Было начало десятого утра, когда я, как и прежде, привязал «Рэтфинк» у маленькой пристани. Потом на зеленом «шевроле» отправился в город, заказал в аптеке кофе и, пока он остывал, заперся в телефонной будке и набрал рабочий телефон Крейна Уаттса.

Он ответил сам, голос звучал потрясающе чисто, внушительно и надежно:

— Крейн Уаттс слушает.

— Уаттс, это Бу Уаксвелл. Как насчет того, чтобы дать мне тот номер Кэла Стеббера в Тампе? Не могу нигде достать.

— Не знаю, уполномочен ли я…

— Слушай, адвокатик, я его сейчас же получу, не то через пять минут буду у тебя и задницу твою до костей высеку.

— Ну… подожди минутку у телефона, Уаксвелл.

Я держал карандаш наготове. И записал номер, который он мне дал: 613-1878.

— А адрес? — спросил я.

— Все, что у меня когда-либо было, — это номер почтового ящика.

— Не переживай. Адвокатик, че-то мне точно не понравилось, как ты этому Макги все выложил.

— А тебе не кажется, Уаксвелл, что ты вчера уже это точно выразил? Я тебе вчера говорил и сейчас повторяю, что я ему и половины того не говорил, про то, что он утверждает, будто знает от меня.

— Да ты был слишком пьян, чтобы помнить, чего ты там болтал.

— На своем уровне я делаю все возможное, чтобы найти его как можно скорее, и, как только узнаю что-нибудь полезное, свяжусь с тобой. Но не понимаю, почему ты так расстроился из-за этого. Все было организовано прекрасно, законнейшим образом. Другое дело, Уаксвелл, что я не хочу, чтобы ты когда-либо приходил ко мне домой, как ты это сделал вчера. Своим поведением расстроил мою жену. Встречайся со мной здесь, если тебе вообще нужно со мной встречаться, но говорю тебе, я желаю иметь с тобой в будущем какие-либо общие дела не более, чем ты со мной. Это тебе понятно?

— Пожалуй, я все равно приеду и вздую тебя!

— Подожди минутку!

— А ты поласковей со старым Бу разговаривай.

— Ну… может, это и прозвучало несколько раздраженно. Но понимаешь, Вив ничего не знала о… об организации этого дела. Ты слишком много при ней выложил. Она меня потом полночи допрашивала, пока удалось ее угомонить. И она до сих пор еще не удовлетворена окончательно. Будет лучше, если ты больше не будешь приходить к нам домой. Ладно?

— Клянусь, адвокатик, больше никогда не буду. Никогда больше. Если только что-нибудь неожиданное не произойдет.

— Пожалуйста, просто выслушай…

Слегка вспотев, я повесил трубку и вернулся к своему кофе. Бун Уаксвелл не теряя времени отправился к единственному человеку, который мог хоть что-нибудь знать обо мне. И обвинил его в разбазаривании информации. Уаттс мог получить номер моего почтового ящика в Бахья-Мар из клубных записей. Но это не оказало бы ему большой помощи. Однако теперь появилось нечто новое. Уаксвелл не произвел на меня впечатления терпеливого человека. Возможно, не далее как сегодня днем он позвонит Уаттсу, дабы выяснить, что тому удалось узнать. И будет весьма заитригован, обнаружив, что это его второй звонок за день, и заинтересуется тем, что он якобы прежде спрашивал отсутствующий в книге телефон Стеббера. Это он проделает быстро.

Я направился в своем «шевроле» на север по сорок первому шоссе. Машин было мало, и я поглядывал в лобовое и заднее стекла, не появилась ли полиция штата, яростно возражающая против скорости, приближающейся к трехзначному числу. На стоянку у пристани Палм-Сити я въехал в десять утра. На «Флэше» все было заперто. Записка на ковре внутри, у задней двери салона, гласила, что они ушли в магазин за продуктами. Я отправился на поиски и набрел на них во «Вкусной ярмарке» в двух кварталах от пристани. Артур тащил корзинку, а Чук шныряла по залу, отбирая товар, с характерным загипнотизированным видом покупательницы в супермаркете. Через одиннадцать минут после того, как я их обнаружил, я запер протестующего Артура на яхте, дав ему инструкцию сидеть там и не высовываться, и вернулся на стоянку вместе с Чук, расправлявшей юбку и застегивавшей последнюю пуговку на блузке.

