Когда я свернул на темно-зеленом седане в Клематис-Драйв, было уже совсем близко к одиннадцати. Окна других домов зияли чернотой. Продающихся и сдающихся было больше, чем занятых. Приблизившись к дому Уаттсов, я заметил, что фонарь над входной дверью не включен. Поэтому снова нажал педаль и тронулся с места, сказав Артуру:

— Боюсь, адвокатик еще в полусознательном состоянии.

В доме горело всего несколько огней. И только раз, проезжая мимо, я заметил в темноте у бокового газончика за гаражом нечто такое, что заставило меня издать слабый возглас удивления.

— В чем дело? — насторожился Артур.

— Белый «линкольн» старого доброго Бу, там, сбоку. Почти незаметен. Верх опущен. Видишь?

— Да. Вижу. О, Боже мой! Ты не думаешь, что нам лучше вернуться?

Я ничего не ответил. Свернул налево, на следующую же улочку, и после первых пяти домов вокруг уже не оставалось ничего, кроме пустой невозделанной земли, где асфальт переходил во влажную грязь с глубокими колеями. Я дал задний ход, увяз, потом развернул машину, выключив в последний момент фары, и тут же скрылась водянисто-бледная луна. Я въехал передними колесами на бордюр и поставил машину в тени пальмовой кроны. В наступившем молчании лишь ветер теребил ее листья, напоминая шелест дождя.

— Что собираешься делать? — спросил Артур. Голос его вибрировал от волнения.

— Надо взглянуть. Машины обоих Уаттсов стоят там. Я пройду здесь напрямик и выскочу за домом. Вон там, где горит. А ты подождешь меня здесь.

— А что, если т-ты попадешь в беду, Трэв?

— Тогда я либо вернусь на своих двоих, либо нет. Если не вернусь и если ты решишь, что сможешь это выдержать, постарайся подойти как можно ближе и посмотреть, в чем дело. Только никакого риска. Действуй по своему усмотрению. Вот здесь, — я вынул пистолет из кармана пиджака и вложил ему в руки, — подниматель духа.

Мне необходимо было превратить этот бледный тростник во что-нибудь более прочное, просто на всякий случай. Даже ценой того, чтобы чувствовать себя голым.

— Не нравится мне это, — сказал он и не был одинок в оценке ситуации.

— Если дело обернется очень и очень плохо, поезжай, возьми Чук и быстро-быстро убирайтесь из этого района. Возьми эту машину и гони всю ночь прямо до Таллахасса. Утром свяжись с человеком из команды Генерального прокурора. Запомни его имя. Вокелер. Трумен Вокелер. (Он повторил его вслед за мной.) И больше ни с кем не говори. Если его нет, потребуй, чтобы за ним послали. И вы с Чук будете с ним откровенны. Во всем. Он все поймет. Доверься ему.

— А почему бы нам просто не…

Я вылез из машины и захлопнул дверцу. Прошел метров пятнадцать по полю, остановился и подождал, пока глаза не привыкли к темноте настолько, чтобы различать контуры предметов на земле и не споткнуться о карликовую пальму или низкий кустарник. Я сохранял ночное видение, не глядя прямо на огни дома. За задней границей их владений начинались густые заросли, и, двигаясь на просвет, я наткнулся на шаткую изгородь, достаточно низкую, чтобы через нее переступить. Оказавшись на заднем дворе, отступил в тень, изучая дом и освежая в памяти его внутреннюю планировку. В окнах кухни горел свет. Свет из гостиной падал квадратами на клумбы и темневшую на террасе мебель. До меня не доносилось ни единого звука. Только странный мерцающий свет, который меня озадачил. Чуть-чуть сдвинувшись вбок, я смог заглянуть через окно в гостиную. Крейн Уаттс пластом лежал в большом зеленом кресле, обтянутом кожей, ноги откинуты на подушку и голова свешивалась набок. Я не мог различить ни движения, ни звука ни в одной из частей дома и не видел ни души.

Добравшись до дома со стороны гаража, я пригнулся, пробежал до «линкольна» и подождал, став на одно колено и прислушиваясь. Осмотревшись, подошел и заглянул в пустую машину, потом наклонился и насторожился. Ключей в ней не было. Я обошел ее сзади, нагнулся и попробовал ближайшую выхлопную трубу. Она была чуть теплая, почти остывшая. Помня, как он водит машину, я мог догадаться, что после приезда прошло довольно много времени. Я переместился поближе к дому, обогнул угол и оказался у входной двери, готовый распластаться среди запущенных посадок, если на улице появится машина. Навесные рамы окон гостиной, выходившие на эту сторону, были распахнуты почти настежь. Я прошел, пригнувшись, под ними и осторожно выпрямился. Отсюда Крейн Уаттс был виден под другим углом. Все, что я мог разглядеть, — это его вытянутые ноги на подушке и свисавшую руку. Лицо было повернуто к телевизору. Звук почти полностью убран. На экране симпатичная негритяночка. Камера наехала крупным планом — белые зубы, трепет язычка, напрягающееся горло, быстрая артикуляция губ. И полное молчание, полное, пока я не услыхал слабый гудящий храп человека в зеленом кресле. И еще один…

Я пригнулся и двинулся дальше по фасаду к дальнему углу. Обогнув его, заметил, какую длинную тень оставляю за собой, понял, что встал как раз напротив единственного уличного фонаря и что это очень хороший способ определить, где я. Из темноты раздался звук «хоп!». И свистящая струйка воздуха коснулась справа моего горла, а следом за ней тут же точный удар свинца в ствол пальмы в ста метрах за спиной.

Говорят, когда Уити Форд попытался первым схватить беглеца, тот как раз наклонился. Наклонился, понял, что происходит, и дернулся в другую сторону, но ему пришлось преодолеть инерцию собственного тела, прежде чем он смог двинуться обратно. Я потерял равновесие. И страстно пожелал оказаться в безопасном месте, которое покинул. Либо он пользовался дешевым глушителем, либо самодельным, либо хорошим, но уже много раз испробованным. Хорошие издают звук «хафф!», а не «хоп!». Нет, я не вспомнил всю свою прожитую жизнь за долю секунды. Я был слишком занят тем, что восстанавливал равновесие, менял направление и думал. Как по-дурацки, как… как Артур. Я не слышал следующего «хоп!». До меня донесся лишь кошмарный раздирающий звук, когда пуля оторвала всю верхнюю часть головы слева столь окончательно, что мир затмился нескончаемой белизной, в которой даже не было последнего ощущения падения.

