Через два часа после обрушения гончарной мастерской Мэтью сидел за столиком «Галопа» и допивал третий бокал вина, глядя в тарелку с недоеденной треской. Он был не один — рядом расположились Мармадьюк Григсби и Берри, которые разделили с ним не только беду, но и вино. Хозяин заведения — Феликс Садбери — поставил на столик у входа оловянную кружку для пожертвований, и к вечеру там накопилось три шиллинга, шесть гроутов и четыре дуита — весьма неплохой улов. Садбери сегодня поил и кормил Мэтью бесплатно, что, конечно, радовало, но не слишком утешало. Состояние у последнего было подавленное.

Он чувствовал, что не имеет права унывать — ведь он потерял всего лишь временное пристанище, а Стокли потеряли дом и средства к существованию. Страшной мукой было ходить вместе с ними среди руин и слушать рыдания Пейшенс. Не уцелело ничего, кроме пары тарелок и чашек, и вся мебель Мэтью тоже была разбита. Он сумел отыскать под обломками какую-никакую одежду и даже нашел кожаный кошель со сбережениями (один фунт и три шиллинга) — все эти пожитки теперь лежали в холщовом мешке, который Пейшенс вынесла ему из дома. Драгоценные его книги, к счастью, остались целы, но за ними он решил вернуться позже. Согревало душу и клятвенное обещание Хайрама — взять все скопленные деньги и как можно скорее отстроить мастерскую заново. Мэтью не сомневался, что за дело он возьмется уже в ближайшее время.

Как же все это печально и некстати, черт возьми! Треска не лезла Мэтью в горло, и ночью ему явно потребуется что-нибудь покрепче вина, чтобы уснуть. А главный вопрос: где спать?

— Знаете, это все из-за меня.

Мэтью заглянул в лицо Берри. Она кое-как умылась в ведре с водой, и сейчас при свете лампы он увидел россыпь веснушек на загорелых щеках и переносице. Рыжие волосы горели медным огнем, одна кудрявая прядь спадала на лоб и невыщипанную бровь. Ясные выразительные глаза Берри были того же цвета морской волны, что у деда, и они даже не думали таять под взглядом Мэтью. Она больше похожа на бойкую доярку, нежели на эрудированную учительницу, решил он. Такая скорее будет кидать вилами сено или собирать в поле кукурузу, чем учить детей грамоте. Безусловно, она хороша собой — особенно для тех, кому не по вкусу изнеженные особы, — и твердо намерена идти по жизни своим путем. Есть в ней немножко авантюризма, немножко дикарства… и с лихвой безрассудства. А еще эти зубы с щербинкой, которую она не показывала с тех пор, как ее представили Мэтью, но он-то знал, что щербинка есть, и все ждал, когда же она снова явит себя миру. Чем еще Берри похожа на деда? Страшно и подумать…

— Из-за вас? — переспросил он, хлебнув вина. — Почему же?

— Я притягиваю несчастья. Разве вам дедушка не рассказывал? — Она кивнула на Мармадьюка.

— Ах, что за чушь! — воскликнул печатник. — Несчастья иногда со всеми случаются.

— Вот именно — иногда. А со мной они случаются постоянно. И с теми, кому не посчастливилось оказаться рядом. — Она взяла бокал вина и одним глотком едва его не осушила — Грейтхаус точно одобрил бы. — Взять хоть случай с проповедником на «Саре Эмбри».

— Ну, не начинай! — сказал, а точнее, взмолился Григсби. — Я уже и сам говорил, и остальные пассажиры подтвердили: то была случайность. Если кто и виноват, так это сам капитан.

— Неправда. Мыло уронила я. Если бы не это, проповедник не упал бы за борт.

