы хотелось тебе помочь, но в любом случае не сейчас.

– Ну и ну, Симмонс, – сказал Эддисон. – Эти парни готовы прищемить себе яйца, лишь бы нагадить другим. Наши акции и облигации – отличное вложение капитала, и никто этого не знает лучше тебя. Все эти крики и вопли против Каупервуда в газетах ничего не значат. Он полностью платежеспособен. Чикаго растет. Его линии растут в цене с каждым годом.

– Это я знаю, – ответил Симмонс. – Но как насчет разговоров о его конкурентах по строительству надземных дорог? Разве они не причинят ущерб его линиям, когда войдут в действие?

– Если я что-то и знаю о Каупервуде, то у него не будет соперников, – просто ответил Эдисон. – Да, они убедили городской совет предоставить концессию на одну эстакаду на Южной стороне, но это все равно их территория, а на другой стороне Чикагская железнодорожная компания не имеет никакого влияния. Пройдут долгие годы, прежде чем вложения начнут окупаться, а когда настанет время, Каупервуд сможет выкупить и эту дорогу, если захочет. Через два года состоятся новые выборы, и тогда городская администрация не будет такой упрямой. Даже сейчас они не могут навредить ему через городской совет так сильно, как бы им хотелось.

– Да, но он проиграл выборы.

– Верно, но это не значит, что он собирается проиграть следующие выборы или все остальные.

– И тем не менее, – очень тихо сказал Симмонс. – Насколько я понимаю, предприняты согласованные усилия ради того, чтобы выдворить его из города. Шрайхарт, Хэнд, Меррилл, Арнил – самые влиятельные люди, с которыми мы имеем дело. Хэнд говорил, что Каупервуд никогда не сможет возобновить свои концессии на условиях, которые не сделали бы его линии убыточными. Если это правда, то удар будет непоправимым.

Мистер Симмонс выглядел очень серьезным и умудренным жизнью.

– Не верь этой чепухе, – презрительно отозвался Эддисон. – Хэнд, Меррилл и Арнил – это еще не весь Чикаго. Каупервуд – очень умный человек. Он не отступит без боя. Ты слышал об истинной причине всего этого переполоха?

– Да, кое-что слышал, – ответил Симмонс.

– Ты этому веришь?

– Не знаю, наверное, да. И все же я не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Зависть к чужим деньгам – достаточный повод для драки. А Хэнд очень могущественный человек.

Вскоре после этого Каупервуд, вошедший в кабинет президента Чикагской трастовой компании, поинтересовался:

– Ну, Джуд, как обстоят дела с облигациями Северо-Западной надземной дороги?

– Как я и думал, Фрэнк, – тихо ответил Эддисон. – Такие деньги нам придется искать за пределами Чикаго. Хэнд, Арнил и остальные объединились против нас, это ясно. Что-то заставило их перейти к решительным действиям, и я полагаю, что моя отставка имеет к этому отношение. Так или иначе все банки, где мы имели хотя бы какое-то влияние, отказались вступить в игру. Для подтверждения своей правоты я даже заглянул в старый Третий Национальный банк Лейк-Вью и в «Дроверс энд Трейдерс» на Сорок Седьмой улице. Это банк Чарли Валлина. Когда я председательствовал в Национальном банке Лейк-Сити, он околачивался у черного входа, выпрашивая надежные активы. Теперь он говорит, что получил приказ от директоров не принимать участия ни в чем, что мы можем предложить. Повсюду одна и та же история: они боятся. Я спросил Валлина, почему директорат ополчился на тебя или на Чикагскую трастовую компанию, и сначала он заявил, что не знает. Потом пообещал позавтракать со мной на днях и все рассказать. Это тупейшая кучка старых страусов, которую мне приходилось видеть. Как будто отказ в кредите на любых условиях помешает нам получить деньги в другом месте! Они могут укрепить свои старенькие банки и превратить их в крепость, если так хотят. А я отправлюсь в Нью-Йорк и через тридцать шесть часов соберу двадцать миллионов долларов в случае необходимости.

Эддисон немного разгорячился; это ощущение было в новинку для него. Каупервуд только крутил усы и язвительно улыбался.

– Не унывайте, – сказал он. – Вы отправитесь в Нью-Йорк или я?

После некоторого обсуждения было решено, что поедет Эддисон. Когда он оказался в Нью-Йорке, то, к своему удивлению, обнаружил, что чикагские противники Каупервуда начинают утверждаться в восточных штатах.

