Вспять от морей к истокам своим глубокие хлынут[62]

Реки, и Солнце коней оборотит на восток.

Звезды земля понесет, взбороздится под лемехом небо;

Пламя взметет волна, воду огонь породит.

5 Все природе пойдет вперекор, не останется в мире

Части такой, чтоб могла путь свой законный держать.

Сбудется все, что досель полагал несбыточным разум,

И не назвать, чему верить сегодня нельзя.

Это пророчество я возвещаю, обманутый неким,

10 Чьей по праву я ждал помощи в бедственный час.

Ты до того ли меня, неверный, предал забвенью,

Страх до того ли велик соприкоснуться с бедой,

Что и наведаться к нам ты не мог, подать утешенье

Падшему иль проводить прах мой на похоронах?

15 Имя дружбы, для всех святое и чтимое имя,

Дешево так у тебя — брось да ногой растопчи?

Трудно бы разве зайти к оглушенному грозным ударом,

Добрым участьем своим тяжесть тоски облегчить

И о крушенье моем — пусть даже не вместе поплакать,

20 А на словах пожалеть, пусть и притворных словах!

Хоть бы проститься пришел, как делали даже чужие, —

Высказать то, что велит людям обычай простой,

И хоть в последний день, покуда можно, увидеть

Горестный лик мой — его впредь не увидеть тебе!

25 Неповторимый вовек услышать мой возглас прощальный

И отозваться в лад тем же коротким «прощай»!

Так поступал иной, кто со мною ничем и не связан

И откровенной слезой скорбь обо мне выдавал.

Не было, скажешь, у нас ничего, что нас единило,

30 Не было дружеских уз и долголетней любви?

Скажешь, моих не знавал ты забав, ни дум заповедных

И не знавал я твоих дум и веселых забав?

Скажешь, знакомство со мной водил ты в Риме, и только,

Спутник и верный друг в странствиях давних моих?

35 Иль это все — тщета, все по морю ветер развеял,

Все поглотил и унес Леты студеный поток!

Видно, ты родился не в городе мирном Квирина,

В городе милом, куда доступ закрыт для меня:

Нет — ты скалами рожден у левого берега Понта[63],

40 В дикости скифских гор и савроматских теснин.

Сетью каменных жил твое охвачено сердце,

В грудь запал и пророс злобный железный посев.

Та, что кормила тебя, младенцу в нежные губы

Щедрый совала сосок, знаю, тигрицей была:

45 Иначе горе мое ты не принял бы как посторонний

И предо мной не держал за бессердечье ответ!

Но уж когда роковая моя удвоена кара

Тем, что со счета долой та молодая пора, —

В памяти нашей сотри свой грех, чтоб уста, из которых

50 Жалобу слышишь, могли другу хвалу вознести.