— Ладно. — Мэтью был утомлен и подавлен, но ничто так не разгоняет кровь, как хороший спор. — Допустим, вас действительно преследует злой рок. Вы сеете вокруг несчастья, как волшебную пыльцу. Одного вашего присутствия оказалось достаточно, чтобы бык сошел с ума, — закроем глаза на кошек, собак и отражение, которое бык увидел в витрине. Безусловно, я не знаю подробностей остальных ваших злоключений, но, полагаю, вы склонны усматривать во всем злой рок по одной-единственной причине… — Он пожал плечами.

— Почему? — с вызовом спросила она, и Мэтью подумал, что зашел слишком далеко — на рыжий волосок дальше, чем следовало.

— Потому что совпадения и случайности, — ответил он, охотно глотая наживку, — это тоска зеленая. Порой даже обыденную жизнь взрывает хаос, какие-то непредвиденные и печальные обстоятельства, однако патетические слова о преследующем человека злом роке сразу возвышают его над толпой, перенося в мир… — Он вновь почувствовал, что ступил на зыбучие пески, под которыми намечается некая вулканическая активность, и тут же захлопнул рот.

— Давайте лучше выпьем, — предложил Григсби слегка заплетающимся языком.

— В мир чего? — последовал вопрос.

Мэтью посмотрел Берри прямо в глаза и выпалил все как на духу:

— В горний мир, где воздух разрежен и где обитают лишь те, кому для поддержания жизни необходима особая смесь жалости к себе и сверхъестественных сил — ведь и то и другое притягивает внимание окружающих, как магнит.

Берри не ответила. Неужто щеки ее зарделись — или это загар? Мэтью показалось, что в глазах цвета морской волны вспыхнул огонь — подобно тому как вспыхивали солнечные блики на шпаге Грейтхауса, когда тот пытался его уколоть. А ведь эта девица, пожалуй, получает удовольствие от такого рода перепалок…

— Спокойно, спокойно, — пробормотал Григсби в свой бокал.

— Могу вас заверить, сэр, — сказала Берри, мельком улыбнувшись и наконец продемонстрировав ту самую щербинку, — что я не склонна себя жалеть и никакими сверхъестественными способностями не обладаю. Я лишь рассказываю вам о выводах, которые сделала. Всю мою жизнь меня — и тех, кто оказывался рядом, — преследовали напасти. Сколько их было? Десять, двадцать, тридцать? Да и одной достаточно, поверьте. Пожары, аварии на дорогах, несчастные случаи, в результате которых люди ломали кости, чуть не тонули… хотя почему «чуть», проповедник вот утонул. И подобных событий в моей жизни не счесть. Сегодняшнее происшествие — не исключение, это наглядный пример действия моей «волшебной пыльцы», как вы метко выразились. И между прочим, этой волшебной пыльцы еще очень много в ваших волосах.

— Увы, сегодня у меня не было возможности помыться. Прошу прощения, если мой вид оскорбляет ваши чувства.

— Дети, — вмешался Григсби, — я, конечно, рад, что мы все так замечательно ладим, но давайте на секундочку вернемся на бренную землю! Мэтью, где ты сегодня будешь ночевать?

Хороший вопрос. Мэтью лишь пожал плечами, пытаясь скрыть свое отчаяние.

— Какой-нибудь ночлег да найду. Сниму комнату, по всей видимости. Или мистер Садбери разрешит мне провести одну ночь в подсобке…

— Близится час, когда на улицах никого не должно быть. Негоже тебе ходить по домам после восьми тридцати — если, конечно, не хочешь попасть за решетку. — Григсби допил вино и отодвинул бокал. — Слушай, Мэтью, у меня есть идея.

Послушать-то, конечно, можно, вот только идеи у тебя обычно сомнительные, подумал Мэтью. Берри, казалось, тоже направила все внимание на деда, пытавшегося сформулировать некую мысль.

— Я пригласил бы тебя в гости, но, боюсь, с Берил… то есть с Берри это не очень удобно… Зато у меня рядом с домом есть подсобка, голландский молочный погреб, помнишь?

