Когда я остановился у пристани и мы взошли на борт «Дутого флэша», было уже начало десятого. Ни огонька. У меня было смутное предчувствие, что случилось что-то плохое. Может, для одного дня получилось многовато столкновений с расчетливыми злодеяниями. Но, включив свет в салоне, я увидел Артура, растянувшегося на желтой кушетке. В руках он держал высокий бокал, наполненный чем-то темным, вроде холодного кофе. Он криво усмехнулся и поднял бокал в знак такого восторженного приветствия, что часть жидкости выплеснулась и обрызгала рубашку.

— Варра-шарра-нумун! — сказал он.

Чук встала перед ним, руки в боки:

— О Боже мой! Да ты неплохо время провел, а?

— Шавара-думмен-хуззер, — сказал он с видом весьма довольным.

Она взяла у него бокал, понюхала и села в сторонке. Потом повернулась ко мне:

— Как ты помнишь, ему много не нужно. Бедный дурачок. Просидеть тут весь день взаперти так мучительно! — Она прижала к себе его руку. — Ах ты, милый-милый!

Она подняла его, но он, совершенно расслабленный, широко и блаженно улыбаясь, обхватил ее своими огромными ручищами, согнул и повалил на пол и тотчас с глухим стуком упал сам. Чук поднялась и встала, потирая ушибленное бедро. Артур, не переставая улыбаться, лег щекой на руку и изобразил низкий рокочущий храп.

— По крайней мере, — сказала она, — это не то, к чему я привыкла. Счастливый пьяница.

Мы подняли его на ноги, поддерживая с обеих сторон. Он тупо привалился к моему плечу. Я запихнул его в огромную кровать.

— Спасибо, Трэв. Теперь я справлюсь, — сказала она и принялась расстегивать его рубашку, отрываясь от этого занятия лишь для того, чтобы одарить меня немного жалобной улыбкой.

— Теплые и богатые воспоминания о Фрэнки Деркине, — сказала она, — но тогда весь фокус был в том, чтобы вернуться без разбитой губы и синяка под глазом — до того, как окончательно отрубится.

Поднявшись на палубу, я услышал внизу плеск воды в душе, а немного погодя она вылезла в теплую ночь в купальном халате, прихватив две бутылки пива.

— Спит как младенец, — сказала она. — Завтра ему будет ой как хреново. — Она села рядом. — Так что теперь, капитан?

— Путаница. Я подумал, что с нужного расстояния и в нужном костюме ты вполне сойдешь за Вивиан Уаттс, теннисистку. А если Вив передаст послание старине Бу, чтобы он встретился с ней где-нибудь в отдаленном месте, то его это может заинтриговать. Но все вместе это не проходит. Известно, что она презирает Уаксвелла и он знает это. Тогда мне пришло в голову, что она вполне может обвинить Уаксвелла в том, что он пустил под откос карьеру ее мужа, и прельститься возможностью добыть денег, чтобы оплатить все накопившиеся счета, а на оставшиеся переехать куда-нибудь, где Крейну Уаттсу удастся начать все заново. То есть вывести из игры. Быстро и тихо. Но тут нужно что-то особенное. Дальше я еще не придумал.

— Хм. И Уаксвелл клюнет, если она это разыграет. А у него есть… определенный интерес к ней?

— Очевидно.

— А что, если он каким-нибудь образом обнаружит, что она бросила мужа и ушла куда-либо одна, чтобы все обдумать? Совсем одна в малодоступном месте, вдали от людей. В таком месте, куда трудно добраться. Ее там, разумеется, не окажется, но ему потребуется немало времени, чтобы попасть туда, выяснить это и вернуться.

— А когда он вернется и обнаружит, что его обчистили, то на кого первого бросится, Чук? Не очень-то приятно думать об этом.

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Но что, если они с мужем соберут все и будут наготове, так что потом, когда отдашь им часть денег, они исчезнут до того, как он вернется?

— А если я не найду денег?

— Тогда ему не из-за чего будет особо переживать, не так ли? А она сможет сказать, что собралась, но передумала и вернулась к мужу. Если он спросит.

— Да, у вас талант, мисс Чуки.

— Благодарю вас, Трэв. Я не понимаю, как ты собираешься их отыскать, даже имея в запасе целый день.

— Есть у меня кое-какие мысли на этот счет. Помнишь сказку о Синей Бороде?

— Какая тут связь?