– Я скажу, как обстоят дела, – произнес Джозеф Хекльмейер, к которому обратился Эддисон, толстенький, лощеный и манерный, глава международного консорциума «Хекльмейер, Готлиб и Кº». – До нас доходят разные слухи о мистере Каупервуде из Чикаго. Некоторые люди называют его вполне надежным партнером, другие наоборот. У него есть очень хорошие концессии, покрывающие значительную часть города, но их срок истекает к 1903 году. Насколько я понимаю, ему удалось настроить против себя многих, в том числе весьма влиятельных предпринимателей, поэтому у него определенные трудности с продлением своих концессий. Разумеется, я не живу в Чикаго. Мне мало что известно об это городе, но мой западный корреспондент заверяет, что положение дел именно таково. Судя по всему, мистер Каупервуд – весьма способный человек, но если все эти влиятельные люди враждебно настроены по отношению к нему, то они могут доставить ему крупные неприятности. Общественное мнение легко возбудимо.

– Вы несправедливо судите об этом человеке, мистер Хекльмейер, – с жаром возразил Эддисон. – Любой, кто успешно и разумно затевает крупные проекты, неизменно сталкивается с большим сопротивлением. Люди, о которых вы упоминали, имеют собственнические интересы в этой области. Они и впрямь считают себя хозяевами города. На самом деле, это город вырастил их, а не они создали город.

Мистер Хекльмейер приподнял брови и стал крутить своими ухоженными пухлыми пальцами нижние пуговицы жилета, обтягивающего его обширный живот.

– Общественное одобрение чрезвычайно важно в подобных делах, – с тихим вздохом произнес он. – Как вам известно, состояние человека отчасти зависит от умения избегать вражды. Возможно, мистер Каупервуд окажется достаточно силен, чтобы преодолеть ее. Не знаю; мне не приходилось встречаться с ним. Я просто говорю вам то, что слышал.

Высокомерность мистера Хекльмейера свидетельствовала о новом веянии. Сам он был очень богатым человеком. Концерн «Хекльмейер, Готлиб и Кº» имел контрольные пакеты акций в крупных железнодорожных компаниях и банках Америки. Их благосклонность не следовало недооценивать.

Было ясно, что слухи о Каупервуде в Нью-Йорке, если их не удастся своевременно погасить успехами в Чикаго, могут означать большие проблемы в дальнейшем. Они могли даже закрыть перед ним двери небольших банков и вызвать недоверие частных инвесторов.

Доклад Эддисона раздосадовал Каупервуда. Он не на шутку разозлился, так как видел за событиями руку Шрайхарта, Хэнда и других оппонентов, прилагавших все силы для его дискредитации.

– Пусть себе болтают, – раздраженно заявил он. – Городские трамвайные сети мои. Им не удастся выдворить меня отсюда! Если понадобится, я устрою публичную продажу акций и облигаций; есть масса людей, которые с радостью будут инвестировать в эти активы.

В этот судьбоносный момент, словно по велению судьбы, планета Марс сошлась с Чикагским университетом. Последний, который годами был скромным баптистским колледжем, благодаря пожертвованиям мультимиллионера из «Стандард Ойл» превратился в известный университет и завоевал авторитет в области высшего образования.

Теперь университет представлял собой одно из достойнейших городских достопримечательностей. В него вкладывались миллионы долларов; постоянно воздвигались новые красивые здания. Ректором был избран блестящий, энергичный ученый, выходец из восточных штатов. Но университет по-прежнему нуждался в студенческих общежитиях, лабораториях, пополнении библиотеки и, наконец, в большом телескопе с разрешающей способностью, позволяющей изучать небосвод и раскрывать тайны, ранее недоступные человеку.

Каупервуд всегда интересовался звездным небом, математическими и физическими методами изучения небесных тел. Случилось так, что Марс, воинственная планета, как раз в то время всходила на западе, светясь зловещим багрянцем, и легковерная публика была взбудоражена рассуждениями и гипотезами о знаменитых каналах на ее поверхности. Сама мысль о телескопе, мощнее существующих, способного пролить свет на эту вечную загадку, волновал умы не только жителей Чикаго, но и всего мира. Однажды вечером Каупервуд, глядя на просторы полей, расстилавшихся за его новой электростанцией на Вест-Мэдисон-стрит, обратил внимание на Марс, низко висевший в ясном небе и похожий на теплую точку оранжевого света на фоне серебристых огней. Он пристально вглядывался в нее. Правда ли, что там есть рукотворные каналы и разумные существа? Поистине жизнь была полна чудес!