Мэтью вспомнил кирпичный сарай, где печатник держал бумагу, краску и запасные части для печатного пресса. Раньше это помещение служило для хранения молока и прочих скоропортящихся продуктов. Что ж, приятно будет поспать в прохладе для разнообразия, но есть как минимум одна загвоздка…

— Разве там не земляной пол?

— Застелим его ковриком — и все дела, — ответил Григсби.

— Последние заказы, господа! Делайте последние заказы! — закричал мистер Садбери, звоня в колокольчик над барной стойкой. — Через десять минут закрываемся!

— Даже не знаю, — сказал Мэтью, стараясь не смотреть на Берри — хотя та не сводила с него глаз. — Там ведь ужасно мало места…

— А тебе надо много? Мы с Берри там немного приберем, расчистим местечко. У меня и койка есть. Сам же говоришь — это всего на одну ночь. Впрочем, я тебя не тороплю, живи, сколько пожелаешь.

Ага, подумал Мэтью, вот где собака зарыта! Хочешь держать меня поближе к Берри и потихоньку обрабатывать, чтобы я стал ее нянькой.

— Там и окон-то нет, — сказал он. — А я привык к виду.

— Да на что тебе смотреть в темноте? Соглашайся, Мэтью! Там сейчас склад, но место для койки непременно найдется, а то и для небольшого письменного столика, если он тебе нужен. Фонарь засветим — и выйдет уютный ночлег.

Мэтью хлебнул еще вина и задумался. Он так устал за день, что ему было совершенно все равно, где спать, — лишь бы не в грязи.

— Мышей нет? — уточнил он.

— Нет, конечно! Чисто и безопасно — не дом, а крепость! На двери замок, ключ у меня в столе.

Мэтью кивнул и покосился на Берри:

— А вы что думаете на этот счет?

— Я не против. Поступайте, как сочтете нужным. Если не боитесь моей волшебной пыльцы, конечно.

— Она у вас когда-нибудь заканчивается?

— Судя по всему, нет.

— Я не верю в злой рок.

— Простите, сэр, — сладко запричитала она, — но в удачу-то вы верите! Если кто-то рождается под счастливой звездой, то почему другому не родиться под черной тучей?

— Я думаю, черную тучу вы себе просто выдумали, — ответил Мэтью. Глаза Берри вновь предостерегающе сверкнули, однако молчать он не мог: — Впрочем, готов допустить, что вы не внимания людей ищете, а наоборот… Пытаетесь под этой тучей спрятаться.

— Спрятаться? — Берри едва заметно скривила губы. — От чего же я, по-вашему, прячусь?

— Позвольте, нам сейчас не о черных тучах надо думать! — вмешался Григсби, чему Мэтью был даже рад, так как у него пропало всякое желание продолжать словесный поединок с этой девицей. — Лучше подумай, где тебе провести черную ночь, дорогой Мэтью. Что ты там говорил?

— Ничего.

Если Берри и впрямь родилась под черной тучей, то лило из этой тучи почему-то на всех вокруг. Допивая третий бокал вина, Мэтью с тоской осознал, что в голове у него еще недостаточно пусто.

— Ладно, Берри, нам пора. Идем, внучка, — сказал Григсби. Они встали из-за стола, и Берри тотчас, не попрощавшись и даже не оглянувшись, вышла на улицу. — Ты уж не обессудь, Мэтью. Она немного не в своей тарелке. Бедняжке столько пришлось пережить на корабле — я ее не виню.

— Если относительно ее неудачливости еще могут быть какие-то сомнения, то относительно дурных манер — нет.

— По-моему, она искренне убеждена, что навлекла на корабль беду. Одним своим присутствием, судя по всему. Не переживай, очень скоро она к тебе потеплеет.

Мэтью насупился:

— А какое мне дело, потеплеет она ко мне или нет?

— Да нет, это я так… Хотел подбодрить по-дружески. Слушай, мое приглашение в силе. Может, все-таки заночуешь у нас?

— Я пока не решил, но спасибо.