— Я скажу тебе, если все сработает. И нужно подумать о месте, куда она может поехать. И о каком-нибудь способе подать об этом весточку Буну Уаксвеллу. А еще прежде всего нужно уговорить ее принять участие. Мне кажется, она в отчаянии. По-моему, готова на все. И она вполне логично спросит о том месте, куда ей следует отправиться. Между тем, действуя по обстоятельствам, мы можем пока спрятаться в другом месте, может быть, на этой яхте. А может, и нет. Черт, боюсь, что нет. При наличии машины и маленького катера в Неаполе, возможно, лучше всего скрыться где-нибудь на окраине.

— А ты используешь как-нибудь Артура, милый? Каким-нибудь безопасным образом?

— Обещаю тебе.

Она погладила меня по руке:

— Спасибо тебе большое. Занимайтесь мужским делом. А леди оставьте дома обливаться слезами благодарности и ждать вашего благополучного возвращения.

— Я не могу взять его с собой завтра. И тебя тоже… На утреннее задание.

— А что это за задание?

— Хочу посмотреть, насколько хороша идея насчет Синей Бороды, до того, как начну дальше разрабатывать идею насчет Вив.

Во вторник в половине десятого утра я позвонил в кабинет администрации средней школы с находящейся неподалеку бензоколонки и спросил, нельзя ли побеседовать с Синди Ингерфельдт. Женщина ответила колко и с долей скепсиса:

— Это предпоследний день перед экзаменами. Я могу проверить, сдает ли она экзамены или еще занимается, но мне нужно знать, кто вы. И причину звонка.

— Меня зовут Хупер, мадам. Исследователь из группы Антиалкогольного контроля штата. Я вынужден попросить вас отнестись к этому конфиденциально. Девушка может располагать некоторой полезной информацией. Вы не могли бы кратко описать ее, что она за ребенок?

— Я… я не думаю, что она захочет помогать вам. Синди слишком зрелая для своего возраста. Глубоко безразличная ко всему ученица. Она просто проводит тут время, как и многие остальные. Я так понимаю, дома у нее жизнь не из приятных. Она нелюбимый ребенок. Себе на уме. Очень аккуратная по отношению к себе и действительно была бы довольно хорошенькой, если бы немного похудела. Мистер Хупер, если вы хотите допросить ребенка, то можете приехать сюда, я вам выделю отдельный кабинет.

— Мне бы не хотелось делать это таким образом, мадам. Некоторые довольно грубые люди могут об этом прослышать. Я не хочу причинять ей неприятности. Потому-то я и прошу вас сохранить это в тайне.

— О Боже! А этот ребенок… замешан в чем-нибудь?

— Ничего подобного, мадам. Знаете, если вы действительно хотите помочь лучше, чем предоставив мне возможность выяснить у нее что-либо по телефону, я был бы вам очень признателен, если бы вы нашли какой-нибудь предлог отправить ее вниз по дороге к бензоколонке «Texaco». Я не отниму у нее много времени и тут же отошлю назад.

— Ну… дайте мне проверить ее расписание.

Я смотрел сквозь стекло телефонной будки на стоящее в отдалении школьное здание, окруженное желтыми автобусами. Уже через минуту она снова взяла трубку и сказала конспиративным голосом:

— Она закончит экзамен по истории в десять. Думаю, что если я сама подойду и поговорю с ней, это вызовет наименьшие подозрения. И тогда я пришлю ее к вам. Годится?

— Просто замечательно, я глубоко признателен вам за помощь.

Без нескольких минут десять я сел в машину, подъехал поближе к школе, развернувшись в сторону бензоколонки. В начале одиннадцатого в зеркальце заднего наблюдения я заметил ее, бредущую по направлению к моей машине, обеими руками прижимая к груди стопку учебников. На ней была хлопчатобумажная блузка в зеленую полоску, оранжево-розовые брюки, кончавшиеся чуть ниже колен, и белые теннисные тапочки. Когда она подошла достаточно близко, я нагнулся, распахнул дверцу и сказал:

— Доброе утро, Синди.

Она взглянула на меня, медленно подошла к машине, остановилась в нескольких шагах.

— А, так это вы. — Оценивающе оглядела меня своими мудрыми старыми глазами. — Что это вы задумали?

— Садись.

— Слушайте, если у вас в воскресенье возникли какие-нибудь мысли на мой счет, забудьте. Я вас не знаю, я не в настроении, и у меня хватает своих проблем, мистер.

— Я хочу порыться в тайничках у Бу, Синди. И он никогда не узнает, что ты в этом как-то замешана. Я просто хочу задать тебе несколько вопросов. Залезай и давай поездим немного вокруг, а через пятнадцать минут я высажу тебя на этом же самом месте.