Если бы вылет из Форт-Мьерз не задержали из-за опоздания самолета из Палм-Бич, то мы его пропустили бы. И я был слишком занят, чтобы дать ей более полный инструктаж, чем краткое фрагментарное объяснение. Я купил два билета до Тампы и обратно. С посадками в Сарасоте и Сан-Пите мы прилетали в двенадцать двадцать.

На борту самолета я объяснил ей все более подробно.

— Но, располагая одним лишь телефонным номером… — усомнилась она.

— Просто наскоком. И помолившись за удачу. И еще мы знаем название яхты.

— Бог ты мой, если бы ты столь же энергично поработал над чем-нибудь законным, Макги! Ты стал бы такой шишкой, что и не выговорить.

— Всего-навсего сенатором штата.

— Ух! — Она посмотрелась в зеркальце и подвела губы. — Чем я смогу тебе помочь?

— Выясню это по ходу действия.

В аэропорту «Тампа интернэшнл»; пока Чук с серьезным видом стояла снаружи будки, я набрал номер. И когда уже совсем готов был положить трубку и попытаться снова, спокойный осторожный и четкий женский голос сказал:

— Да?

— Я бы хотел побеседовать с мистером Кэлвином Стеббером.

— Какой номер вы набираете, сэр?

— Шесть-один-три-один-восемь-семь-восемь.

— Извините. Здесь нет никакого Кэлвина Стеббера, сэр.

— Мисс, я полагаю, это старая как мир ситуация с паролем. Вы всегда просите повторить номер и считаете, что тот, кто звонит, перепутал одну цифру. Но вышло так, что у меня нет пароля.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, сэр.

— Несомненно. Я собираюсь перезвонить вам ровно через двенадцать минут, то есть без пятнадцати час, а за это время вы скажете мистеру Стебберу, что ему позвонит некто, знающий кое-что про Вильму Фернер, или Вильму Уилкинсон, как вам будет угодно.

Она чуть помедлила, подышав в трубку, явно слишком долго, прежде чем сказала:

— Мне очень жаль, но все это абсолютно ничего для меня не значит. Вы действительно ошиблись номером.

Она была потрясающа. Так потрясающа, что ее замешательство уже не имело никакого значения.

Я снова позвонил в обещанное время.

— Да?

— Мистера Стеббера не заинтересовала судьба Вильмы? Это снова я.

— Знаете, мне действительно не следовало вести себя столь по-детски и выходить из себя из-за подобной ерунды, кем бы вы ни были. Полагаю, это из-за того, что у меня сегодня скучный и утомительный день. Как вы думаете, может, дело в этом?

— Ерунда многих из себя выводит.

— У вас действительно довольно приятный голос. Знаете, если вы не слишком заняты для такой ерунды, то можете скрасить мой день, рассказав еще немного. Почему бы вам снова не заняться мистификациями, скажем, в пятнадцать минут четвертого?

— С удовольствием. Я буду тем, у кого в зубах красная роза.

— А я буду по-девичьи глупо улыбаться.

Я вышел из будки.

— Почему ты ухмыляешься? — требовательно спросила Чук.

— Всегда приятно поговорить с умным человеком. Ей не удалось так быстро связаться со Стеббером. Но, не выдав ни полсловечка лишнего, она договорилась, чтобы я перезвонил в три пятнадцать. Тогда, если Стеббер заинтересуется, они приоткроют дверку. А если нет, она отделается девичьим трепом, и я положу трубку, так и будучи и не будучи ни в чем уверен. Очень мило.