…Моя голова лежала в мешке с рыбой, среди мерзкого зловония, разбавленного запахом машинного масла. Рука была где-то в стороне, за углом, на другой улице, совершенно равнодушная к требованиям хозяина. Если ты не идешь, сказал я ей, пошевели пальцем. Она пошевелила: никаких проблем, босс. Попробуем другую руку. Правую. Хорошую. Но это совер-шенно не-воз-можно. Я разрезан пополам, от макушки до промежности, и в рану вставлен плексиглас, сквозь который они могут наблюдать движение частиц тела, все эти крошечные внутренние насосики и пульсации.

Взбунтовавшаяся рука всплыла вверх и парила, невидимая, где-то там, позади. На что-то наткнулась, что-то толкнула, и мешок с рыбой исчез, а я очутился в потоке свежего ночного воздуха, сделал одно крохотное движеньице, другое, посмотрел на две скользящие луны, два абсолютно одинаковых полумесяца. Так, сейчас. Это необычно. У каждой звезды был близнец, и они находились в тех же отношениях между собой, что и две луны. Я боролся с какой-то мощной концепцией двойственности, чем-то таким, что, если бы мне удалось ухватить его и привести в связный вид, в корне изменило бы будущее всего человечества. Но все время пыталось вмешаться какое-то раздражавшее меня временное беспокойство. Надо мной была кренившаяся могильная плита. Вернее, две, переходящие одна в другую. Я присмотрелся, и плита превратилась в две белые кожаные спинки передних сидений, все так же перетекающих одно в другое, и путем болезненных логических рассуждений я установил, что лежу на полу перед задними сиденьями машины. И внезапно оказалось, что это машина Буна Уаксвелла, а я мертв. Пойман наклонившимся. Я потянулся рукой к голове, чтобы понять, отчего я умер. Это было очень высоко и очень больно. Сплошь вырванное и поджаренное мясо. Какая-то смесь и неразбериха, которые никак не могли быть мною. Я попытался отыскать вторую половину самого себя. Рука, более послушная и покорная, поползла ощупывать тело. И нашла скучное, мертвое мясо. Но когда я пощупал его и нажал, то какая-то глубокая приглушенная боль объявила себя моей правой рукой. Я с усилием отогнул край вонючего брезента, снова упавшего мне на лицо, оттолкнул его вниз и в сторону. Умереть — это одно. А вот стать пищей для крабов — это гораздо менее приятно. Парень наверняка относился к этому весьма небрежно. Убил меня, сунул в машину, набросил сверху брезент. Позаботится о теле, когда будет время. Но если окажется, что тело исчезло…

Дотянувшись, я нашел, где открывается задняя дверь. Раздался щелчок, и я задергал здоровой ногой, немного съехал с подножки, пытаясь открыть дверь. Я толкал снова и снова, пока мои плечи не легли на подножку. Но голова свисала вниз. Я подложил здоровую руку под затылок, приподнял его, снова подергал и выскользнул наружу, так что плечи оказались на дерне, а бедра все еще оставались наверху, на подножке. Еще два рывка — и бедра съехали на землю. Тогда я смог сбоку здоровой ногой оттолкнуться от машины. Помертвевшая нога выпала следом за мной. Перевернуться оказалось великим подвигом, для которого потребовалось тщательно все спланировать и нужным образом поднять помертвевшие части тела в те позиции, где сработает сила земного притяжения. Дважды я почти достигал точки равновесия и лишь на третий раз перевалил через нее.

Потом, передохнув, приподнял рукой голову, чтобы оглядеться. Все двоилось. Всех отдаленных предметов было по два. Близкие предметы состояли из двух, перетекающих один в другой. Я поморгал — не помогло. Я лежал между его «линкольном» и стеной гаража. И уже начал сомневаться в том, что умер окончательно. Рыхлая земля должна быть… вон там. Я беспокоился о том, как перелезу через ограду, когда доберусь до нее. Если доберусь. Сюда. Назад, за гараж, потом налево. Прямо вдоль стены гаража и дома. До веранды. Свернуть направо. Вдоль края веранды, а потом уходить отсюда напрямик через двор.

Вскоре я обнаружил единственно возможный способ передвижения. Перекатиться на мертвый бок, удерживаясь на левой руке, опирающейся на землю. Перенести левое колено как можно дальше. Используя ногу в качестве опоры, дотянуться как можно дальше левой рукой. Зарыть пальцы во влажную землю. Потом подтянуться на руке, отталкиваясь концом левого ботинка, и перекатиться на мертвый бок. Но не такой уж и мертвый. В нем начало покалывать, и весьма неприятным образом. Булавки и иголки. Но на мои команды он никак не реагировал. Я прикинул, что пять-шесть таких мощных усилий передвигали меня на длину роста. В конце каждого метра Макги вознаграждал себя короткой передышкой. Через четыре передышки я очутился на углу гаража. Казалось, с тех пор, как он ранил меня в голову, прошло много времени. В доме свет, похоже, горел лишь в одной из комнат. Я чувствовал, что слишком сильно шуршу наполовину высохшими листьями. По крайней мере, я был в тени, с задней стороны дома, куда не доходил лунный свет.

Остановившись как следует отдохнуть, я уткнулся лицом во влажную траву. И как раз заставлял палец полумертвой руки пошевелиться, когда прямо надо мной не то хриплым шепотом, не то резким голосом с кошмарной шутливой интимностью Бун Уаксвелл произнес:

— Эй, ты что, теперь труп разыгрывать собираешься?

Я ожидал, что сейчас почувствую холод толстого глушителя на затылке.

— Слышишь, отвечай старине Бу, — сказал он все так же обходительно, весело имитируя дружелюбие. — Труп разыгрывать будешь? Старая кошечка из местного клуба пытается повести свою маленькую игру, которая и в прошлые разы не срабатывала?