— Почему вы решили, что я захочу каким-либо образом подставить Бу?

— Просто будем считать, что ты хочешь сделать одолжение своему отцу.

Она поджала губки, дернула плечом и влезла в машину. Положила книги на сиденье между нами и сказала:

— Не надо ездить вокруг. Поедете туда, куда я скажу.

Ее указания были коротки и понятны. Следуя им, я проехал три квартала вперед, два налево и свернул в укромную рощицу со столами для пикника, местом для костра и густыми ивами у пруда. Когда выключил двигатель, она вздохнула, расстегнула верхнюю пуговку на блузке, засунула два пальца в бюстгальтер и, немного порывшись, вытащила помятую сигаретку и кухонную спичку. Зажгла спичку о толстый ноготь большого пальца, глубоко затянулась и выпустила долгую серую струйку дыма, отразившуюся от внутренней поверхности ветрового стекла.

— Как это вам удалось уговорить старую Мосбатиху отпустить меня?

— Сказал, что я официальное лицо. Антиалкогольный контроль. Когда вернешься, она поинтересуется. Скажи, что мистер Хупер просил никому не говорить об этом.

— Вас так зовут?

— Нет.

— Это официальное расследование?

— А сама ты как думаешь, Синди?

— Вряд ли.

— Ты права. В воскресенье у меня сложилось впечатление, что ты хочешь, чтобы Уаксвелл убрался из твоей жизни. Это была игра?

— Не знаю. Боюсь, что нет. Не будь он таким злым, как черт… И таким старым. Никуда меня не возит. Вечно говорит — Майами, Майами! Как же, доживу я до этого. А так, как все идет, — бл… мне самой придется что-то делать, потому что пока я торчу здесь, ничего толком не изменится, что бы там ни было. Есть одна компашка, у них появилась возможность этим летом отсюда смыться, поработать на табачных плантациях в Коннектикуте. Вкалывая изрядно, да еще подальше отсюда, я, наверно, смогу с этим развязаться. Проклятый старикашка!

От последней затяжки огонек переместился почти к самому пальцу. Она швырнула окурок в окно, задержав дыхание, потом открыла рот и выдохнула. Повернулась ко мне, прижавшись пухлой щечкой к спинке сиденья, спросила:

— А че вы узнать-то хотите?

— Тебе известно, что в прошлом году Бу у себя дома убил женщину?

Она опустила глаза, поизучала ноготь на большом пальце и отгрызла уголок.

— Подружку вашу?

— Нет. Ровно наоборот. Похоже, тебя это не удивило.

— Боюсь, у меня было такое ощущение, что что-то случилось. Она лилипутка или что-то в этом роде?

— Забавный вопросик.

— Да были там какие-то кружевные черные трусики, в которые я влезть пыталась. Я, конечно, толстая, но уж не настолько толстая. Я их порвала, пытаясь натянуть. А когда я его слишком сильно донимать вопросами начала, то он меня так двинул кулаком по макушке, что я отрубилась и заткнулась.

— Она была очень маленькой женщиной. Я так понимаю, он заставляет тебя работать по дому.

— Да Бог с ним, я не возражаю. Он живет как боров. Вот только не разрешает мне за порядком следить. Зарастает грязью, а мне потом в два раза больше работы.

— А он всегда там, когда ты прибираешься?

— Когда я там, так и он там. Он говорит, если я хоть раз приду, когда его нет, или приду, когда он меня не вызывал, то он воспользуется сюрпризом, который бережет для особого случая. А мне уж точно никаких сюрпризов от него не надо.

— Ладно. А когда делаешь уборку, нет ли какой-нибудь особой части дома, к которой он не разрешает прикасаться?

— Че? Я не поняла.

— Словно что-то в доме спрятано.

— Че? Нет. Ничего такого. Но я, ей-богу, не суюсь в ту рощицу за гаражом. Однажды, еще в марте, кажется, вдруг неожиданно потеплело. Он приехал и погудел мне из машины довольно поздно. И часа в три ночи, когда он спал и храпел вовсю, я почувствовала, рыбой воняет. Видать, забыл о ней и на крыльце оставил, может, еще днем. Красные рыбки. Когда жарко, они быстро тухнут. И в конце концов мне уже так дурно сделалось, что я встала, натянула платье, вышла, собрала их в сетку, взяла в гараже лопату и пошла в рощицу, чтобы закопать их там, стараясь не дышать. Не успела яму и наполовину выкопать, как он налетел на меня, запыхавшийся от бега. Этот нож, что в ремне носит, под луной поблескивает, и как псих трахнутый на меня кидается. Ну я что, я бегу через рощицу и слышу, как он о корень или что-то там еще спотыкается и грохается со всего размаху. Потом опять вскочил, орет, что убьет меня, а я ему кричу, что зарывала его рыбу вонючую, пока меня от этого запаха наизнанку не вывернуло.

