Мэтью ждало недоброе утро: продрав глаза, он несколько мгновений не мог взять в толк, приключились все вчерашние события с ним по-настоящему или то был лишь скверный сон. Вот почему, обнаружив под собой оленью шкуру, на столике блокнот Эбена Осли, в теле боль после встречи с Масочником, в голове — воспоминания о крушении гончарной мастерской, а вокруг — мглистый свет, проникающий в погреб сквозь отдушины для воздуха, — Мэтью вновь смежил веки и какое-то время лежал недвижно, набираясь сил для новой встречи с жизнью.

Ах, как болела спина! Он поднялся, недоумевая, как индейцы могут спать на таком ложе. Первым делом надо высечь огонь и засветить лампу. Свеча сгорела почти до основания, однако крошечный огарок в лампе все же был. Фитиль немного пошипел и неохотно занялся. Состояние у Мэтью было примерно такое же, как у этого фитиля. В тусклом свете он взял в руки блокнот Эбена Осли — неужели настоящий? Открыв страницу с загнутым уголком, он поднес ее к свету и еще раз изучил нацарапанные свинцовым карандашом имена и числа.

Чьи же это имена? Сирот? «Ту»[2] подле имени «Джейкоб» означало, что фамилия его неизвестна, как у Джона Файва. Числа совершенно ни о чем не говорили Мэтью. Кроме того, помимо имен и чисел рядом с именами стояли отметки — «Брак», «Капелл» — и, по всей видимости, даты. Девятое мая, двадцатое и двадцать восьмое июня. Рядом с последней записью — никаких отметок и дат. Мэтью посмотрел на слово «Брак».

Что бы это значило?

Затем его внимание привлекло слово «Капелл». В приюте действительно имелась капелла — вернее сказать, небольшая молельня с парой скамеек. Во времена Мэтью священники порой навещали приютских детей, дабы наставить их на путь истинный, а в остальные дни это была просто пустая стылая комната.

Слово почему-то встревожило Мэтью. Уж не об очередных ли «воспитательных мерах» Осли идет речь? Неужели он теперь творил свои злодеяния и в капелле?

Но тогда при чем тут «откз»? Почему эти люди получили отказ? От кого? И почему рядом с последним именем нет никаких пометок?

Мэтью рассудил, что для начала хорошо бы установить временны́е рамки — сколько уходило у Осли на то, чтобы исписать блокнот целиком? Вероятно, заканчивая один, он сразу брался за следующий. Этот блокнот может быть как пятым, так и пятнадцатым по счету… Если судить по датам на этой странице, последний томик с описанием великих подвигов Осли был начат примерно на второй неделе мая.

Фитиль опять начал плеваться. Мэтью понял, что пора возвращаться в мир — да и желудок его настоятельно требовал завтрака. Взглянув на часы, Мэтью пришел в ужас: уже почти восемь утра! Видно, вчера он утомился куда сильнее, чем думал, ведь обычно подъем у него в шесть. Он кое-как умылся холодной водой из таза — ни мыла, ни полотенца в погребе не оказалось — и решил сразу после завтрака посетить цирюльника, чтобы побриться и смыть с себя пыль дорог и прах разрушения.

Мэтью достал из мешка чистую — относительно чистую — голубую сорочку и пару свежих чулок. Запасные его бриджи оказались такими же грязными, как и те, в которых он спал, потому менять их не имело смысла. Он спрятал блокнот в мешок под бриджи, а сам мешок убрал под койку, после чего вышел на улицу. Утреннее солнце поначалу едва не ослепило его; видно, в молочном погребе было совсем темно (впрочем, неудивительно, учитывая его предназначение). Мэтью закрыл за собой дверь, запер ее на ключ и постучался в дом Мармадьюка Григсби.

Тот открыл почти сразу и пригласил его в дом. Мэтью сел за стол в кухне, а печатник отрезал ему соленого бекона и разбил два яйца в сковородку, стоявшую на небольшом огне в очаге. Крепкий черный чай быстро смахнул остатки паутины с разума и мыслей Мэтью.