И внезапно все прояснилось, когда раздался тонкий, слабый и усталый голос Вивиан. Я не мог разобрать слов. В нем звучала полная безнадежность. Я медленно повернул голову и поглядел на дом. Даже сквозь раздражавшее раздвоение предметов я смог разобрать, в чем дело. Раздвижные прозрачные двери спальни были открыты. Застекленная веранда была в полуметре от моего лица, а ее пол возвышался над землей примерно сантиметров на пятнадцать. В слабом свете сквозь полуоткрытую дверь в коридор я мог разглядеть дальний угол кровати, примерно в тридцати сантиметрах от другого конца веранды.

Мой первый шанс был уползти подальше, уподобясь покалеченному жучку, пока он не выглянул и не заметил меня. Осознание ситуации подействовало как нюхательная соль, разогнав туман в голове и приведя меня от упрямых бессознательных мучительных попыток убежать к яркому живому пониманию жизни вокруг. На грани паники я четко услышал медленное шуршание тяжеловатого опускающегося тела, вздох, шелестящий звук задетой плоти. И если я мог так отчетливо слышать их, то мне безумно повезло, что они не слышали моего кропотливого передвижения.

— Почему же я теперь должен уходить, милая кошечка? — спросил он с наигранным удивлением. — Зачем же мне это делать, если мы еще далеко не кончили?

И снова ее мольба, неразборчивая и жалобная, усталые просьбы.

— Бедная, маленькая, дохлая кошечка думает, что она страшно устала. Старина Бу лучше знает. Ты сейчас такая сладенькая. И у тебя прекрасно получится, действительно прекрасно получится.

До меня донеслись звуки возни, шорох, слабый стук локтя о стену и спинку кровати, внезапный шумный выдох. И молчание. А потом он сказал таким голосом, каким говорят с маленькими детьми:

— Что это такое? А здесь что? И как же это такое может случиться с бедной дохлой кошечкой? Это уж дальше некуда!

Потом снова возня, молчание, жалобы, снова молчание.

А потом внезапно напрягшимся и скрипучим от усилий голосом он произнес:

— Ну, а сейчас как тебе это нравится?

Послышалось поспешное шуршание, громкие причитания, слабый хлопок ладонью по телу. И еще более долгое молчание, чем раньше.

— А-а-а-а, — сказала она. И снова: — А-а-а-а.

Это были не звуки боли, желания, удовольствия, испуга или отказа. Просто звук от ощущения, неопределенный, нечеловеческий, такой живой, что я ясно представил себе ее запрокинутую голову, распахнутые невидящие глаза, широко открытый перекошенный рот.

Беспорядочные и бессмысленные звуки движений стали повторяться циклически, переходя в медленные, ровные и тяжелые удары.

И сквозь эти удары ритмично в перерывах она вскрикивала:

— О Боже! О Боже! О Боже! — таким же ясным, бесстрастным голосом, какой я слышал, когда она обычно кричала: «Подача», «Нуль!», «Давай!», «Игра!».

— Кончай, — выдохнул он.

И, освобожденный этими звуками от своего невольного вуаеризма[20], я поспешно пополз дальше, сворачивая от дома, пересекая открытый двор, стремясь убраться на расстояние пушечного выстрела от того, что там происходило, подальше от пыхтения и вздохов, жалобных причитаний, погружений, стуков о стену, хлопков о тело, предваряющих крещендо изможденной плоти, — пополз торопливо, вытирая в душе слезы сочувствия к изнасилованной женщине, удивляясь, как это я, о Господи, мог быть таким идиотом, чтобы придумывать дурацкую теорию о том, что звуки любви никогда не бывают неприятными. Эти были не менее прекрасны, чем сырой звук разрезаемого горла. Или звуки большого плотоядного животного во время кормежки.

Боль в мертвом боку стала сильнее булавочек и иголочек. И, хотя кожа казалась бесчувственной, каждое прикосновение вызывало такую страшную острую боль, словно меня жгли заживо. Казалось, каждый вздох от усилий раздирает мое горло изнутри.

В конце концов, добравшись до ограды, я коснулся ее вытянутыми пальцами. Подполз поближе, дотянулся и перебросил через нее руку. Отдохнул, тяжело дыша. Расстояние сглаживало звуки, заглушая их жужжанием мошкары, шелестеньем листьев, вскриками пересмешников и лаем собаки через две улицы. Маленькая ограда оказалась непомерно высокой. Я выбрасывал тонкую, как карандашик, руку на три метра, тянул ее все выше и выше, чтобы слабо ухватиться за верхний край, и любая мысль о том, что мне удастся приподняться и перевалиться через нее, была абсурдно оптимистической. Из дома донесся финальный крик теннисистки, сверхзвуковой, разрывающий душу, словно вой подстреленного койота. У нее были темно-синие глаза, и когда солнечный зайчик коснулся загорелой руки, она закрывала их и вздрагивала при одной только мысли о прикосновении Уаксвелла. Ее крик придал мне энергию отчаяния, я подтягивался все выше и выше, зацепился подбородком за шершавое дерево ограды и сумел добиться от своей мертвой руки ровно такого послушания, какое было необходимо, чтобы, раскачав, перекинуть ее через край и зацепиться на согнутом локте. Я старался, отталкивался и корчился, край ограды дошел до середины живота. Дотянулся и, нащупав упругий выступ корня, дернулся, кувырнулся, перекатился на спину на небольшом склоне за оградой.

Так что умирай прямо здесь, Макги. Ты достаточно досадил этому ублюдку. Но, может, он с фонарем и сумеет найти. Примятая и вырванная трава. Влажный след, означающий, что ты оставляешь за собой кровь. Возможно, он заметен так же, как блестящий след на тротуаре. И Бу будет действовать с тем же веселым и живым участием, убивая так же интимно, как насилуя. А че это тут такое старина Бу обнаружил? Ой-ой-ой.

Я попробовал мертвую руку, и она поднялась неспешно, словно существовала отдельно от меня, как в игровых автоматах, где смотришь в окошечко и стараешься ухватить железной челюстью приз из ящика с конфетами. Она замерла, вытянутая к двоящимся в глазах звездам. Я поднял здоровую руку и взялся за другую. Никаких кожных ощущений, словно это рука другого человека. Но когда я пожал ее, кость отозвалась болью, подтверждая свою принадлежность.