Тут он вдруг успокоился, так что я потихоньку приблизилась и вижу, что он на полянке заканчивает яму копать. Ткнул туда рыбку, забросал землей, крикнул мне — дескать, все в порядке, выходи, ему, мол, просто сон дурной приснился, вот он и вскочил. Черта с два! Когда уже прошло порядком времени с тех пор, как он в дом ушел, я собралась с духом прокрасться обратно, и как он меня схватит сзади, из темноты, я чуть не померла. Но все, что он хотел, — это так, пожеребятничать. Ну, сами понимаете. Поржать да пощекотать. Развернул меня и увел, не успела я в себя прийти. Но одно скажу. С тех пор я у него дома ни одной лопаты не видела. Но он ведь не настолько глуп, чтобы похоронить эту лилипуточку у себя на участке, когда кругом миллион гектаров болот, где можно маленькую мертвую женщину так далеко и глубоко спрятать, что вся армия и флот сто лет искать будут. Да что там, он мог просто сбросить ее в пруд к аллигаторам, а уж они ее на дно в ил утащат да пожрут недели за две, ни черта не останется. Может, его поймает кто, да только когда он кого-нибудь убивает, не после. Я вам еще одну вещь скажу. Если вы там все разнесете хорошенько, а он проведает, чьих рук дело, то уж лучше сами его на тот свет отправьте. Может, я всю Джорджию проеду, автобус остановится где-нибудь, а уж он — тут как тут, прислонится к своему белому «линкольну» и станет ухмыляться, пока я свой рюкзак не выволоку, потому что больше ничего делать не останется. И он это знает.

На страничке из тетрадки я изобразил примерный план его коттеджа, гаража и дороги, а она пометила крестиком место, где она начала копать, и начертила несколько кривых окружностей там, где стоят деревья.

Когда я ее высадил, она посмотрела на меня долгим взглядом, скосив глаза и закусив губу.

— Я вас возненавижу, если вы проговоритесь, что это я вам рассказала.

— Синди, тебе пятнадцать лет, и ты скоро выберешься из этой передряги, а через пару лет и вовсе не вспомнишь о нем.

В ее недетских, женских глазах мелькнуло снисхождение.

— Мне уже шестнадцать через три недели будет, и все это так и будет продолжаться, пока Бу не надоест. Да и после этого не будет у меня в жизни такого дня, чтобы я то или другое о нем не вспомнила.

Я ехал в Неаполь, настораживаясь при встрече с «лендроверами» и белыми «линкольнами». Нашел магазин скобяных изделий и, купив две лопаты и кирку, положил в багажник. Потом подумал об еще одном приспособлении, которое может пригодиться. О предмете, которым пользуются водопроводчики, отыскивая в землю закопанные трубы. Купил полтора метра стальной проволоки диаметром полсантиметра и колотушку с резиновой насадкой, какой пользуются хирурги и автослесари.

Неаполь плавился от жаркого не по сезону полуденного солнца. Я набрал рабочий телефон Крейна Уаттса и повесил трубку, как только он сказал «алло». Затем набрал его домашний номер. Никто не ответил. Я позвонил в клуб и спросил, не на кортах ли миссис Уаттс. Вскоре мне ответили, что она там, следует ли позвать ее к телефону? Я сказал, что не стоит беспокоиться.

Когда я приехал в клуб, автостоянка была почти пуста. Несколько человек на пляже, пара у бассейна. Подойдя к кортам, я заметил, что заняты лишь два. На одном играли без правил в пэтбол пожилые сухопарые джентльмены, а через несколько площадок тренировалась коричневая, грациозная, субтильная и сильная миссис Уаттс. Ее партнер был, по-видимому, клубным профи. Очень загорелый, лысеющий и начинающий толстеть. Он хорошо двигался, да и она заставляла его изрядно попотеть. Дюжины две мячей валялись у корта. Он подавал закрытой ракеткой, не обращая внимания на отскок, отбивал каждый мяч, потом посылал его в левую часть ее площадки, придав высокую скорость и вращение. Она двигалась, оценивала на глаз, вертелась, мяч упруго отскакивал от резинового покрытия. И она бегала в ожидании следующего. Видно было, что пояс ее теннисной юбки промок от пота.