Он позавтракал восхитительно вкусной яичницей, выпил кружку яблочного сидра и лишь тогда спросил:

— Как я понимаю, Берил сегодня решила поспать подольше?

— Поспать подольше, как же! Эта девица вообще не спит. Она проснулась еще затемно и сразу убежала.

— Да вы что? Куда в такую рань?

— На Куин-стрит. Хочет «поймать утренний свет», как она выразилась.

Мэтью так и замер с недожеванным куском бекона во рту:

— А зачем ей ловить свет?

— Такое у нее увлечение, — ответил Григсби, наливая себе чаю из чайника. — Я тебе не рассказывал? Что она мечтает рисовать? Вернее, уже рисует, но мечтает на этом еще и зарабатывать. — Григсби сел напротив Мэтью. — Ну, как тебе завтрак?

— Очень вкусно, спасибо. И благодарю вас за гостеприимство. — Мэтью наконец дожевал бекон. — Вы вроде говорили, что она хочет быть учителем, а не художником.

— Да, таков план. На следующей неделе она идет беседовать с директором Брауном. Но ей всегда нравилось рисовать, с самого раннего детства. Помню, однажды ее крепко выпороли за то, что она размалевала красками домашнюю собачку.

— Почему-то я не удивлен.

Григсби улыбнулся его тону, а потом нахмурился и спросил:

— Ты разве не должен быть на работе? Понимаю, день вчера был тяжелый, но судью Пауэрса стоило хотя бы предупредить…

— Я у него больше не работаю, — ответил Мэтью и тотчас об этом пожалел, потому что печатник сразу насторожился.

— Что случилось? — Он подался вперед. — Пауэрса уволили?

— Нет. Так и быть, расскажу вам по секрету: судья скоро покинет Нью-Йорк. Ему предложили работу получше, в Каролине. Будет трудиться вместе со своим братом на табачной плантации лорда Кента. — По тому, как вспыхнули глаза Григсби за стеклами очков, Мэтью понял: на свет рождается новая заметка для «Уховертки». — Послушайте, Марми, это не для печати. Я серьезно. — (Если номер «Уховертки» попал в Уэстервикский сумасшедший дом, то и в руки профессора Фелла может попасть.) — Вы должны твердо себе уяснить: эта информация строго конфиденциальна.

— Почему же? — Григсби сверлил Мэтью внимательным взглядом. При этом он потянулся к миске с нечищенными лесными орехами и взял оттуда один.

— Просто конфиденциальна — и все. Прошу вас воздержаться от публикаций на эту тему.

— Воздержаться, хм. — Григсби поморщился. — Сильное словцо — особенно для человека моей профессии, не находите? — Рука с орехом взлетела вверх, ко лбу, и тут же грянул пистолетный выстрел: скорлупа разлетелась на куски, при этом лоб Григсби совершенно не пострадал. — Войди в мое положение: Масочник притих и никого не убивает, а мне где-то нужно брать новости. — Он перестал жевать орех, громко хлебнул чаю и бросил на Мэтью многозначительный взгляд поверх чашки. — Что ты думаешь о Берри? Только честно.

— Ничего не думаю.

— Не верю. — Григсби достал из миски второй орех. — Она тебя вчера против шерсти погладила, а?

Мэтью пожал плечами.

— Да-да, и не отрицай. Она это умеет. Говорит все, что в голову взбредет. И этот вздор про злой рок… Уж не знаю, верит она в это или нет, но, сдается мне, ты прав.

Хрусть! — и орех раскололся.

— Насчет чего?

Мэтью принялся сосредоточенно доедать яйца. Господи, как Григсби это делает? И ведь ни единой отметины на лбу не остается! Череп у него не иначе как из чугуна сделан, а покрыт, видимо, дубленой кожей.

— Насчет того, что она нарочно создает у себя над головой эту черную тучу, чтобы под ней прятаться. Видишь ли, Берри весьма своевольна и ни с кем не хочет делить свою свободу. Тем более — с мужем. Она ведь собиралась замуж за того несчастного, который пошел красными пятнами. Кроме того, она боится душевных страданий. По-моему, это вполне веская причина, чтобы прятаться от мира, не находишь?