Она выпрямилась.

— Значит, ты не по тому классу работаешь, да, солнышко? У Стеббера — страшно проницательная девушка, а тебе приходится мыкаться со скучной и длинноногой танцовщицей.

— О, Боже мой, ну почему слабое, беспредметное восхищение заставляет тебя так взъерепениться?

— Покорми меня, — сказала она. — Все женщины всегда стоят на тропе войны, а когда у меня в животе бурчит от голода, то это немного более заметно.

Мы пошли на верхний этаж, где она набросилась на еду как волк, но с более явными признаками удовольствия, чем может проявить любой хищник. В этом было так много от нее самой, это было так эстетически сконцентрировано, так полно жизненной энергии, что на ее фоне люди за десятью столами вокруг блекли, словно мерцающие черно-белые кадры старого-престарого фильма. («Ну, ладно, парень, но опиши того типа, с которым она была. — Просто тип. Большой такой, кажется. Я хочу сказать, черт, мне кажется, я вообще не смотрел на него, лейтенант».)

Она отпила кофе, улыбнулась, вздохнула и снова улыбнулась.

— Ты выглядишь счастливой женщиной, мисс Мак-Колл. — Я протянул руку через стол и дотронулся до ее переносицы, прямо посредине между черными бровями и чуть выше. — Тут были две черточки.

— А теперь пропали? Сукин ты сын, Трэв. Я зачастую просто не знаю, что говорю. Я ему всю душу выболтала. В основном там, в темноте, когда он меня обнимает. Такие вещи, о которых никому никогда не говорила. А он слушает и запоминает. Я бегаю туда-сюда по всей своей дурацкой жизни. Похоже, я стараюсь понять. И в то же время сама с собой разговариваю о Фрэнки. И о том, как мать заставляла меня стыдиться моего роста. И о том, как сбежала и в пятнадцать вышла замуж, а в шестнадцать развелась. И слонялась повсюду, а потом осела и стала по-настоящему вкалывать, и зарабатывать, и копить деньги, чтобы вернуться в шикарном виде, а у них глаза на лоб полезли бы. Я предвкушала, как это будет, Трэв. Я надену меховую накидку и войду в этот дом, и мои мать и бабушка будут пялиться, а потом я им дам понять, что получила все это не так, как они подумали, и покажу им альбом с вырезками. Девятнадцать лет. Боже! А на деле в этом доме оказались чужие, Трэв. Нетерпеливая женщина и дети, что повсюду бегали. Моя бабушка уже год как умерла, а мать была в доме для престарелых. Преждевременная дряхлость. Решила, что я — это ее сестра, и умоляла меня увести ее оттуда. Я перевела ее в другое место. Семь с половиной долларов в неделю в течение полутора лет, Трэв, а потом с ней случился один тяжелый удар вместо непрерывных мелких, и она умерла, так и не узнав меня. Артур меня спрашивал, как я это выяснила. Не знаю, может, у нее и были какие-то проблески сознания, когда она гордилась мной.

У нее на глаза навернулись слезы, и она покачала головой:

— Ладно. Мне хорошо с ним. Как будто у меня в голове множество маленьких узелков. Я говорю, говорю, говорю, а он потом скажет что-нибудь — и один узелок развяжется. — Она нахмурилась. — А у Фрэнки не так. Если он узнает, что что-то тебя грызет, то потом, когда пройдет уже много времени, скажет что-нибудь такое, от чего тебя еще хуже грызть начинает. Я это объяснила Артуру. Он говорит, может, мне потому и нужен Фрэнки, что он меня наказывает, и я могу сама себя не наказывать. Трэв, тебе действительно нужно поручить Артуру ну хоть какое-нибудь дело. Я могу лишь немного поднять его дух. Но если ты будешь обращаться с ним как с надоедливым ребенком, когда я стараюсь сделать из него мужчину, то все впустую. Это долго не продлится. Может, Трэв, это гораздо важнее денег. Он поговаривает насчет работы в Эверглейдзе с некоторой тоской. Когда он работал у себя в магазине, это было нечто устоявшееся. Поставщики знали, что пойдет в этом городе. А у него были хорошие специалисты по витринам и рекламе, и торговля шла вполне стабильно еще до того, как он стал ею заниматься. Но он сказал, что если тебе достаточно сколотить стояки на скорую руку и они не падают, а мастер приходит и говорит «ну ладно», то тебе кажется, будто люди проживут здесь целую вечность и ветры не сметут постройки с лица земли. Я бы не сказала, что ему это нравилось. Но, понимаешь, если не считать магазина, работавшего по заведенному до него порядку, все остальное, за что бы он ни брался, проваливалось ко всем чертям. Все, за исключением этой тяжелой работенки. Если ты ему что-нибудь доверишь в этом роде, он еще больше поверит в свои силы.

Я пообещал сделать это и сказал, что у нас еще есть время до пятнадцати минут четвертого, так что можно получше подготовиться. Я купил карту-схему Тампы и взял напрокат бледно-серый «галакси». Увы, Тампа превращается в нечто безликое. Она запоминалась как самая грязная и приводящая в бешенство своими запутанными автомобильными дорогами часть на юге бостонского района Челси. Теперь здесь проложили чудовищные автострады, и в один прекрасный день она превратится лишь в мимолетное дорожное впечатление. Центр города расширили, сделав его еще более безликим, и все больше и больше Ибор-Сити превращается в подобие Нового Орлеана. В каком-нибудь весьма отдаленном от нас году историки отметят, что Америка двадцатого века совершила колоссальную ошибку, попытавшись создать культуру автомобилей, а не людей, покрыв бетоном и асфальтом сотни тысяч гектаров пахотных земель, обезобразив центры городов, поспособствовав быстрому увеличению количества этого высокоскоростного хлама. Так что когда, в конце концов, изобретение «Транспорлон» заменило вышедшие из употребления авто, потребовалось двадцать лет и полбиллиона долларов, чтобы стереть с лица земли все безобразие, воздвигнутое за эти двадцать лет безумия, и перестроить супергорода таким образом, чтобы они служили человеку, а не его игрушкам.

Оставив Чук в машине, я зашел в справочный зал библиотеки и поискал среди зарегистрированных в справочнике Ллойда яхту «Пират». Таких оказалось очень много, но я нашел одну, приписанную к порту Тампа. Тридцать шесть метров длиной, переделанный катер береговой охраны, принадлежит «Фом-Флекс индастриз». Я позвонил им, и меня перекидывали с одного уровня на другой, по всей пирамиде власти, вплоть до вице-президента по вопросам торговли и проката, некоего мистера Фоулера, голос которого хранил слабые следы вермонтского акцента.

— С подобными проблемами, — сказал он, — вам следовало бы обратиться к мистеру Робинелли в доке Гибсона, где мы ее держим. Мы пользуемся судном, заранее составляя расписание служебных поездок на нем и уполномочив мистера Робинелли сдавать его, когда сроки аренды не мешают намеченным компанией планам. Те, кто берут ее напрокат, — а я хотел бы, чтобы их было побольше, — помогают поддерживать ее в хорошем состоянии, оплачивать стоянку, страховку и заработки постоянного экипажа. У меня сейчас нет на руках предварительного расписания, но я могу попросить кого-нибудь достать его. Мне известно, что в данный момент она стоит у Гибсона. Если вы…

Я сказал ему, что не стоит беспокоиться и я могу все узнать у мистера Робинелли. Посмотрел адрес дока Гибсона и, вернувшись к машине, нашел это место на карте города. У нас было достаточно времени, чтобы все разузнать. Док находился в большой, занятой торговыми судами гавани, где загружалось и разгружалось с десяток рефрижераторов, было жарко от густого и низкого промышленного смога, воняло химикатами и где в этой искусственного происхождения дымке ярко поблескивали огромные груды невероятно твердой серы. Я притормозил у конторы, откуда был виден «Пират», стоящий на якоре у причала. Наверху работали двое мужчин в хаки. Яхта блестела, как новенькая, и я не завидовал тому, кого смотритель выбрал для ежедневного соскребания грязи.