Казалось, с ее стороны это был подвижный и странный ритуал, любопытное сочетание напряжения и единоборства. Лицо было суровым и бесстрастным. Она дважды взглянула на меня, но не поздоровалась даже кивком. Проигнорировала.

В конце концов, когда он повернулся, чтобы взять еще три мяча, она сказала:

— На сегодня хватит, Тимми.

Он вытащил из кармана платок и вытер лицо.

— И верно, миссис Уаттс, я запишу три часа. Ладно?

— Как скажете.

Пока Тимми собирал мячи в сетку, она подошла к скамейке на краю корта, вытерла лицо и шею полотенцем и, когда я приблизился, встретила меня холодным задумчивым взглядом.

— Жарковато сегодня, Вивиан.

— Макги, первое впечатление, которое вы произвели на меня тогда вечером, было замечательным. Но второе осталось надолго.

— Все может быть не так, как вам показалось.

Она сделала паузу, пока расстегивала спортивную перчатку на правой руке и снимала ее. Потом пощупала, изучая, подушечки на ладонях.

— Не думаю, чтобы меня заинтересовали какие-либо нюансы законности, мистер Макги, какие-либо оправдания любых остроумных штучек, в которые вы хотите втянуть моего мужа. — Говоря это, она прятала ракетки в футляр и закрепляла застежки. — Он… человек не такого типа, он не годен для подобного рода дел. Не знаю уж, почему пытается стать не тем, кем является на самом деле. Он буквально на части разрывается. Почему вы не оставите нас в покое?

Когда она собрала свои вещи, я произнес те слова, которые, как я надеялся, отворят для меня закрытую душу:

— Вивиан, поверьте мне, я и по вопросу штрафа за неправильную парковку с вашим мужем не стал бы советоваться.

Она выпрямилась, и темно-синие глаза округлились от удивления и возмущения.

— Крейн — очень хороший адвокат!

— Может, он и был им. Когда-то. Но не теперь.

— Да кто вы такой? Чего вы хотите?

— Я хочу организовать маленькое общество взаимовыручки из себя и вас, Вивиан. Вам нужна помощь, и мне нужна помощь.

— А в этой… помощи, которую я получу, она только для меня или для Крейна тоже?

— Для вас обоих.

— Ну конечно. Я его заставлю сделать какую-нибудь гнусную часть какой-нибудь грязной работы для вас, и это превратит нас в фантастически богатых и счастливых…

— Нет. В прошлом году он взял на себя немалую и весьма гнусную часть грязной работы, и это не принесло вам ничего хорошего.

Она медленно и задумчиво двинулась к находящемуся на некотором отдалении входу женской раздевалки, а я пошел рядом с ней. Она три часа трудилась на солнцепеке. Сквозь поблекшую косметику и дезодорированный аромат утонченной женщины пробивался запах едкого звериного пота от долгой работы, острый, но не неприятный, как испарения в балетных школах и тренировочных залах.

— Что я смогу предложить вам в случае, если удастся провернуть дело, — это достаточно широкий выбор и совет. Мне кажется, он уже опорочен. Мне кажется, вы оба опорочены. Если б у вас были деньги, прямо сейчас вам следовало бы собрать все, чем вы тут владеете, и уехать. Попробовать заново на новом месте. Сколько ему? Тридцать один? Это уже возраст. Но, может быть, он где-то по дороге потерял вас, и теперь вас это все уже не интересует.

Тропинка сужалась в тени больших пиний, и мне пришлось пойти за ней следом. Ее спина была прямой и сильной, и теннисная юбочка слегка покачивалась на спортивных бедрах в такт движению гладких коричневых мускулистых икр. Внезапно она остановилась и обернулась ко мне, лицом к лицу. Ее рот, перестав сжиматься от неодобрения, сделался более нежным и юным.

— Он не потерял меня. Но не надо играть в жестокие игры, Трэвис. Я не знаю, что происходит. Он говорит, во что-то вляпался и не знал, что это дурное дело, пока не стало слишком поздно.

Иногда надо бить не в бровь, а в глаз.