Так что я пополз дальше, на этот раз частично используя и ее, рычаг локтя немного облегчал дело. Потом, во время следующей передышки, я услышал какую-то неловкую возню и шум, двигающийся в мою сторону. Это скорее вызвало раздражение, чем тревогу. Что за дурацкая манера шляться и колобродить по ночам! Он приближался и уже был готов пройти в трех метрах мимо, но положение и форма раздвоенного силуэта показались мне знакомыми.

— Артур, — сказал я голосом, которого никогда прежде не слышал.

Это его остановило. Что-то странное, ослабляющее и мешающее говорить произошло с правой половинкой рта. Огромными усилиями я напряг ее.

— Артур…

— Трэв? — нервным шепотом спросил он. — Это ты?

Он на ощупь добрался до меня.

— Я… я думал, тебя убили.

— Ты… мог оказаться прав. Вытащи меня отсюда.

Он не мог нести меня, и это была не та поверхность, по которой можно волочить человека по земле. Мы подняли меня общими усилиями, неловко перекинув мертвую руку ему через шею. Своей левой рукой он придерживал меня за талию, а мертвая нога болталась и стукалась между нами, как мешок шпаклевки. Это было чертовски высоко. Словно стоишь на краю крыши. И время от времени он едва не ронял меня, когда мы теряли равновесие. Он поддерживал и приподнимал меня, а я ухитрялся делать крохотные прыжки на здоровой ноге. Через несколько недель мы добрались до машины. На последних пятнадцати метрах я уже мог выбрасывать мертвую ногу вперед и, почувствовав под ней твердую землю, сгибать колено и, приседая, перемещаться вперед. Он втиснул меня на переднее пассажирское сиденье. Я тяжело рухнул и положил голову на спинку. Он обошел машину, открыл дверцу, наполовину влез и замер. На меня упал слабый свет. Я повернул голову и взглянул на него. Двойное изображение слилось в одно, а затем снова разделилось. Что единый, что раздвоенный, он выглядел страшно испуганным.

— Боже мой! — громко и тоненько произнес он.

— Залезай и закрой дверцу. Он попал мне в голову. — Мне пришлось говорить медленно, чтобы заставить правую половину рта повиноваться. — Это и не должно быть приятно.

Он плюхнулся на сиденье, тяжело дыша от беспокойства, и завозился с зажиганием, приговаривая:

— Я должен отвезти тебя к врачу… к врачу…

— Хватит. Надо подумать.

— Но…

— Хватит! Сколько прошло времени?

— С тех пор, как ты… Сейчас пятнадцать минут второго.

— Много же времени тебе потребовалось.

— Трэв, попытайся, пожалуйста, понять меня. Я… я ушел за тобой давно, потому что ты не возвращался. Я прокрался туда, как ты велел. Пробрался в боковой дворик и, спрятавшись за дерево, посмотрел на дом. Ничего не было слышно. Я не знал, что мне делать. И вдруг он выбегает из-за дома упругой рысцой, сопя от тяжести, и… и тащит на плече тебя… Он прошел там, где падал свет от окна. Твои руки и голова болтались и стукались. Мертвые, безжизненные. И… он подбегает прямо к машине, останавливается, приседает, сбрасывает, и ты… падаешь туда, сзади. Он ни дверцу не открыл, ничего. Ты так… глухо стукнулся. Как мертвое тело. Он там постоял немного, и я слышал, как он напевает. Потом открыл багажник, достал одеяло или что-то в этом роде и нагнулся, над машиной — видимо, тебя прикрывал. А затем он вернулся в дом. Свет в окнах начал гаснуть. Я слышал, как женщина всхлипывала, словно у нее сердце разрывалось. Но я… не мог заставить себя посмотреть на тебя. И я смылся. Пожалуйста, пойми меня. Мне было далеко бежать, но я бежал до самой машины и отправился было в Палм-Сити за Чуки, как ты велел. И несся во весь опор, а потом поехал все медленнее и медленнее и свернул с дороги. Я хотел вернуться. Я пытался. И не мог. Потом доехал до самой пристани, но остановился у ворот. Мне ведь пришлось бы ей все рассказать, что случилось. Я сказал бы, что сделал то единственное, что смог. Но это было не так. И она поняла бы это. Я не смог бы посмотреть ей в глаза. Я не мог вернуться. Мне хотелось просто сбежать. Я развернулся и поехал обратно, и мне потребовалась масса времени, чтобы заставить себя выйти из машины и… пойти искать тебя. Единственный способ заставить себя сделать — повторять себе, что его там нет, что он уехал вместе с тобой. Трэв… его там нет?

— Он все еще там.

— А как ты… добрался до того места, где я тебя нашел?

— Я полз. Артур, ты вернулся. Держись этой мысли. Она для тебя может кое-что значить. Ты вернулся.

— А почему он все еще там?

— Мне… сдается, это гостеприимство. Помолчи. Я попытаюсь поразмышлять.

— Но, может… Мы слишком долго ждем, — сказал он. — Я должен отвезти тебя в больницу и вызвать полицию.

— У тебя очень тривиальный подход. Но все равно помолчи.

Когда я все обдумал, то велел ему ехать на юг по шоссе, среди ночных зарослей кипарисов, рекламных щитов и придорожных дренажных канав. На шоссе не было ни единой машины, и я достал пистолет. Пришлось с помощью левой ладони обернуть вокруг него правую, немного помогая тому пальцу, что лег на курок. Я разрядил его в пространство пустыря. На обратном пути, по дороге в больницу, тщательно проинструктировал Артура.

Он остановил машину у входа в приемный покой. Помог мне войти в здание. В глазах двоилось все реже и реже. Я мог чувствовать помертвевшие конечности. Но без осязания. Было ощущение, будто на руке плотно облегающая толстая кожаная перчатка до самого локтя и такой же чулок на ноге. Это была маленькая больница на окраине города, но они делали большое дело. Кругом суетился медперсонал, белый нейлон становился влажным от свежей крови. Приезжали доктора и родственники. Кто-то кричал в процедурной, но потом внезапно замолчал, даже слишком внезапно. В коридоре на стуле у стола регистратора сидела всхлипывающая женщина, а мужчина с покрасневшими веками поглаживал ее по плечу. Артур делал безуспешные попытки привлечь к нам внимание. Медперсонал скользил по мне отсутствующим взглядом, пока наконец спешащая куда-то медсестра, проскочив было мимо, не остановилась, вернулась и поглядела на меня, сочувственно поджав губы. Она пересадила меня в кресло пониже, где могла рассмотреть мою голову.