— Если надумаешь, я оставлю для тебя фонарь у двери, а ключ повешу на дверную ручку. Хорошо?

Мэтью хотел пожать плечами — упрямство Берри явно было заразно, — но вместо этого вздохнул и ответил:

— Хорошо. Пожалуй, я сперва пропущу еще стаканчик.

— Не забывай про указ, возвращайся вовремя! — предостерег его Григсби и с этими словами покинул «Галоп».

Мэтью попросил у Садбери еще полбокала вина и выпил его, пока решал шахматную задачу за одним из столиков. Ровно в восемь Садбери сообщил, что трактир закрывается, и Мэтью, взяв мешок со своими пыльными пожитками, поблагодарил его за доброту и оставил ему шиллинг из своей оловянной кружки с пожертвованиями. Из трактира он вышел последним и потому услышал, как за его спиной лязгнул засов.

Вечер был теплый и приятный. Мэтью повернул направо, на Краун-стрит, а затем на углу вышел на Смит-стрит, намереваясь сделать круг и подняться по набережной к дому Григсби. Хотелось подышать воздухом и обдумать все хорошенько. От выпитого вина голова слегка шла кругом, но в целом он чувствовал себя неплохо. На улицах уже горели фонари, в небе светили звезды, а где-то далеко на востоке, над Атлантикой, бушевала гроза и мерцали молнии. Мэтью иногда попадались спешившие домой прохожие, однако сам он шел неторопливо и думал вовсе не о Бруте и рухнувшей гончарной мастерской, а о таинственной даме из сумасшедшего дома.

Пожалуй, ему действительно надо съездить Филадельфию. Но в самом деле, как ему быть, если Примм наотрез откажется предоставлять информацию о Королеве Бедлама? Останавливать прохожих на улицах и каждому описывать внешность вышеупомянутой дамы? Грейтхаус прав, это невозможно. Что же тогда делать?

А эта девица нахальная… Злой рок и черные тучи. Какой бред!

Однако вернемся к поставленной задаче. Необходимо каким-то образом установить личность пациентки. И тут, сдается, Мэтью действительно переоценил свои возможности. Вспомнились сказанные в сердцах слова Грейтхауса: «Ты же у нас главный следователь!» Интересно, что это значит? Мэтью предстоит ехать в Филадельфию одному, — стало быть, бюро поручило ему первое полноценное дело? Неплохо для начала, верно?

А девица все-таки на редкость невоспитанная. Однако в глазах ее Мэтью заметил что-то еще — помимо гнева. «Пытаетесь под этой тучей спрятаться»… Быть может, он и сам не понял, насколько был прав?

На углу Уолл-стрит Мэтью остановился взглянуть на часы. Почти четверть девятого. Время еще есть: до дома Григсби всего пару кварталов на север по набережной. Он завел часы и пошел дальше, думая то о безумной старушке, то о девице, способной кого угодно довести до безумия.

Вновь над морем полыхнула молния. Справа темнели силуэты кораблей с взмывающими высоко в небо мачтами. То по очереди, то все вместе в нос ударяли запахи смолы, дерева и речной воды. Мэтью был где-то посередине между Кинг-стрит и Уолл-стрит — обдумывал, что ему понадобится для шестидневной поездки в Филадельфию (три дня туда и три дня обратно), — когда за его спиной что-то хрустнуло.

Будто гравий под чьими-то ногами или, быть может, устричная рако…

В тот же миг, когда волосы у него на затылке встали дыбом и он почти развернулся, чья-то сильная рука стиснула ему горло, без труда оторвала его от земли и с силой припечатала к кирпичной стене ближайшей лавки. Мэтью от неожиданности выронил мешок; он не мог ни продохнуть, ни крикнуть. Руки и ноги беспомощно месили воздух, тело билось о стену, не в силах вырваться из крепкой хватки, и вдруг чей-то голос, слегка приглушенный слоем ткани, прошептал ему прямо на ухо:

— Не дергайся и не шуми. Слушай.