Вскоре после этого по телефону позвонил Александр Рэмбо и шутливо заметил:

– Знаете, Каупервуд, я только что оказал вам медвежью услугу. Доктор Хупер из Чикагского университета был здесь несколько минут назад и предложил мне стать одним из десяти спонсоров, гарантирующих оплату линзы для телескопа, который он считает совершенно необходимым для своего драгоценного учреждения. Я сказал ему, что это может заинтересовать вас. Его идея состоит в том, чтобы найти человека, который бы пожертвовал сорок тысяч долларов, либо восемь-десять человек, которые дадут по четыре-пять тысяч. Я подумал о вас, потому что иногда вы размышляете об астрономии.

– Пусть приходит, – сказал Каупервуд, который не желал уступать другим в щедрости, особенно если его усилия могли быть оценены по достоинству среди образованных людей.

Вскоре после этого появился сам доктор Хупер, плотно сбитый румяный коротышка с круглыми, ясными и пытливыми глазами за толстыми стеклами очков в золотой оправе. Он буквально лучился бодростью, умом и самоиронией. Мужчины изучали друг друга: один с хладнокровным скептицизмом, который сознает тщету университетской науки в бесконечном потоке жизни, а другой – с верой в правильный выбор, который заставляет даже сильных людей, в том числе финансовых магнатов, служить идеалам.

– Я постараюсь не слишком долго отнимать ваше время, мистер Каупервуд, – сказал доктор. – Наши астрономические исследования сейчас тормозит простой факт: у нас вообще нет телескопов, достойных называться таковыми. Мне бы хотелось, чтобы наш университет проводил новые исследования в этой области и делал это с надлежащим размахом. По моему мнению, единственный способ что-то хорошо сделать – сделать это лучше, чем другие. Вы согласны?

Он показал ровные белые зубы. Каупервуд вежливо улыбнулся в ответ.

– Достаточно ли сорока тысяч долларов за самую лучшую линзу? – поинтересовался он.

– Если ее изготовят на фабрике братьев Эпплман в Дорчестере, – ответил ректор. – В том-то и суть дела, мистер Каупервуд. Эти люди – настоящие мастера по изготовлению линз. Для большой линзы в первую очередь нужно иметь подходящее оптическое стекло. Вероятно, вам известно, что редко удается получить крупную пластину оптического стекла без дефектов. Нам удалось найти одно такое стекло, и оно изготовлено у Эпплманов. Для его шлифовки и полировки требуется четыре – пять лет. Полировка по большей части, знаете ли, производится вручную. Здесь необходимо время, опыт и навыки специалиста по оптике. К сожалению, в наше время это обходится недешево, но такая профессиональная работа достойна высокой оплаты. – Он взмахнул рукой. – И сорок тысяч долларов – это еще немного. Для университета было бы великой честью получить самую большую, эффективную и совершенную телескопическую линзу в мире. Люди, которые обеспечат такую возможность, по моему мнению, заслуживают высочайшего уважения.

Каупервуду понравилась выразительная и убедительная манера говорить его собеседника; несомненно, он был умный, одаренный, наделенный поистине страстным энтузиазмом к науке. Ему было приятно искреннее самовыражение сильного человека.

– И сорока тысяч долларов будет достаточно? – спросил он.

– Да, сэр. В любом случае, сорок тысяч долларов гарантируют нам линзу для телескопа.

– А как насчет земельного участка, зданий и опорной конструкции для телескопа? Вы уже подготовили все это?

– Еще нет, но поскольку для подготовки линзы понадобится не менее четырех лет, у нас будет достаточно времени для подготовительных и монтажных работ. Впрочем, мы уже выбрали подходящее место в окрестностях Лейк-Дженива и не откажемся от участка и оборудования, если сможем получить это.

И снова ровные блестящие зубы и острый взгляд за стеклами очков.

Каупервуд увидел грандиозную возможность для себя. Он поинтересовался стоимостью всего проекта. Доктор Хупер предположил, что трехсот тысяч долларов будет вполне достаточно на все: линзу, телескоп, оборудование, землю и здание, – чтобы построить превосходную обсерваторию.

– А какие денежные гарантии вы уже получили на оплату линзы?

– Пока что шестнадцать тысяч долларов.

– Каковы сроки выплаты?

– По частям: десять тысяч в год на протяжении четырех лет. Как раз достаточно, чтобы изготовители линзы приступили к работе.