— Рана от огнестрельного оружия, — произнесла она.

— Да, действительно.

— Только этого нам не хватало, — сказала она. Потом позвала санитара и велела сейчас же уложить меня на койку в травмпункте «В». Не успел я со стоящим рядом Артуром пробыть там и пяти минут, как в комнату влетел молодой приземистый рыжеволосый доктор в сопровождении высокой тощей рябой сестры. Он опустил лампу пониже и склонился над моей головой. Его пальцы с пинцетом сновали, как деловитые мышки.

— Сколько времени прошло? — спросил он Артура.

— Примерно три часа, — сказал я. Похоже, он слегка удивился, получив ответ от меня.

— А сейчас как вы себя чувствуете? — спросил он меня.

— Подстреленным.

— У нас тут сегодня нет настроения выслушивать остроты. Семь местных молодых ребят оказались в машине, которая минут сорок назад не смогла вписаться в поворот к северу отсюда. Одного мы потеряли по дороге сюда, другого — здесь. И как черти вкалываем, чтобы не лишиться еще двоих. Мы ценим сотрудничество пациента.

— Извините. Я чувствую психическое возбуждение, доктор. Но боли нет. Когда вернулся в сознание, в глазах двоилось, и я не мог ни чувствовать всей правой половиной тела, ни управлять ею. Симптомы постепенно ослабевают, но вся правая сторона напряжена, словно каждый мускул натянут.

— Почему вы так долго протянули и как это случилось?

— Я был один. Пришлось ползти к тому месту, где меня заметили.

— Кто в вас выстрелил?

— Я сам. Это был несчастный случай. Совершенно дурацкий несчастный случай. Пистолет у этого господина.

— За городом?

— Да.

— Мы вызовем помощника шерифа составить протокол. Так положено.

Он выключил верхний свет и посветил тоненьким направленным лучиком сначала в один глаз, потом в другой. Сестра измерила давление и пульс, я продиктовал имя и адрес. Рыжий вышел и вернулся с врачом постарше. Тот осмотрел меня, они зашли за угол, и оттуда донеслось несколько слов из тех, что говорят Бену Кейзи. Одна фраза — ну прямо телевизионное клише: внутреннее кровоизлияние.

Доктор постарше ушел. Рыжий вернулся ко мне и сказал:

— Похоже, вам сегодня крупно повезло, мистер Макги. Пуля попала как раз в границу волосяного покрова под таким углом, что задела череп, но не проникла внутрь, прошла два сантиметра под кожей и потом, видимо вращаясь с момента попадания, прорвалась наружу. Сильный удар в так называемый внутренний мыщелок плечевой кости может парализовать руку. Левое полушарие мозга контролирует двигательные и сенсорные нервы правой половины тела. Мы считаем, что такой суровый удар вполне мог вызвать омертвение и парализовать двигательные функции с этой стороны, а также работу нервной системы, способность отдавать и принимать команды правой стороной тела. Ощущение и контроль восстанавливаются так быстро, что мы думаем, вы через день-два сможете нормально себя чувствовать и владеть конечностями. Я не вижу никаких признаков сотрясения мозга, за исключением небольших кровоизлияний в области попадания и медленного кровотечения. Так что мы вас тут подержим несколько дней под наблюдением. Сейчас сестра промоет рану и подготовит к наложению небольших швов. — Он взял шприц, поднял к свету. — Это просто для того, чтобы заморозить тот участок и избавить вас от неприятных ощущений.

Он два раза уколол меня в скальп и один раз около виска, а потом удалился. Сестра проверяла готовность и, когда я перестал ощущать ее прикосновения, промыла и выбрила место попадания пули. Затем вышла и позвала рыжего. Когда он протыкал очередной стежок, я слышал характерный звук где-то внутри головы. Когда он их затягивал, я чувствовал, как левый висок и щека ползут вверх. Когда начали промывать рану, Артур ушел в холл и появился не раньше, чем была наложена антисептическая повязка. Выглядел он так, словно ему дурно.

Потом они повезли меня по коридору в комнату, представляющую собой нечто среднее между процедурной и камерой хранения. Там был яркий свет. Когда меня вкатили, вошел помощник шерифа, пожилой, цветущий и грузный астматик. Вынул из своей папки анкету и начал ее заполнять, при этом через каждые несколько слов лизал кончик химического карандаша. Я опустил ноги по обе стороны каталки и сел. Накатила волна слабой тошноты, на мгновение все раздвоилось, но и только. Он положил папку в изголовье каталки и нагнулся над ней.

— Имя в списках полиции не значится. Давайте посмотрим удостоверение личности, Макги. — Он взял мои водительские права и переписал себе номер. В качестве местного адреса я сообщил название и регистрационный номер своего плавучего дома, рассказав, где он стоит.

— Рана на скальпе. Нанесена самостоятельно, — сказал он.

— Случайно нанесена самостоятельно, помощник.

— Оружие?

Артур протянул пистолет. Он взял его, со знанием дела передернул предохранитель, проверил обойму и патронник, понюхал ствол, потом дернул за отражатель. Он не сработал. Я давно собирался сходить в мастерскую починить его. Приходилось приподнять, чтоб сработал.

Помощник шерифа повозился с ним и сказал:

— Тут заедает.

— Потому-то я и ранил себя, помощник.

— Вы носите его при себе?