Мэтью был не в настроении слушать. Он пытался сделать хотя бы один вдох и позвать на помощь, но рука крепко стискивала ему глотку. В висках уже пульсировала кровь, перед глазами все поплыло.

— Вот, держи. — В правую руку Мэтью что-то вложили. Он машинально сжал пальцы, а потом разжал — и выронил предмет. — Нужная страница помечена. Заострите на ней внимание.

Мэтью почти лишился чувств. Еще чуть-чуть — и голова взорвется.

Приглушенный голос прошептал:

— Эбен Осли…

Вдруг из-за угла возник чей-то фонарь, и давление на шею Мэтью тут же ослабло. Он осел на землю — перед глазами рассыпались снопы красных искр и вертелись голубые вертушки — и услышал быстро удаляющиеся шаги. Вскоре они стихли. Сквозь туман в голове Мэтью подумал, что беглец нырнул в щель между домами дальше по улице.

Фокус Масочника, осенило его.

Видимо, при этом он издал какой-то громкий звук — хмыкнул по-звериному или со свистом втянул воздух, — потому что свет фонаря внезапно упал на него. Мэтью заморгал, как идиот, и принялся растирать руками горло.

— Ух ты, какие люди! — сказал человек с фонарем — у него был гнусный голос мелкого хулигана. — Секретаришка на дороге валяется!

Черная дубинка легла на плечо Мэтью. Говорить он еще не мог и только жадно разевал рот, пытаясь дышать.

Диппен Нэк наклонился и потянул носом воздух:

— У-у, да мы совсем пьяные! А ведь уже почти половина девятого. Какие я делаю выводы?

— Помоги, — кое-как выдавил Мэтью. Глаза у него слезились, он изо всех сил пытался встать на ноги, но те не слушались. — Помоги встать!

— Сейчас помогу. Прямо до тюрьмы доведу, ага, под белы рученьки. А я думал, ты у нас законопослушный гражданин, Корбетт. Что же скажет старик Пауэрс, когда узнает?

Дубинка постучала Мэтью по плечу, и он понял, что следующая его попытка встать на ноги просто обязана завершиться успехом. Опершись рукой о землю, он нащупал предмет, который ему всучил нападавший, — что-то прямоугольное, завернутое в коричневую бумагу и запечатанное белым сургучом. Он подставил сверток под свет фонаря и увидел чернильную подпись печатными буквами: «Корбетту».

— Ну, живо! Вставай! Мало того что напился вусмерть, так еще и указ нашего лорда-хренорда нарушаешь. — И вновь дубинка опустилась на его плечо, на сей раз уже сильнее. Боль прострелила Мэтью правую руку. — Еще пять секунд — и потащу тебя за волосы!

Мэтью поднялся. Перед глазами все бешено вертелось, но он опустил голову, продышался — и мир наконец замер. В правой руке у него был завернутый в бумагу предмет, а левой он принялся искать в карманах часы.

— Я тебя задерживаю, если ты до сих пор не понял. Пшел! — скомандовал Нэк.

Мэтью откинул крышку часов и поднял их к свету:

— Еще только двадцать минут девятого.

— Я, может, такие роскошные часы не могу себе позволить — и бог его знает, откуда они у тебя, — но учить меня уму-разуму не надо, понял? Ты пьян в дым, а до кутузки пешочком минут десять-двенадцать будет. Уж я-то знаю, что говорю!

— Я не пьян. На меня напали.

— Ишь ты! И кто ж на тебя напал? — Нэк презрительно фыркнул. — Масочник, небось?

— Может быть, и он, я не знаю.

Нэк сунул фонарь ему под нос:

— А чего ты живой до сих пор?

Ответа на этот вопрос у Мэтью не было.

— Пшел! — повторил команду Нэк и ткнул кончиком дубинки ему в шею.

Мэтью не сдвинулся с места ни на дюйм.