— Пожалуй, — кивнул Мэтью.

— А у тебя, — жуя орех, сказал Григсби, — есть одна пренеприятнейшая особенность. Ты делаешь вид, будто ничего вокруг себя не замечаешь, — а в действительности ничто от тебя не укроется. Знал бы ты, как это раздражает!

— Правда? Что ж, прошу прощения.

— В общем, я тоже не хочу Берри зла, — продолжал Григсби. — Ты меня понимаешь. Берри близко не кокетка, и плевать она хотела на моду, французские прически, новые танцы — словом, на все, что нынче занимает умы ее сверстниц.

— Незамужних, по крайней мере, — заметил Мэтью.

— Да, кстати, это меня тоже беспокоит. — Третий орех постигла участь предыдущих: его достали из миски, разбили об лоб и съели. — Молодым людям Нью-Йорка доверять нельзя. Что эти непотребники субботними вечерами вытворяют с девицами — волосы дыбом! У меня таких историй в изобилии…

— Полагаю, вас держит в курсе вдова Шервин?

— Да, и не она одна. Эти юноши подобны ненасытным волкам: сожрут невинную душу и не подавятся! Здесь, наверное, что-то в воде.

— Слова любящего деда. — Мэтью поднял чашку, словно бокал вина.

Григсби откинулся на спинку стула, сдвинул очки на лоб и потер переносицу.

— Ох и дела… — сказал он. — Знаешь, Мэтью, когда я смотрю на Берри… невольно возвращаюсь в прошлое. Она так напоминает мне Дебору! Рыжие волосы, свежее лицо — восхитительная юность! Поверишь ли, в молодости я был даже хорош собой и девушкам нравился. Помогало и то, что отцовская печатня процветала и мы жили в прекрасном доме. Однако я в самом деле не был таким страхолюдиной, как теперь, Мэтью. Истинно говорят, что у мужчины уши, нос и ноги растут всю жизнь. Со мной так и было. Увы и ах, остальные части тела имеют свойство уменьшаться… Да не смотри ты на меня так!

— Я и не смотрю, — буркнул Мэтью.

— В общем, дело такое. — Григсби вернул очки на место, поморгал и уставился на своего гостя. — Хочу, чтобы ты поселился у меня в подсобке и присматривал за Берри. Надо уберечь ее от греха и от юных змиев, про которых я тебе рассказал. Ты ведь знаешь этих сластолюбцев с Голден-Хилла, что всю ночь шляются по кабакам, а засыпают на подушках Полли Блоссом!

— Знаю, — кивнул Мэтью, хотя слышал про это впервые.

— Мне за ней не угнаться. Да она и не позволит мне всюду за нею ходить. Вот я и подумал, не мог бы ты познакомить ее с местной молодежью?.. Проложить ей путь, так сказать.

Мэтью не спешил с ответом, пытаясь для начала осмыслить слова «хочу, чтобы ты поселился у меня в подсобке».

— Если вы еще не заметили, — наконец произнес он, — меня едва ли можно назвать светским львом. И как-то я не слыхал, чтобы секретарям были рады в «Баловнях», «Кавалерах» и «Молодых ньюйоркцах». — Мэтью перечислил названия клубов, где весь год устраивались танцы и пирушки. — Я не большой любитель шумных компаний и так называемых «увеселительных мероприятий».

— Да, знаю. Ты надежный и добропорядочный юноша, потому я и хочу, чтобы Берри брала с тебя пример.

— То есть хотите сделать меня ее наставником.

— Хм, вам обоим есть чему поучиться друг у друга. — Григсби подвигал лохматыми бровями. — Ей стоит быть ответственнее, а тебе не помешает иногда проводить время более… весело.

— Предлагаете мне переехать в вашу подсобку?! — Мэтью решил обратиться к вопросам более прозаическим. — Это не подсобка, а темница!

— Прохладный и уютный летний дом. Смотри на это так.