— Нет, сэр. Для этого мне потребовалось бы разрешение. Я держу его в машине или на яхте. Ведь вот что случилось: он был у меня в машине, и я решил вытащить эту обойму. Решил, будет безопаснее, если сперва его разряжу. Вот и свернул с шоссе на узкую дорогу, подальше от домов, и расстреливал ее, пока не опустошил. Я не считал выстрелов. Потом, скажем через минуту, сел на подножку машины, где при свете луны видел, что делаю, и как последний дурак взял его вот таким образом, чтобы передернуть. Руки у меня были потными, и, кажется, вместо последнего выстрела был пустой щелчок. Но во второй раз он выстрелил. Пришел в себя на земле около машины. Когда почувствовал, что могу шевелиться, решил, что лучший выход — это попытаться отползти обратно, к главному шоссе. У меня всю правую половину тела парализовало. Но сейчас это проходит. Понимаете, помощник, мой приятель звонил по междугородной из придорожного телефона-автомата. И никак не мог дозвониться. Мне надоело. Я подумал, лучше съеду с шоссе, разряжу пистолет и вытащу из него обойму. Вот что у меня на уме было. Я ему сказал, вернусь, мол, через несколько минут. Когда не вернулся, он решил, что я съехал на боковую дорогу и увяз в грязи. Кончив звонить, все искал и искал. И нашел меня, кажется, только на третьей дороге, проползшим обратно почти до самого шоссе.

— На третьей дороге, — сказал Артур. — Так что я набрел на него, подогнал машину и привез его прямо сюда. Я думал, он умирает.

— Ну, умирающим он не выглядит. А вот те ребята, там, — вполне выглядят. — Он подбросил пистолет на своей большой упругой ладони, протянул его Артуру и сказал: — Так что почините, мистер.

Он ушел.

Я соскользнул с каталки. Артур бросился было ко мне на помощь, но я жестом остановил его. С трудом удерживая равновесие, медленно побрел по комнатушке. Приходилось поворачивать и раскачивать бедро, чтобы выбросить вперед больную ногу, но при согнутом колене она вполне удерживала мой вес.

Мой летний пиджак, грязный, разорванный, в травяных пятнах, был безнадежно испорчен. Брюки пострадали меньше, но были достаточно плохи. Балансируя, я снял пиджак, проверил карманы, передал его Артуру и указал на мусорное ведро с открывающейся при помощи ножной педали крышкой. Он свернул его и запихал туда. За дверным проходом, как я и надеялся, оказалась маленькая комнатка с умывальником. Занудно и неловко помогая себе сопротивляющейся правой рукой, я смыл грязь с лица и ладоней, темные полоски запекшейся крови слева и сзади на шее. Влажным полотенцем оттер правую штанину — с того бока, на котором полз. Изучил себя в зеркало. Я выглядел вовсе не безнадежно. Так, словно катался по земле в портовом переулке. Но повязка выглядела слишком подозрительно.

— Они тебя отмоют перед тем, как уложить в постель.

— Кепку, — сказал я. — Когда выйдешь из этой двери, сверни направо и найди другой выход отсюда. Я бросил кепку в машине, на полочку за задним сиденьем. И возвращайся ко мне тем же путем, что и вышел. И побыстрее.

— Послушай, я не буду это делать! Ты не можешь уезжать. Это опасно.

— Так же, как домашние овощные консервы. Принеси кепку.

Я сел на белый табурет и стал ждать. Весельчак Макги, доблестный насмешник с дырой в башке и жуткой уверенностью, что там, внутри, кровь течет по-прежнему. Моя золотая бесценная незаменимая голова. Там, под пробитым пулей отверстием, остались крохотные белые острые осколочки от поврежденной кости, врезающиеся в серое желеобразное вещество, где хранилось все, включая уникальные для меня воспоминания.

Толстая сестра открыла дверь и позвала:

— Мистер Макги? Выходите.

— Мне велели подождать, пока что-то там проверят.

— Анализы можно взять в палате, сэр.

— Там что-то по части рентгенологии.

Она нахмурилась.

— Странно. Пойду-ка лучше узнаю, в чем дело.

Она удалилась. Завидев в дверях Артура, я заставил себя встать и своеобразным прыгающим аллюром двинулся прочь, а проходя через холл, натянул бейсбольную кепку. Минуя женщину за столом регистратора у главного входа, изобразил лучшую походку, на какую только был способен. Подождал в тени у тротуара, прислонившись к дереву. Артур подогнал машину, о чем ему следовало подумать раньше, когда он ходил за кепкой. Я не стал ему пенять, он и так справлялся лучше, чем я мог надеяться.

— Клематис-Драйв, — сказал я, когда он сел за руль.

— Но как ты можешь…

— Артур, друг мой, ты будешь покорным, согласным и перестанешь дергаться. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу, чтобы ты был вместе со мной. Потому что я страшно нервничаю. И если я перестану чувствовать свое тело, или ухудшится речь, или руке и ноге снова станет хуже, ты отвезешь меня обратно, чтобы они взглянули на круглую дырочку у меня в голове. В противном случае просто прими на веру ту странную идею, что я понимаю, что делаю, ибо я слишком выдохся, чтобы спорить. Просто веди машину. И молись, чтобы мои предположения не сбылись. Который час?

— Пять с чем-то. Чук будет…

— Перебьется.

Когда мы свернули на Клематис, я выглянул и увидел, что небо уже начало бледнеть на востоке. Темные дома и деревья в слабых лучах наступающей среды становились трехмерными. В доме Уаттсов снова горели все огни, почти во всех комнатах. Большой белый «линкольн» исчез.

— Сверни к подъезду… Нет-нет, не тормози, а поставь его у следующего дома. Там ставни от ураганов опущены, значит, этим летом пустует. Перед тем как подъехать, выключи фары.

Когда мы дали задний ход, я сказал:

— Если на горизонте покажется что-нибудь — безразлично, пешеход, машина или велосипед, поможешь мне быстро спрятаться в кустах и затаишься сам.

— Хорошо, Трэв. Конечно.

Никто не появился. Мы обошли дом Уаттсов сбоку. Уаксвелл укатил в своей обычной манере, колеса оставили глубокие вмятины на мягком газоне.

Я подергал внешнюю стеклянную дверь веранды. Размышляя над тем, стоит ли позвать ее, я почувствовал в предутреннем спокойствии слабый запах фекалий. Повернувшись к Артуру, сказал:

— Когда войдем в дом, ничего не трогай, пока не скажу. Держись посредине, подальше от окна. Если заслышишь машину, пригнись пониже.

Опираясь на раму, я ткнул коленом в стекло, выдавливая его внутрь. Потом просунул руку, отпер дверь и, когда мы вошли, вытер металлическую задвижку там, где ее коснулся, тыльной стороной руки.

