(1) — Однако, — продолжал я, — после этого надо жать. Так поучи меня и насчет этого, если что знаешь.

—Хорошо, — ответил он, — если только не окажется, что ты и по этой части знаешь то же, что и я. Так вот, что хлеб надо срезать, ты знаешь.

—Как же не знать? — отвечал я.

—Так как же ты будешь срезать, — спросил он, — ставши, откуда ветер дует или против ветра?

—Нет, не против, — отвечал я, — и глазам и рукам бывает трудно жать против колоса и ости.

(2) — И резать станешь верхушку колоса или у земли?

—Если короток колос, — сказал я, — то стану резать снизу, чтобы солома была пригоднее; а если длинен, правильно поступлю, думаю, если буду резать посередине, чтобы ни при молотьбе ни при веянье не тратить лишнего труда без всякой надобности. А оставшуюся часть колоса, полагаю, можно или сжечь для удобрения земли, или бросить в навоз, чтобы его стало больше.

(3) — Вот видишь, Сократ, — сказал он, — ты и попался: и насчет жатвы ты знаешь то же, что и я.

—Боюсь, что так, — отвечал я, — мне хочется еще посмотреть, умею ли я молотить.

—Так это-то ты знаешь, что хлеб молотят подъяремным скотом? — спросил он.

(4) — Как же не знать? — отвечал я. — Знаю и то, что для молотьбы употребляется всякого рода подъяремный скот: волы, мулы, лошади.

—Так как ты думаешь, — спросил он, — они только лишь всего и умеют — топтать хлеб, когда их погоняют?

—Да что же еще могут уметь животные? — сказал я.

(5) — А чтобы они топтали что нужно и чтобы обмолот шел равномерно, чья это забота, Сократ? — спросил он.

—Ясно, — отвечал я, — что молотильщиков: они будут гонять животных по кругу и подбрасывать под ноги им то, что не вытоптано, и таким образом, очевидно, будут отлично уравнивать[468] гумно и очень скоро оканчивать молотьбу.

—Так, и это, — заметил он, — ты знаешь нисколько не хуже меня.

(6) — После этого, Исхомах, — сказал я, — мы будем веять зерно, чтобы его очистить.

—Скажи мне, Сократ, — сказал Исхомах, — знаешь ли ты, что если ты начнешь веять на той части гумна, откуда ветер, то мякина полетит через все гумно?

—Непременно, — отвечал я.

(7) — Стало быть, — сказал он, — она должна падать и на зерно.

—Да, важно, — сказал я, — чтобы мякина перелетала через зерно на пустую часть гумна.

—А если начать веять, — спросил он, — на подветренной стороне?

—Очевидно, — сказал я, — мякина сейчас же окажется там, где нужно.

(8) — А когда очистишь зерно до середины гумна, — сказал он, — сейчас ли, пока еще зерно лежит так рассыпанное, будешь веять остальное зерно, не очищенное от мякины, или же сгребешь чистое зерно к столбу[469] на возможно более узкое пространство?

—Да, сгребу, клянусь Зевсом, — отвечал я, — чистое зерно, чтобы мякина у меня перелетала на пустую часть гумна и не было надобности два раза веять одно и то же зерно.

(9) — Значит, Сократ, — сказал он, — ты и другого мог бы поучить, как всего скорее очистить зерно!

—Как видно, — сказал я, — я и сам не замечал, что это знаю. Да я давно уж думаю, не могу ли я быть золотых дел мастером, флейтистом, живописцем, хоть и сам этого не замечал: ведь и этому меня никто не учил, как и земледелию; но как я видел земледельцев, так видал и людей, занимающихся разными ремеслами.

(10) — Так вот, — сказал Исхомах, — я уж давно твержу тебе, что земледелие — самое благородное занятие даже и потому, что ему очень легко научиться.

—Ну хорошо, Исхомах, — ответил я, — я знаю это: видно, я сам не замечал, что знаю, как сеять[470], хоть и знал это.