— В летних домах обычно есть пол и хотя бы одно окно. А в вашем погребе даже дверь не запирается! Меня могут зарезать во сне.

— Ну, засов приладить всегда можно. — Григсби, видно, принял молчание Мэтью за согласие. — Живи у нас совершенно бесплатно и сколько пожелаешь! Столоваться тоже можешь здесь, если угодно. А за помощь с прессом я даже платить готов — по паре шиллингов номер.

— У меня уже есть работа. Надеюсь, она станет моим призванием.

Григсби весь превратился в слух.

— Помните то объявление, которое я просил вас разместить в газете? Бюро «Герральд»? Вот у них я теперь и работаю.

— Очень рад, но чем они занимаются?

Следующие несколько минут Мэтью рассказывал печатнику о Кэтрин Герральд и целях бюро.

— Она видит во мне задатки, а мне не терпится начать. Как я понял, миссис Герральд с помощником — мистером Грейтхаусом — в ближайшее время снимут помещение под контору.

— Решение проблем, говоришь? — Григсби пожал плечами. — Что ж, затея неплохая. Особенно если за вашими услугами будут обращаться городские власти. Вряд ли Байнс и Лиллехорн такому обрадуются, но чем черт не шутит. — Он метнул в сторону Мэтью подозрительный взгляд. — Ага! Ты ищешь Масочника, верно? Город уже вас нанял?

— Нет. Масочника я в самом деле ищу, но поручение дала мне миссис Деверик. Она обратилась не в бюро, а ко мне лично. На днях я написал ей письмо с рядом вопросов и в настоящий момент жду ответа. Да и в бюро без дела не сижу. — О Королеве Бедлама Мэтью вновь умолчал, равно как и о профессоре Фелле. — Словом, у меня есть будущее. — Он тут же поправился: — Работа, я хотел сказать.

— Никогда не сомневался, что у тебя есть будущее. — Григсби допил чай и продолжил: — Так или иначе, я по-прежнему надеюсь, что ты переедешь в нашу подсобку и присмотришь… вернее, составишь Берри компанию. Если нужно что-то сделать в подсобке, не стесняйся, говори: я на все готов, чтобы там стало уютнее. У меня отложено немного денег на ремонт.

— Благодарю за щедрое предложение, но я поищу другое жилье. Конечно, я по-прежнему готов помогать вам с набором, если время позволит.

— Спасибо, ты очень добр, очень добр. — Григсби опустил глаза на коричневое пятно — след от сучка — на столе. — Знаешь, Мэтью, мне будет весьма непросто воздержаться от публикации о переезде судьи Пауэрса, если… тебя не будет рядом, так сказать.

Мэтью разинул рот:

— Ушам не верю. Как вы могли опуститься до такого…

— До чего?

— Сами знаете! Марми, я не могу нянчиться с вашей внучкой! Да она и сама не обрадуется, если узнает про ваш план, — еще, пожалуй, и сковородкой вас огреет по голове за такие идеи! — Только этой голове сковородки нипочем, подумал про себя Мэтью.

— Тогда ей лучше не знать — пожалей мой бедный череп!

— Поймите, она должна сама прокладывать себе дорогу. Ей не нужна моя помощь! И мне кажется, она вполне может за себя постоять, причем без всякого злого рока.

— Вероятно, ты прав. Но я не прошу тебя с ней нянчиться и следить за каждым ее движением. Я лишь прошу немного познакомить ее с городом, с людьми. Пусть она спокойно тут освоится. Своди ее куда-нибудь поужинать разок-другой. Пожалуйста, не отказывай мне сразу, поговори сперва с ней, хорошо? Попытайтесь узнать друг друга получше. Мне так грустно, что вы разругались, не успев познакомиться… — Григсби увидел мрачное выражение лица Мэтью. — Ты мне по душе, Мэтью. Больше, чем все остальные. После внучки, конечно. Умоляю, просто поболтай с ней, хорошо? Можешь ты это сделать для старого пустоголового деда?

— Пустоголовый вы, как же, — хмыкнул Мэтью.