— Он знал это с самого начала. Он знал, что это мошенничество, заключенное в сладкую оболочку законности. Ему хорошо заплатили, он помог обчистить человека по имени Артур Уилкинсон на четверть миллиона долларов. Но дело всплыло, Вивиан. Кто будет ему теперь доверять? Он смертельно боится, что кто-нибудь сковырнет эту приятную оболочку и выставит грабеж напоказ. Он знался с такими мошенниками и отребьем, как Бун Уаксвелл, и шел за морковкой ценою в двенадцать с половиной тысяч, как он думал. Но, чтобы быть хорошим вором, у него слабоваты нервы. Он начал трястись от страха. Они его отшили, сунув семь с половиной тысяч, зная, что у него не хватит смелости стукнуть кулаком по столу. И если он не перестанет в состоянии сильного возбуждения выкладывать чужакам вроде меня все начистоту, то, может, их это утомит, и они пришлют кого-нибудь, чтобы вложить ему в руку пистолет дулом в собственное ухо.

Она покачнулась на своих хорошеньких ножках и побледнела под загаром. Сошла с тропинки и села, точнее — рухнула на бетонную с кипарисовым сиденьем скамейку, слепо уставившись сквозь тень на яркое море. У нее дрожали губы. Я сел рядом, глядя на ее несчастное лицо, повернутое ко мне в профиль.

— Я… Боюсь, я знала, что он понимал. В воскресенье вечером, когда Уаксвелл ушел, он дал слово чести, что тот лгал, пытаясь уколоть нас побольнее своими мелкими намеками на то, что Крейн участвовал в чем-то таком.

Она повернулась и жалобно посмотрела на меня — бледность начинала проходить — и сказала:

— Ну что его делает таким слабым?

— Может, то, что осталось от вашего хорошего мнения о нем. Это единственное, что у него есть, Вивиан. Вы все еще хотите попытаться сохранить это?

— Его лучший друг и Стетсона, бывший товарищ, предлагал Крейну закончить свои дела здесь и поехать с ним работать в Орландо. Может, он еще… Я даже не знаю. Я даже про себя не знаю. Мне кажется, если я смогу заставить его снова расправить плечи, тогда придет время решать насчет меня самой.

— Если то, о чем я хочу вас попросить, сработает, мне нужно, чтобы вы с мужем приготовились отправиться в другое место, уехать в любой момент. Крупные проблемы, такие как продажа дома и прочее, можно разрешить позже.

— В настоящий момент у нас денег едва ли хватит на сегодняшние продукты, — с горечью вымолвила она. — Так или иначе, я смогу заставить его это сделать.

— Сколько вам нужно, чтобы оплатить счета здесь и пожить вдвоем, скажем, месяц — полтора подальше отсюда, в каком-нибудь укромном местечке? Не смотрите на меня скептически. Вы будете скрываться не от закона. А потом он сможет начать расти и в своих глазах, и в ваших.

— Мой отец оставил мне хижину на гектаре горной земли недалеко от Бревада, в Южной Каролине. На горе Слик-Рок. Там так мило. Можно выглянуть и увидеть хребет за хребтом, в отдалении все становится серо-голубым. Костры летней ночью. — У нее дернулись губы. — Мы там провели медовый месяц, несколько тысяч жизней тому назад. Сколько нужно, чтобы оплатить все тут? Не знаю. Он все скрывает. Может, мы должны больше, чем мне известно. Я думаю, три или четыре тысячи долларов. Но могут ведь быть и другие долги.

— И на то, чтобы потом начать в Орландо. Скажем, десять.

— Десять тысяч долларов! Что я могу такого сделать, за что хоть кто-то захочет заплатить десять тысяч долларов? Кого мне нужно убить?

— Вы можете стать наживкой, Вивиан. Чтобы выманить Буна Уаксвелла из его пещеры и задержать вне дома на как можно большее время. Минимум на целый день. А если удастся, то и дольше.

Красивые плечи медленно распрямились. Она стиснула руки, закрыла глаза, передернувшись всем телом.

— Этот человек… Господи, у меня от него все внутри сжимается. Несколько раз, когда мы встречались, он от меня просто глаз не отрывал. И вел себя так, словно у нас с ним какие-то общие секреты. Все эти глупые ухмылочки, хихиканье, подмигивания. И то, как он вьется вокруг, выпятив грудь колесом и поигрывая плечами. И посмеиваясь со слабым фырканьем, словно жеребец. И он вкладывает двойной смысл во все, что мне говорит. Честно говоря, я просто каменею. Он заставляет меня чувствовать себя голой и беспомощной. И этот мех на его шкуре, что высовывается из кошмарных рубашек, и эти черные волосы на голове, и на тыльных частях рук, и на пальцах, и эта… масленая интимность в голосе. Меня от него просто наизнанку выворачивает. Трэвис, если то, что вы задумали, включает в себя то, чтобы он хотя бы… прикоснулся ко мне каким-либо образом, то нет. Ни за десять тысяч долларов, ни за десять тысяч долларов в минуту. — Она подняла голову, озадаченно глядя на меня. — Это не потому, что я… ломаюсь или что-нибудь в этом роде. Ни один мужчина так на меня не действовал. Я, конечно, не… безответна. — И снова перекошенный рот. — Конечно, у меня не было возможности проверить как следует. Если имеешь очень маленький опыт общения с пьяными, то привыкание или вероятность какой-либо ответной реакции очень редки.