В гостиной пахло сильнее. Экран телевизора светился холодным мерцанием, по которому бежал снег, как всегда после окончания передач. Запах был намного сильнее. Крейн Уаттс провалился между креслами и подушкой и, полулежа, запрокинул голову на сиденье. Его лицо было неестественно толстым, глаза, вылупившиеся от внутреннего давления, широко раскрыты. Не прошло и двух секунд, как я нашел точку попадания — прямо в ухо. И понял. Я точно понял, что еще обнаружу в тишине этого дома.

Муж проспал слишком много. Слишком много пустых вечеров провалялся он в этом кресле, пока сердце жены полнилось безнадежностью. Но когда Бу вошел и бросился на нее, она взывала к мужу. Видимо, много раз, прежде чем поняла, что слишком поздно, он уже чересчур далеко и проспит все бесконечные подъемы и спуски, все новые требовательные вторжения, все удары и пощечины, все веселые указания, все грубые переворачивания и перетаскивания ее в новую позу для большего его удовольствия. Ты проспал слишком долго, так спи же дальше. Навечно. Интересно, помнила ли она о том, кто произнес эту чепуху о стволе пистолета, вложенном в ухо? И я представил себе, как она, привыкшая лишь к обеззараженному насилию на экране телевизора и в кино, была шокирована этим внезапным уродством. После всего лишь крохотного нажатия на спуск. Сильнейший, мгновенный спазм свалил его с кресла, обнажая внутреннюю полость. А гидростатическое давление раздуло лицо до неузнаваемости. Я даже знал, что она инстинктивно воскликнула, увидав этот ужас:

— Прости меня! Прости меня!

И это оборвало ее загипнотизированное состояние транса, свойственное убийце-дилетанту, и совсем не оставило никакого выбора, кроме как сделать то, что я и ожидал обнаружить.

Почувствовав сзади подозрительное молчание, я обернулся и увидал Артура, стоящего спиной к телу и зажимающего рот руками. Я оттолкнул его, сказав:

— Прекрати! Только не здесь, дурак ты безмозглый.

Невероятными усилиями он обрел контроль над собой. Я отправил его ждать снаружи веранды. Потом побрел на кухню и ногтем большого пальца выключил свет. Обычно так делают по ночам. Может, это было какое-то скрытое печальное желание вернуть темноту. Но даже если они включили все лампочки на свете, это бы их не спасло. Я знал, где скорее найду ее. Она была в пустой ванне, лежала почти вытянувшись, склонив голову на плечо. На ней было длинное, до пола, оранжевое домашнее платье с белым воротничком и пуговками на манжетах, аккуратно, без пропусков, застегнутое сверху донизу. Этот цвет прекрасно оттенял ее смуглую красоту. Она причесала волосы, подкрасила губы. Темное пятно посредине груди, чуть слева, было неправильной формы, размером с чайную чашку, с крохотным островком еще оставшегося влажного блеска. Я наклонился и тыльной частью руки коснулся спокойного лба, но тепла не почувствовал. Оружие, кольт 22-го калибра с длинным стволом, лежало у нее на животе, рукояткой у талии, справа. Она была босой. Хотя и приготовила себя к смерти, были отметины, которые была не в силах уничтожить: опухшие губы, синяк на щеке, длинная ссадина на горле, свидетельствующие о том, как тяжело и долго ее использовали.

Я сел на край ванны. Обесчещена перед смертью. И при помощи этого пугача еще более эффективно, чем она предполагала. Два выстрела, один из них стволом в мишень, редко убивают двух людей. Сердечные раны влекут за собой огромные последствия. Чтобы подтвердить свои догадки, я подошел к душевой кабинке. Большое влажное желтое полотенце аккуратно повешено на крючок. Капельки воды на стенках. Влажное мыло. Значит, после того, как услыхала, что Бун Уаксвелл уехал, она заставила себя встать с кровати, побрела сюда и приняла душ, наверное, такой горячий, какой только могла вытерпеть, безжалостно отскребая кожу. Вытереться. Пойти и вытащить из шкафа хорошенькое платьице. Сесть у туалетного столика, красиво причесаться, подкрасить избитые губы. В голове пусто. Встать, пройти через весь дом, из комнаты в комнату, везде зажигая свет. Остановиться, посмотреть на храпящего мужа. Кормилец, мужчина, защитник… Пройти еще немного. Еще больше доводов. Женщин и раньше насиловали. Но их это не убивало. Есть законный способ. Пусть этим занимается полиция. Пусть его посадят.

«Так, давайте излагайте прямо, миссис Уаттс. Уаксвелл был у вас прошлой ночью с десяти с чем-то до трех утра? И вы утверждаете, что все это время вас непрерывно насиловали, а ваш муж все это время храпел перед телевизором? И Уаксвелл был клиентом вашего мужа? И вы встречались раньше? И он оставил свою машину, очень подозрительную машину, припаркованной у вашего дома?»

Так что она ходит, и старается собраться с мыслями, и знает, что если ничего не предпримет, то Уаксвелл вернется. Через неделю или через месяц, но будет возвращаться снова и снова, как обещал.

И это-то и приводит ее к мысли, которую она так отчаянно пыталась вытеснить из своего сознания. Если бы он взял ее быстро, она просто вытерпела бы его, оставаясь беспомощным суденышком. Но он был таким чертовски хитрым и знающим, таким ученым и терпеливым, что каждый раз, даже в самый последний, ему удавалось пробудить предательское тело, так что, пока душа взирала, тело вздыхало и напрягалось в желании кульминации во властных объятиях, к его грязной радости.

Так что она ходила и останавливалась поглядеть на мужа, который позволил этому голоду плоти вырасти до таких размеров, что она предала саму себя. И тогда…

Я нашел ее записку на туалетном столике. Ее личная бумага с монограммой. Косым почерком, карандашом для век. «Прости меня, Господи. У меня нет другого выхода. Мой милый спал и ничего не почувствовал. Искренне, Вивиан Харни Уаттс».