Сделав глубокий вдох, он решил, что вреда не будет, если он немного побеседует с непутевой девицей перед уходом. Григсби не станет печатать заметку об отъезде Пауэрса, он просто блефует. Или?.. Мэтью отодвинул стул и встал.

— Куда, говорите, она пошла? — угрюмо спросил он.

— Вверх по Куин-стрит. Ловить…

— …Утренний свет, да, помню. — Мэтью шагнул к выходу, но на пороге обернулся. — Марми, если она оттяпает мне голову, я решительно отказываюсь иметь с ней всякое дело. Хорошо?

Печатник лишь смерил его взглядом поверх очков:

— А я, стало быть, пойду закажу слесарю засов на твою дверь.

Мэтью поторопился выйти, пока не наговорил печатнику непечатных слов. На улице ему пришло в голову, что, раз уж он идет на прогулку, можно заодно снести вдове грязную одежду, поэтому он наведался в погреб — неужто каморка стала еще теснее, чем была вчера? — и достал из-под койки мешок. А вот что делать с блокнотом? Оставлять его здесь боязно — тем более если сегодня придет слесарь, — однако и таскать его с собой по городу глупо. Мэтью решил подыскать для блокнота тайник. Приподняв край одного из чехлов, он обнаружил под ним — подумать только! — изрядно продырявленную мишень для стрельбы из лука, сделанную из набитого соломой мешка. Мэтью немного увеличил одну дыру и засунул туда блокнот, а потом снова накрыл мишень чехлом. Тут он приметил в углу, рядом с лопатой и топором, еще один любопытный предмет — шпагу с рукоятью из слоновой кости, без ножен. Клинок был покрыт ржавчиной. Откуда здесь взялись мишень и шпага? Времени гадать у Мэтью не было: он подобрал с пола мешок, вышел на улицу и запер за собой дверь.

Одолев больше мили вдоль набережной, он наконец завидел впереди Берри Григсби. Та шла по Куин-стрит мимо шума и суеты верфей, пока не наткнулась на подходящий тихий пирс в тени деревьев. Река здесь текла мимо огромных валунов размером с дом, расставленных не иначе как рукою Господа. Берри сидела на пирсе футах в пятидесяти от берега, в соломенной шляпке и со стопкой бумаги для эскизов на коленях. На ней было причудливое платье, сшитое будто из дюжины маскарадных костюмов персикового, лавандового, светло-голубого и лимонно-желтого цветов. Мэтью почудилось, что он обращается не к девушке, а к корзинке с фруктами.

Он закусил губу и крикнул:

— Здравствуйте!

Берри обернулась, помахала и вернулась к своему наброску. Судя по всему, ее внимание привлекли холмистые зеленые пастбища на другом берегу, близ Брюкелена. Чайки парили над водой, следуя за белыми парусами небольшого пакетбота, уходящего на юг.

— Можно подойти? — спросил Мэтью.

— Как вам угодно, — не отрываясь от работы, отвечала девушка.

Он подумал, что дело это безнадежное, но все же вышел на пирс и тут же, не успев сделать и трех шагов, понял: Берри выбрала причал, которым пользовались, должно быть, еще первые торговцы пушниной, прибывшие в Нью-Амстердам охотиться на бобров. Носы давно канувших в забвение кораблей оставили множество вмятин на этом сооружении, щели зияли между побитыми непогодой досками… Один неверный шаг — изъеденная червями доска под ногой проломится, и Мэтью можно больше не волноваться ни о стирке, ни о ванне.

Тут он почувствовал на себе взгляд девушки и понял, что придется идти до конца. Кроме того, Берри ведь не провалилась, так? Но черт подери, почему она выбрала именно этот древний разбитый пирс, мало, что ли, на набережной других подходящих мест?

Мэтью двинулся вперед, вздрагивая от каждого треска и стона под ногами. Тут впереди показалась дыра размером с наковальню — внизу темнела вода, и от этого зрелища Мэтью едва не развернулся. Однако половина пути уже пройдена, а на конце пирса сидит, скрестив ноги по-турецки, и внимательно наблюдает за его продвижением Берри Григсби… Нет, одолеть этот пирс — дело чести. Или отваги. Мэтью кое-как обогнул пролом в настиле и несмело двинулся дальше, обдумывая каждый шаг.