— В кутузку я не пойду, — сказал он. — Пойду домой, потому что указа пока не нарушил. — И пусть домом ему теперь служит молочный погреб без окон, утром Мэтью проснется свободным человеком, — он так решил.

— Задумал сопротивляться констеблю, что ли?

— Я уже рассказал, что задумал, и настоятельно рекомендую тебе вернуться к своим прямым обязанностям.

— Да ты что?

— Давай просто забудем про этот инцидент, ладно? И спасибо за помощь.

Нэк криво усмехнулся:

— Пожалуй, спесь я с тебя собью…

Он замахнулся дубинкой, и Мэтью понял, что в следующий миг ему вышибут мозги.

Впрочем, если Нэк думал, что его противник пьян и не способен защищаться, то его ждал весьма неприятный сюрприз. Мэтью перенес сверток в левую руку, а правую сжал в кулак и как следует двинул им в зубы грубияну-констеблю. Звук был такой, будто жирную треску огрели веслом. Нэк попятился, вытаращил глаза и ударил дубинкой пустой воздух в том месте, где только что был Мэтью.

Секунды три констебль пытался понять, что происходит. Затем его лицо приняло звериный оскал — как у разъяренной ондатры, пожалуй, — и он вновь замахнулся дубинкой. Мэтью крепко стоял на ногах. На первом уроке фехтования Хадсон Грейтхаус объяснил ему как нельзя доходчивей: в поединке необходимо сразу перехватить инициативу у противника. Мэтью рассудил, что это относится и к кулачным боям. Он шагнул влево, принял удар на левое предплечье, а правым кулаком ударил констебля в нос. Раздался влажный хруст. Нэк отпрянул и едва не шлепнулся на пятую точку. Он кашлянул, фыркнул — кровь брызнула из обеих его ноздрей, — а затем прикрыл рукой ушибленное рыло. Слезы застили ему глаза.

Мэтью вскинул кулак, готовый к новому удару, и показал его Нэку:

— Изволите еще, сэр?

Нэк что-то промямлил в ответ. Мэтью ждал нападения — третьего по счету за сегодня, — однако констебль опустил голову, крутанулся и стремительно пошел прочь, унося с собой фонарь. Он повернул налево по Кинг-стрит, и вокруг воцарилась полная темнота.

«Скатертью дорога!» — едва не заорал Мэтью ему в спину, однако в темноте храбрости у него поубавилось. Побежал Нэк за подмогой или нет, Мэтью не знал, да и в целом ему это было безразлично. Он подобрал с земли мешок, с опаской оглянулся — не подкрадывается ли кто сзади, чтобы вновь стиснуть железной рукой его многострадальное горло, — и торопливо зашагал в сторону дома Григсби.

Никогда в жизни Мэтью еще не радовался так свету, пусть то был всего лишь жестяной фонарь, стоявший на земле у входа в погреб. На дверной ручке, как и было обещано, висел на шнурке ключ. Мэтью открыл дверь, осветил ведущие вниз три ступеньки, спустился и обнаружил себя в каморке вдвое меньше его мансарды. Утоптанная земля на полу была цвета корицы, оштукатуренные стены — приятного глазу кремового оттенка. Григсби поставил ему койку, весьма неудобную на вид, и бросил сверху оленью шкуру. Что ж, всяко лучше, чем спать прямо на земле. Или нет?.. Мэтью с благодарностью отметил небольшой круглый столик, на котором разместились таз с водой, спички и трутница. На полу у койки стоял ночной горшок, а вокруг громоздились дощатые ящики, ведра, части печатного пресса, лопата, топор и прочие неизвестные предметы и орудия, завернутые в рогожу. Поскольку пол находился ниже уровня земли, а под потолком имелись отдушины, в погребе стояла приятная прохлада. Что ж, разок здесь переночевать вполне можно, решил Мэтью. Единственная загвоздка — изнутри нет засова, то есть запереться нельзя. Придется что-то придумать.