Каупервуд задумался. Десять тысяч в год составляли оклад ведущего специалиста, и он был уверен, что к концу четырехлетнего срока сможет без особого труда обеспечить все остальное. Он станет гораздо богаче, его планы будут намного более зрелыми. При такой репутации (способности выделить триста тысяч долларов на телескоп, который впоследствии будет назван его именем) он, несомненно, сможет получить инвестиции для своих чикагских проектов в Лондоне, Нью-Йорке и других местах. Весь мир узнает о нем за один день. Он выдержал паузу, и в его глазах не отразилось и тени того видения, которое развернулось перед ним. Наконец-то! Наконец-то!

– Что вы скажете, мистер Хупер, если вместо десяти человек, которые пожертвуют вам по четыре тысячи долларов, будет один человек, который предоставит вам сорок тысяч в виде ежегодных грантов по десять тысяч долларов? – самым любезным тоном произнес он. – Вас это устроит?

– Мой дорогой мистер Каупервуд, – просиял профессор, и в его глазах вспыхнул живейший интерес. – Правильно ли я понимаю, что вы лично можете выделить сорок тысяч долларов для этого телескопа?

– Да, могу. Но если я это сделаю, мистер Хупер, то хочу заручиться у вас одним обещанием.

– Каким же?

– Правом на приобретение земельного участка и постройку здания, фактически на весь проект телескопа. Полагаю, я могу рассчитывать на вашу сдержанность до благоприятного решения этого вопроса? – дипломатично добавил он.

Новый ректор университета с благодарностью смотрел на него. Он был очень занятым человеком, перегруженным административной работой. Перед ним стояли крупные задачи. Любое бремя, снятое с его плеч, особенно таким образом, было большим облегчением.

– В рамках моих полномочий, мистер Каупервуд, я выражаю согласие от имени университета и от души благодарю вас. Для проформы я должен передать этот вопрос на рассмотрение университетского совета, но я не сомневаюсь в результате. Такое предложение будет встречено с одобрением и глубокой признательностью. Разрешите еще раз поблагодарить вас.

Они обменялись теплым рукопожатием, и доктор Хупер попрощался с ним. Каупервуд тихо опустился в свое кресло, сцепил пальцы и на минуту-другую позволил себе погрузиться в мечтания. Потом он вызвал стенографистку и начал диктовать текст. Он не смел даже помыслить, насколько выгодным и всесторонне благоприятным может оказаться такое капиталовложение.

Через несколько недель его предложение было официально принято наблюдательным советом Чикагского университета, и сообщение об этом, с согласия Каупервуда, было направлено для публикации. Уже описанное удачное стечение обстоятельств сделало эту новость настоящей сенсацией. Огромные оптические приборы использовались в разных странах, но этот проект был самым важным и крупным. Размер пожертвования был достаточным, чтобы выставить Каупервуда как известного благотворителя и покровителя науки. Не только в Чикаго, но и в Лондоне, Париже, Нью-Йорке во всех научных центрах этот щедрый дар «сказочно богатого американца» стал предметом живого обсуждения. Банкиры, наряду с остальными, взяли на заметку этого спонсора, и когда впоследствии к ним прибыли эмиссары Каупервуда с предложением выделить ему средства под готовые к утверждению пятидесятилетние концессии для строительства надземных дорог на основе разного рода займов, они встретили любезный прием. Человек, способный пожертвовать триста тысяч долларов на телескоп в то время, когда он сам сталкивался с серьезными затруднениями, явно занимал прочные финансовые позиции. Он должен был иметь колоссальные резервы. После предварительных переговоров, когда Каупервуд нанес краткий визит на Треднидл-стрит в Лондоне и на Уолл-стрит в Нью-Йорке, было достигнуто соглашение с англо-американским банком, по которому большинство облигаций будущих надземных дорог были размещены для продажи в Европе и США, а он получил достаточно средств для начала работ. Акции его наземных уличных линий моментально подскочили в цене, и тем, кто замышлял его падение, оставалось лишь бессильно скрипеть зубами. Даже концерн «Хекльмейер и Кº» проявил интерес к его проекту.

Энсон Меррилл, который лишь несколько недель назад пожертвовал деньги на строительство большого спортивного стадиона для университета, теперь только мог переживать свою неудачу. Хосмер Хэнд, выделивший грант на химическую лабораторию, и Шрайхарт, раструбивший о строительстве нового общежития, были глубоко удручены, что менее значительное пожертвование получило значительно более широкую известность благодаря своевременной и популярной идее. Это был очередной пример блестящей удачи, как будто сопровождавшей Каупервуда, – его счастливой звезды, которая расстроила их планы.