Когда он наконец добрался до Берри, из его груди, по-видимому, вырвался вздох облегчения: девушка тут же бросила на него взгляд из-под полей соломенной шляпки, а на губах ее, кажется, мелькнула ехидная улыбочка.

— Прекрасное утро для прогулки, да, мистер Корбетт?

— Да уж, прогулка выдалась бодрящая.

Мэтью ощутил некоторую сырость под мышками. Берри тем временем продолжала рисовать: у нее получался весьма славный пейзаж с холмами и пастбищами. Рядом на пирсе стояла коробочка с карандашами всевозможных цветов и оттенков.

— Пока не поймала, — сказала Берри.

— Не поймали чего?

— Атмосферу этого места. Энергию.

— Энергию?

— Силы природы. Вот, смотрите, это законченная работа.

Она приподняла верхний лист. Под ним обнаружился другой пейзаж, те же самые холмистые пастбища, но в таких цветах, что у Мэтью едва кровь не пошла из глаз: изумрудно-зеленый, бледно-зеленый, ослепительно-желтый, огненные оранжевый и красный. Словом, кузнечный горн изнутри, а не пасторальная сцена. Враждебный акт против матери-природы. Мэтью еще раз взглянул на противоположный берег — убедиться, что ему не померещилось и он видит ту же самую картину, что и Берри. Судя по всему, видели они по-разному… Интересно, что сказал бы добрый, запуганный сказками о ведьмах народ Фаунт-Ройала, увидев сей пейзаж и саму художницу? К счастью, дурной вкус пока не считался признаком одержимости дьяволом — иначе Берри уже давно повесили бы на ее же синих чулках. Постеснялась бы показывать людям такую мазню, подумал Мэтью, но язык на всякий случай прикусил.

— Это просто эскиз, конечно. Я напишу пейзаж маслом, когда закончу с эскизами.

— Простите, — не удержался Мэтью, — но я не вижу на том берегу ничего красного и оранжевого. А! Вы, наверное, хотели изобразить свет восходящего солнца?

Берри уронила верхний лист, спрятав под ним первый эскиз — будто давая понять, что Мэтью не способен постичь ее художественного замысла, — и вернулась к работе.

— Я пытаюсь изобразить не то, что видно глазу, мистер Корбетт, — с некоторой прохладцей проговорила она. — Я хочу передать сущность этих мест. Разумеется, тут нет ни красного, ни оранжевого. Эти оттенки олицетворяют в моем понимании созидательный огонь земли. А вы видите лишь пастбище.

— Да. Именно это я и вижу — пастбище. Я что-то упускаю?

— Самую малость — стихию, что обретается под зелеными полями. Сердце земли, пышущее жаром жизни, похожее на… не знаю, допустим, на огонь в печке или в…

— Кузнечном горне? — предложил Мэтью.

— Да! — воскликнула с улыбкой Берри. — Вот теперь вы все поняли.

Ему подумалось, что не стоит девушке разглагольствовать прилюдно о пышущем жаром сердце Земли, если она не хочет в смоле и перьях отправиться прямиком в Бедлам. Однако приличия не позволили ему сказать такое вслух.

— Полагаю, это какие-то современные лондонские веянья? — спросил он.

— О нет! Там нынче пишут одну серую хмарь. Такое чувство, что лондонские художники омывают кисти собственными слезами. А портреты, боже мой! Почему люди хотят войти в историю эдакими тугозадыми индюками?! Дамы особенно!

Мэтью опешил от столь возмутительных слов.

— Что ж, — произнес он, с трудом приходя в себя, — быть может, потому, что они и есть тугозадые индюки?

Берри подняла голову и на сей раз подставила лицо солнцу. В ее голубых глазах, чистых, как бриллианты (и, вероятно, столь же легко рассекающих все живое на своем пути), загорелся неподдельный интерес, но она почти сразу вернулась к рисованию.