На другой стороне комнаты, за всклокоченной постелью, был открыт самый нижний ящик шкафчика. Из красно-зеленого патронного ящика высыпались патроны. Еще одна обойма. Маленький футляр с оружейной смазкой и специальной складной щеточкой для чистки. Гильзы среднего размера, со впадиной. Так что, будем надеяться, та, что осталась от ее патрона, не застряла в теле и не провалилась в отверстие ванной. Я вернулся, приподнял ее голову сзади и отогнул настолько, чтобы посмотреть. На спинке оранжевого платья не было никаких следов. Я вышел к двери на веранду своей занудной прыгающей походкой.

— Она тоже мертва. Мне нужно кое-что сделать. Я постараюсь побыстрее.

— Т-тебе пом-мочь?

Я сказал, что нет. Потом вернулся и поискал следы Уаксвелла. Он не мог уйти, не оставив следов. Он должен был, как собака, пометить новую территорию, на которую претендовал. Но не обнаружил ничего. И решил, что мне ничего и не нужно. Прежде всего я сложил на туалетном столике в спальне горку вещей, которые нужно было унести. Записку, пистолет и его принадлежности из ящика. К тому времени, как я наполовину вытащил ее из ванной, я пожалел, что не мог рассчитывать на помощь Артура — она была очень тяжелой. Еще не окоченела. Смерть сделала ее тело еще увесистей. В конце концов, мне удалось встать, держа ее на руках. Ее мертвая головка склонилась мне на грудь. Осторожно, опираясь на больную ногу и надеясь, что больная рука выдержит причитающийся ей вес, я добрел с ней до комнаты. Положил на кровать.

За окном на заднем дворе висела жемчужно-серая утренняя дымка. Она лежала на спине поверх кровати. Я ухватился одной рукой за подол платья и одним движением разорвал его до талии. Материя треснула, белые пуговки застучали о стены и потолок. Я подоткнул под нее подол и подтянул под талию. Она лежала в позе посмертного принуждения. На белых ногах и ребрах виднелись сотни голубых синячков, оставленных пальцами Уаксвелла. Молча моля о прощении, я задумчиво растрепал темные волосы и стер большим пальцем свежую помаду с мертвых губ. Она так прихорашивалась перед смертью. В полумраке спальни я видел крохотные сегменты темно-синих глаз там, где веки были не до конца опущены. Прости, что я испортил твое платье. Прости, что они увидят тебя такой, Вивиан. Но тебе понравится то, как это сработает. Обещаю тебе, милая. Они снова наведут красоту перед тем, как похоронить тебя. Но не в оранжевом. Этот цвет для того, чтобы быть в нем живой. Любимой. Смеющейся. Они не похоронят тебя в нем.

Я опрокинул пуфик перед туалетным столиком. Взяв через ткань банку с кремом для лица, разбил ею зеркало. Выключил всюду свет, кроме одного из двух одинаковых светильников у столика, и повернул его так, чтобы луч падал прямо на нее, высвечивая пятна и оставляя глубокие тени на беспорядке вокруг мертвой женщины.

Я сгреб приготовленные вещицы со столика себе в карманы, оставил в гостиной одну лампу, угловой торшер с непрозрачным абажуром. День уже забивал электрический свет. Ногтем большого пальца повернул регулятор звука на телевизоре, и мы ушли под громкий свист, означающий конец трансляции. Я не заметил никого ни по дороге к машине, ни когда Артур вез нас по Клематис-Драйв.

— Что ты делал? — спросил он.

— Она не дожила и не успела воспользоваться своим шансом устроить такие декорации, чтобы его нашли. Я дал ей этот шанс посмертно.

На северной окраине города, у шоссе, я велел ему притормозить и остановиться у телефонной будки на обочине около бензоколонки, где горел фонарь ночного обслуживания. У меня была только одна монетка. Вполне достаточно.

Сержант ответил, представившись.

Я говорил более низким голосом, чем обычно.

— Слушайте, если хотите сделать мне одолжение, запишите номер машины, ладно?

— Пожалуйста, скажите скачала, как вас зовут.

— Мне следовало, позвонить вам несколько часов назад. Слушайте, я не могу уснуть. Может, это и ерунда. Но дело в том, что не хочу быть ни во что замешан. Не хочу ни во что быть впутанным, понимаете?

— Если вы мне скажете, откуда звоните.

— Бросьте, сержант. Запишите номер машины, ладно?

— Хорошо. Машина номер…

Я продиктовал и сказал:

— Белый «линкольн» с опущенным верхом, наверно, этого года выпуска. А две другие машины, как я думаю, принадлежат хозяевам. Понимаете?

— Принадлежат кому?

— Ну, в этом доме, о котором я вам говорю. «Линкольн» стоял на газоне, сбоку. Слушайте, я просто проходил мимо и не хочу, чтобы меня во что-нибудь впутывали. Просто вышел проветриться, когда у меня слегка в голове загудело. Так что я ехал, ехал и выехал на какую-то проклятую заднюю улочку. Потом посмотрел на табличку. Не то Клематис-стрит, не то Клематис-Драйв, что-то в этом роде. Да, там было Драйв. Я поставил машину, вышел прогуляться. Знаете, пройдешь с утра пару квартальчиков и почувствуешь себя лучше? Верно?

— Мистер, вы перейдете к делу?

— А что я, по-вашему, делаю? Да, несколько часов назад было, может, в три с чем-то. Я точно не смотрел. Ну, ладно, в общем, из этого дома раздавались громкие крики. Ей-богу, у меня кровь застыла в жилах. Ну, я прямо перед домом стоял. А потом слышу такой громкий треск, не выстрел, но очень похожий на него, и крик смолк, словно ей там горло перерезали. Может, ее мужик ей там в челюсть врезал. Что я сделал, так это развернулся и отправился обратно к машине. И еще запомнил номер «линкольна». Вы этот дом легко отличите, потому что там те две машины стоят, небольшой светлый «мерседес» и другая, коричневатый «плимут». Коричневатый или серый. Так что, не знаю, может, вы проверите. А то у меня какой-то осадок на душе остался.

— А не можете ли вы назвать свое имя?

— Джон Доу, гражданин Джо. Боже мой, сержант, я просто хочу, чтобы меня ни во что не впутывали. Не знаю я номера дома. Я его не мог разглядеть. Но та улица, она же не в километр длиной.

Я повесил трубку и сел обратно в «седан».

— А теперь мы можем ехать назад?

— Да. Только помедленнее.