Робиннели оказался большим грубым человеком с тремя телефонами, четырьмя подставками для бумаг и пятью перьевыми ручками. Ну страшно занятым типом, не имеющим ни одной свободной минутки для беседы. Я представился от имени группы лиц, желающих взять напрокат яхту «Пират» для поездки в Юкатан, скажем, дней на двадцать. Десять человек. Будет ли она свободной в ближайшее время? А по какой цене?

Он прыгнул в кресло у стола и сделал пометку в блокноте.

— Давайте ровно три тысячи. Считая питание и оплату стюарда. Экипаж из четырех человек. Выпивку принесете сами. Все остальное прилагается. — Он заговорил более громко, и голос зазвучал надтреснуто, как удары кнута, а в кабинет, прихрамывая, поспешно вошла худенькая женщина и протянула ему папку. Он пробежал глазами несколько верхних страниц. — Она свободна с десятого июля в течение тридцати двух дней. Уведомите не позже, чем до тридцатого июня. Чек должен быть выписан не позже, чем за двое полных суток до отплытия. Никаких пассажиров шестидесяти пяти лет и старше. Обеспечивается страховка. Скорость до четырнадцати узлов. Путешествие в радиусе полутора тысяч километров. Радар, опреснитель соленой воды, осадка метр восемьдесят, семь пассажирских кают, три туалета, ванна и душ. Повышенная устойчивость. Пойдите взгляните. — Он написал записку и протянул мне. — Дадите мне знать. В письменном виде.

Я повел Чук на пристань. Грубоватый парень с тупым, безразличным лицом и выпирающими веснушчатыми бицепсами, в рубашке цвета хаки, облегавшей его так же плотно, как и собственная юная кожа, взглянув на записку, сказал, что капитан сошел ненадолго на берег и мы можем зайти осмотреть яхту. Мы довольно быстро обошли ее. Переделана она была замечательно, так что стала роскошным средством передвижения, не утратив делового вида.

Снова поднявшись наверх, я поблагодарил:

— Спасибо.

Осмотрел двигатели.

— Двигатели старые, но надежные, — сказал я. — При таком ненапряженном режиме целую вечность продержатся. А не заменили ли при переделке систему, предотвращающую самовозгорание?

Я точно распознал грязь у него под ногтями. Безразличный вид мгновенно сменился угодливым и расторопным. Не прошло и пяти минут, как он уже рассказал мне о грубо сработанных двигателях «Пирата» больше, чем мне хотелось знать.

— Я слышал об этой яхте от одного своего приятеля, который как-то нанимал ее, Кэл Стеббер.

— Кто это?

— Очень важная шишка. Невысокий, грузный, очень дружелюбный. Он был на ней прошлым летом в Неаполе. Занимался одной земельной сделкой.

— Ах, этот. Да. Приятный мужик. Но, точнее, он не брал ее напрокат. Мы три недели стояли в этом «Катласс-яхт-клубе», потому что работа там заканчивалась, и мы должны были забрать там же следующую группу. Вот мистер Стеббер и договорился с капитаном Энди, что поживет немного на борту. Своего рода аренда в доке: Капитану Энди здорово влетело от Робинелли. Черт, если бы он не сдал деньги, Робинелли ни фига не узнал бы. Кажется, они сговорились долларов за пятьдесят в день. И было соглашение о том, что, поскольку мистеру Стебберу нужно было каким-то людям пустить пыль в глаза, мы должны говорить, если кто-нибудь спросит, будто яхту мистеру Стебберу одолжили друзья.