Мэтью кашлянул:

— Можно узнать, почему вы выбрали именно этот пирс? Он вот-вот развалится на части!

— В самом деле, — кивнула Берри. — И потому я решила, что в городе не найдется дураков, которым взбредет в голову подойти сюда и оторвать меня от работы.

— Виноват, простите за беспокойство. — Он отвесил легкий поклон. — Немедленно оставлю вас наедине с горном.

Мэтью уже развернулся и хотел покинуть хлипкое сооружение, когда Берри очень спокойным и непринужденным тоном произнесла:

— А я ведь знаю, о чем вас просит дедушка. Нет-нет, он не в курсе, что я в курсе, потому как недооценивает мою… скажем, интуицию. Он попросил вас за мной присматривать, верно? Не спускать с меня глаз — как бы чего не натворила?

— Он выразился несколько иначе.

— Да? И как же? — Берри отложила карандаш и сосредоточила все внимание на Мэтью.

— Он просит познакомить вас с городом, помочь вам освоиться. — Его начинала раздражать ее коварная улыбочка. — Нью-Йорк, конечно, не Лондон, однако и здесь есть свои подводные камни. Ваш дед не хочет, чтобы вы на них напоролись.

— Понятно. — Берри кивнула и склонила голову набок. Солнце вспыхнуло на ее рыжих волосах, упавших на плечо. — Знайте же, мистер Корбетт, что вам морочат голову. Перед моим отъездом из Англии отец получил письмо от дедушки: мол, не волнуйся, я найду ей мужа и все устрою наилучшим образом. В настоящий момент он всерьез рассматривает вашу кандидатуру на роль жениха.

Мэтью широко улыбнулся, настолько нелепыми показались ему последние слова. Впрочем, когда он увидел серьезное лицо Берри, улыбка его померкла.

— Это же смешно!

— Я рада, что хоть в этом мы с вами единодушны.

— Женитьба не входила в мои планы на ближайшее будущее.

— В мои тоже. Мне нужно сперва начать зарабатывать на искусстве.

Умрет в нищете и старой девой, обреченно подумал Мэтью.

— Разве вы не собираетесь стать учительницей?

— Собираюсь. Я имею к этому способности и люблю детей. Но мое истинное призвание — это искусство.

Не просто призвание, а оглушительный полуночный йодль, подумал Мэтью (стараясь, впрочем, сохранять внешнюю невозмутимость).

— Послушайте, я вас уверяю, что сегодня же открою глаза вашему деду на истинное положение вещей. Видно, неспроста он меня уговаривал поселиться в подсобке!

Берри встала. Ее глаза оказались почти на уровне глаз Мэтью.

— Не спешите, мистер Корбетт, — вкрадчивым голоском проговорила она. — Если дедушка делает ставку на вас, то он не будет знакомить меня с занудами и идиотами, которым для счастья нужно только мягкое кресло и покладистая жена. Подыграйте мне, пожалуйста! Я буду вам очень признательна.

— Неужели? А что я получу в награду? Жизнь в землянке без окон и дверей?

— Слушайте, вам не придется очень уж долго… как вы сказали?.. знакомить меня с городом. От силы месяц, а может, и меньше. Я только должна вдолбить… — Берри осеклась и выбрала более удобоваримое слово, — втолковать дедушке, как мне дорога свобода. И что я сама найду себе мужа, когда буду готова.

— Целый месяц? — Во рту у Мэтью пересохло. — Да в тюрьме и то уютней! Там хоть окна есть.

— Вы просто подумайте об этом, хорошо? Буду перед вами в неоплатном долгу!

Мэтью не хотел думать, но дело вдруг открылось ему с новой стороны: если он все же согласится пожить в подсобке и сделает вид, что исправно выполняет обязанности наставника, няньки или кем там его назначит чертов пройдоха Григсби, возможно, тот все-таки не станет печатать в «Уховертке» заметку о судье Пауэрсе. Один месяц? Что ж, это ему по силам. Наверное.

— Хорошо, я подумаю, — кивнул он.