Лучик солнца, пробившийся сквозь ветви пиний у нее над головой, блеснул на твердой изящной руке, высветив сеточку золотистых волосков на темной коже. Она покачала головой:

— Это как ночной кошмар в детстве. Мне кажется, если Бун Уаксвелл когда-нибудь… заполучит меня, я буду после этого так же ходить, да и внешне выглядеть точно так же, но сердце навсегда останется мертвым, словно камень. Ох, ну ладно, боюсь, я стану замечательной наживкой. Он в воскресенье вечером такое выделывал! Разве что лапой землю не копал.

— Суть в том, чтобы заставить его подумать, будто вы уехали в такое место, где ему удастся вас заполучить. И подальше, чтобы у него на это ушло много времени. И немало времени на обратную дорогу, когда обнаружит, что его надули. А когда вернется, вас обоих уже тут не будет. Но вы не должны посвящать в это своего мужа. Потому что в его теперешнем состоянии Уаксвелл его раскроет, как дорожную карту. Мы должны заставить Крейна поверить, будто вы уже уехали в какое-нибудь особое место, и каким-то образом подать Уаксвеллу мысль выведать у него это.

— И тогда, когда он уедет за мной, вы сможете забрать деньги?

— Я догадывался, что вы умны и сообразительны, Вивиан.

— А это деньги, которые… помог украсть Крейн?

— Большая их часть.

— Но тогда это все равно ворованные деньги, не так ли?

— Не как в том случае. На этот раз вы получите их с благословения человека, у которого их украли.

— Человека, на которого вы работаете?

— В том-то все и дело. Артура Уилкинсона. И я думаю, он лично вам подтвердит, что одобряет наше соглашение. Подумайте, как лучше всего организовать эту операцию с приманкой. Может быть, мы с Артуром могли бы встретиться с вами сегодня вечером.

— Трэвис, я думаю, к тому времени у меня уже будет какой-нибудь конкретный план. Вы можете прийти к нам домой в одиннадцать?

— А как же ваш муж?

— Главное, чего я теперь по вечерам жду, — это отрубится ли он в большом кожаном кресле или успеет сперва добрести до постели. Я стараюсь уменьшить количество, которое он принимает: Сама наливаю по его требованию. Дело тонкое. Если смешиваю напиток слишком слабым, он, шатаясь, бредет на кухню, орет на меня и доливает в бокал еще одну большую порцию. Пялится в телевизор, ничего вокруг не замечая и не помня. Так что ваш визит не создаст никакой проблемы. Сегодня вечером я сделаю питье более крепким и подавать стану чаще. И к одиннадцати вы можете прийти хоть с полковым оркестром, он даже храпеть не перестанет. Когда отрубится, зажгу фонарь над входной дверью. — Она набрала в легкие побольше воздуха, глубоко вздохнув. — Может, это и сработает. Может, людям и удастся выиграть со второй попытки.

Я вернулся на борт «Дутого флэша» только-только к обеду, да и то лишь оттого, что Чук не начинала его — ведь пока Артуру не удается удерживать его в желудке. Сам он был покорным и изнуренным, от него так и веяло чувством вины, и он старался отводить глаза, избегая прямого взгляда.

— Все эти пустые катера вокруг… — говорил он. — Не знаю. Мне все время что-то слышалось. То стук, то легкое потрескивание, когда уже стемнело. И каждый раз я знал, что он проскользнул к нам на борт. И понимал, что ему нужно сделать. Ему нужно было избавиться ото всех, кто хоть как-нибудь мог связать его с Вильмой. А я ее там видел. И я ходил туда-сюда в темноте по салону с заряженным пистолетом, выглядывал в окна и что-то видел. Какую-нибудь тень, перебегающую пригнувшись открытое пространство, приближающуюся ко мне. Я чувствовал, что могу в него разрядить всю обойму, а он все равно будет надвигаться, смеясь. Он наверняка выведал название этой яхты и то, как она выглядит. И я просто знал, он будет за ней охотиться, пока не найдет. Потом я подумал, что выпивка придаст мне уверенности. Но один бокал не помог. Зато второй так здорово сработал, что я подумал — третий пойдет еще лучше. Черт, я даже не мог вспомнить, что сделал с пистолетом. Мы все тут перерыли. Чук его нашла. В углу, у сундука. Я, должно быть, его уронил и зафутболил туда. Большая вам подмога, ничего не скажешь.