Тут взгляд Мэтью наконец упал на предмет, который ему столь грубо всучили на улице. Он вскрыл печать, развернул бумагу и обнаружил небольшой черный блокнот с орнаментом из золотых листьев на обложке. Сердце Мэтью взбрыкнуло так, что сам Брут позавидовал бы. Никогда прежде он не видел золотой орнамент так близко — тончайшая работа!

Пропавший блокнот Эбена Осли. Вот он, в руках Мэтью. Но кто ему его дал?

Сам Масочник?

Мэтью сел на койку, пододвинул к себе столик и поставил на него фонарь, открыв крышку, чтобы стало посветлее. «Вот, держи», — шепнул ему в темноте приглушенный голос.

Поразительно, просто невероятно, думал Мэтью. Однако это правда. Неизвестно почему, Масочник забрал блокнот у убитого Осли, а затем — тоже неизвестно зачем — отдал его Мэтью, едва при этом его не задушив. Ладно хоть не зарезал. Чем же он руководствовался?

«Нужная страница помечена. Заострите на ней свое внимание».

Мэтью увидел, что у одной страницы в последней трети блокнота загнут уголок. Он открыл нужный разворот и обратил внимание на длинное коричневое пятно на верхнем обрезе, которое, судя по всему, склеило несколько страниц, и их пришлось разделять ножом. Мэтью поднес загнутую страничку к свету и увидел какой-то непонятный список, убористо нацарапанный свинцовым карандашом.

За этой страницей шло несколько пустых. Мэтью вернулся к первой и стал просматривать свидетельства спутанного мышления Эбена Осли. Оказалось, директор приюта в самом деле испытывал к ведению записей не менее болезненную страсть, чем к азартным играм, ибо в блокнот он заносил все подряд: суммы, уплаченные за питание подопечных и полученные от всевозможных благотворителей и церквей, заметки о погоде, перечни — ну разумеется! — проигрышей и выигрышей за игорными столами, наблюдения о стиле и приемах других игроков и, да-да, что и сколько было съедено за обедом и ужином и как это отразилось на пищеварении и опорожнении кишечника. Словом, блокнот представлял собой эдакую помесь гроссбуха и личного дневника. Несколько раз Мэтью попадалось собственное имя — в заметках вроде «гаденыш Корбетт опять устроил за мной слежку, будь он неладен» или «опять этот поганец, надо что-то делать». Темные разводы на страницах могли, конечно, оказаться следами крови, но, скорее всего, были пятнами от вина, что вечерами рекою лилось в трактирах.

Мэтью вновь открыл отмеченную страничку и прочел несколько имен и чисел.

Масочник сказал, что Эбен Осли…

— Что? — тихо спросил Мэтью у пламени свечи.

И хотя ему очень хотелось прочитать блокнот от начала до конца, усталость давала о себе знать. Совершенно неясно, зачем Масочник отдал ему заметки Эбена Осли, да еще страничку пометил. И почему не перерезал ему горло? Разве Масочником движет не жажда крови?

Да, он убийца, безусловно. Однако убивает он не просто так, а преследуя определенную цель. И убивать Мэтью ему пока не с руки. Зачем-то Масочнику понадобилось, чтобы он разобрался в этих каракулях.

Господи, осенило Мэтью, Масочнику нужна моя помощь!

Но какая?!

Думать больше не получалось. Он закрыл блокнот и положил его на столик. Затем встал и поставил фонарь на первую ступеньку лестницы: если ночью дверь откроется, фонарь упадет и загремит. Ничего лучше Мэтью с ходу придумать не смог. Свечу он решил не гасить — пусть догорит сама.

Разувшись, он лег на оленью шкуру и почти сразу заснул. Однако перед тем, как окончательно забыться сном, Мэтью увидел не мрачного Масочника, не молчаливую Королеву Бедлама и не преподобного Уэйда, плачущего в ночи; он увидел лицо Берри Григсби, веснушчатое и золотистое в свете лампы, буравящий ее взор и услышал голос, вопрошающий с вызовом: «От чего же я прячусь?»