— Спасибо. Пожалуй, на сегодня я закончила. — Берри опустилась на колени и начала собирать карандаши. — Можно мне пройтись с вами?

Видимо, она сообразила, что нью-йоркский жених на самом деле в женихи не рвется, и оттого сразу к нему потеплела.

— Я иду не к Григсби, но вы вполне можете составить мне компанию. — Он с опаской покосился на пятьдесят футов трухлявого настила, отделявших их от берега. Как бы злой рок Берри не утопил их обоих…

Они благополучно добрались до суши, хотя раз или два Мэтью посещала уверенность, что следующий шаг увлечет его в воду. Берри засмеялась, когда они ступили на твердую землю, — то, что для Мэтью явилось тяжелым испытанием, для нее было увеселительной прогулкой. Он невольно подумал, что ее беда — вовсе не злой рок, а неразумные поступки и решения. Впрочем, смех у нее небесприятный.

Когда они шли обратно по Куин-стрит, Берри спросила Мэтью, бывал ли тот в Лондоне. Он ответил, что, увы, нет, но надеется в обозримом будущем побывать. Тогда она принялась развлекать его описанием некоторых лондонских достопримечательностей и улиц, которые глаз художника запомнил во всех роскошных и удивительных подробностях. Мэтью нашел любопытным описание нескольких книжных лавок, где Берил была частым гостем, особенно одной, где подавали кофе и какао. После ее рассказа он буквально увидел льющий за окнами дождь и почуял витающие в воздухе ароматы свежей бумаги и горячего черного кофе.

Они уже подходили к дому Григсби — Берри рассказывала о своей жизни в великом городе, а Мэтью слушал и будто шагал с ней рядом по лондонским мостовым, — когда сзади раздался цокот лошадиных копыт и звон упряжи. Пронзительно заверещал колокольчик, и Мэтью с Берил отошли в сторону, пропуская коляску, запряженную парой лошадей. Коляска остановилась, и Мэтью позади кучера увидел Джоплина Полларда и миссис Деверик. Он был в бежевом сюртуке, жилете и треуголке, она — в черном траурном платье и шляпе, с белым от пудры лицом. Кожаный верх коляски был поднят и отбрасывал тень на лица пассажиров.

— А! Корбетт! — воскликнул адвокат. — Мы с миссис Деверик как раз едем к печатнику, тебя ищем.

— Да?

— Заехали к Стокли, и тот нам сказал, что после вчерашнего жуткого происшествия ты отбыл вместе с Григсби. От мастерской почти ничего не осталось! А это кто?

— Это мисс Берил… Берри Григсби. Внучка Мармадьюка. Берри, это Джоплин Поллард и… вдова Деверик.

— Очень приятно познакомиться, дорогая.

Поллард прикоснулся к закрученным полям своей треуголки, а Берри кивнула в ответ. Вдова стремительным взором окинула ее платье, а затем с прищуром уставилась на саму девушку — как будто разглядывала ящерицу.

— Позволите украсть у вас мистера Корбетта? Нам нужно переговорить. — Не дожидаясь ответа Берри, Поллард распахнул перед Мэтью дверцу коляски. — Залезай, Корбетт.

— Раз вы едете в том направлении, — сказал Мэтью, — не могли бы вы заодно подвезти мисс Григсби до дома? Это всего лишь…

— Беседа будет с глазу на глаз, — перебила его миссис Деверик, глядя прямо перед собой.

Кровь прилила к щекам Мэтью, однако, когда он обернулся к Берри, та лишь пожала плечами и показала щербинку между зубами, кротко улыбнувшись.

— Все хорошо, не переживай. Я ведь хотела пройтись пешком. Ты с нами пообедаешь?

— У меня есть несколько дел, буду попозже.

— Хорошо. Дедушка тебя ждет. Всего доброго, сэр! До свиданья, мадам, — сказала она Полларду и вдове и с этими словами зашагала прочь с саквояжем и стопкой бумаги в руках.

— Ну, живо садись! — поторопил его Поллард. — Надо кое-что обсудить.