Чук выглянула из камбуза в кабинку, где мы обедали, и воззрилась на него сверху. На ней были бледно-голубые облегающие брюки, спущенные на бедра, и верхняя часть красного купальника, такая узкая, что, только будучи идеально закреплена, чего Чук добивалась далеко не всегда, полностью прикрывала коричневые круги вокруг сосков. Высунувшись в тесную кабинку в солнечном свете и блеске воды сквозь иллюминаторы, она, казалось, просто подавляла все вокруг огромным количеством голого женского тела.

— Цыпленочек, а почему бы тебе не пойти в садик и не поклевать червячков? — потребовала она. — Ты себя так жалеешь, что мое девичье сердечко просто разрывается. Ну, напился. Такое редкое состояние, что его лишь в медицинских учебниках отыскать можно!! Ради Бога, Артур!

— Я ужасно перепугался.

— Этот человек избил тебя до полусмерти, да еще при Вильме, которая смотрела и наслаждалась, и если бы перила не сломались, то он, может, и убил бы тебя. Неужели ты думаешь, что такие вещи проходят бесследно? — Она шипела от возмущения. — И такой ли уж это страшный грех? Я что, должна из твоей постели вылезти, если ты испугался? Или люди на улице будут вслед тебе плевать? Да брось ты эти бойскаутские закидоны! Каждый день в любом месте этого большого и круглого мира девять человек из десяти бывают напуганы до чертиков. У тебя что, есть какие-нибудь обязательства быть другим? Даже всемогущий Макги от этого не застрахован, можешь мне поверить. Да ради Бога, Артур!

Она удалилась обратно на камбуз и яростно загремела медными кастрюлями.

— Ух, — сказал Артур с тихим трепетом благоговения.

— С ней все в порядке, — успокоил я его. — А сегодня вечером, Артур, тебе предоставится еще одна возможность слегка понервничать. Мы с тобой отправляемся в гости.

У него дернулся кадык, сначала вверх, потом вниз, словно сделал большой глоток. Он расправил плечи.

— Отлично, — от всей души одобрил он. — Просто замечательно. Буду ждать с нетерпением.

Появилась Чук с большими сверкающими оловянными мисками для каждого из нас и со звоном поставила их на стол.

— Гуевос ранчерос, — объявила она. — Милый, в этих яйцах хватает перца, а колбаса достаточно горячая, чтобы дать твоему желудку нечто качественно новое, над чем можно призадуматься. — Она принесла свою собственную тарелку и втиснулась рядом с ним. — Наши порции просто острые, ягненочек. А вот твоя — как вулкан. И жуй ее как следует, не то все выйдет обратно. Старое домашнее средство от тошноты.

Артур съел все. С явными усилиями, со слезами на глазах и последовавшими потом соплями из носа и прерывистыми вспышками агонии перед тем, как наброситься на спасительный мягкий хлеб с маслом.

— Ты его проинструктировала? — спросил я, когда мы закончили.

— В целом — да, по крайней мере, когда он… уходил кашлять.

— Хватит, Чук, — твердо сказал Артур. — Довольно, довольно. Давай-ка забудем об этом до лучших времен. — Он посмотрел ей в глаза.

Внезапно она усмехнулась, кивнула и погладила его по руке:

— Добро пожаловать обратно в человеческую расу.

— Рад стараться, — вежливо ответил он.

— Это тоже из словарных запасов Вильмы? — спросил я.

— Как странно, — сказал Артур. — Я ведь так толком и не знал ее, правда? Сегодня понял одну странную вещь. Я могу очень живо ее себе представить, как она стояла, как сидела, как ходила. Но во всех воспоминаниях она повернута ко мне спиной. Совершенно не могу вызвать в памяти ее лица. Могу вспоминать, какого цвета у нее глаза, но не могу их себе представить. Так что теперь кто-то, кого я совсем не знал, мертв. И… она была замужем за кем-то, кого я не очень-то хорошо и знаю. Так мне и видятся два чужака, живущие в этом доме на берегу. Тебе это что-нибудь говорит?

— Это мне говорит, — сказала Чук. — Трэв, пожалуйста, а что случится сегодня вечером? Пока вы оба не вернетесь живыми и здоровыми, я совсем ополоумею. Пожалуйста, расскажи мне.