— Я знаю, Кэл живет здесь, в Тампе, и у меня есть номер его телефона, не внесенный в книгу, да я его не захватил. А адрес забыл. Какой-то многоквартирный дом у залива Тампа. Может, на борту у вас есть его адрес, а?

— Увы, боюсь, что нет. Он сел и слез в Неаполе, и мы все это время стояли на якоре. Платил наличными. Не было никаких причин… — Он остановился и, глядя вдаль, подергал себя за ухо. — Погодите-ка. Что-то там было. Ну да. Бруно нашел, когда все мыл после ухода мистера Стеббера. Запонка закатилась куда-то. Вся золотая, с каким-то серым драгоценным камнем. У капитана Энди был этот номер телефона, или он его как-то раздобыл, и, когда мы вернулись в Тампу, он связался с мистером Стеббером и… — Он повернулся к носу яхты и закричал: — Эй, Бруно! Поди на минутку.

Долговязый несимпатичный зеленоглазый Бруно вышел на корму, волоча ноги и вытирая мыльные руки о бедра, и восторженно уставился на мисс Мак-Колл.

— Скажи, Бруно, ты помнишь мужика, кому в прошлом году вернул золотую запонку?

— С тебя двадцать долларов, парень. Отлично помню.

— Куда ты ее отнес?

— Западнобережный бульвар, чуть ниже по течению за мостом Танди, недалеко от Макдилл. Какой-то номер, не помню какой. Очень милое местечко, парень.

— А ты можешь что-нибудь рассказать этому человеку, чтобы он сумел отыскать его?

— Да не гони так, а то ни фига не вспомню. Дай подумать чуток. Там был номер и табличка с именем. Бледного цвета здание, вроде четырех домов, сцепленных вместе. Он в том, что ближе к заливу, на последнем этаже. То ли на седьмом, то ли на восьмом. Во всяком случае, на последнем. Что-то там в табличке такое было, неясное. Вспомнил! «Западная гаврань»! «Вэ-рэ» вместо «вэ». И нет там никакой гавани, приятель, как бы ты ни произносил. Пристани да волнорез невысоки, и больше маленьких парусников, чем катеров. Но ничего такого, что бы я назвал гаванью.

Когда мы ушли с яхты, Чук сказала:

— Половину времени я не знаю, что у тебя на уме. Просто приходится стоять там и выглядеть беззаботно. Такой странный способ выяснить адрес.

— Возможно, есть и другие пути. Видимо, не так уж и много, если он ведет себя тихо и осторожно. Люди оставляют следы. И ты не знаешь, где они их оставят. Если будешь сновать туда-сюда по территории, где они, как тебе известно, побывали, получишь больше шансов на что-нибудь набрести. То, что ты видела, — так это нам просто повезло. У меня и плохих дней выпадало достаточно. Захочет Стеббер играть с нами или нет, я все равно рад, что знаю, где он находится. Думаю, позвоним ему прямо оттуда.

К тому времени, как я отыскал «Западную гаврань», набежала уже почти половина четвертого. Это был богатый, со вкусом выстроенный дом с просторными и живописными палисадниками. Архитектурный стиль выбран так, чтобы избежать холодного учрежденческого вида, без строгой геометрии и математического расчета. Основной подъезд — для доставки, для гостей и для живущих в доме. Я оставил Чук в машине, а ключи — в замке зажигания.

— Ухожу до половины четвертого, не дольше. Я слов на ветер не бросаю. Если нужно будет остаться сверх того, спущусь и скажу тебе. Так что ровно в половине четвертого ты выедешь отсюда, остановишься у первой же телефонной будки и анонимно сообщишь полиции, что в квартире Стеббера происходит что-то очень странное. «Западная гаврань», ближайшая к воде башня, верхний этаж. А потом мчись в аэропорт. Вернешь машину. Вот твой билет на самолет. Если я к семичасовому самолету не появлюсь, ты в любом случае на него садишься. Возьмешь ту, другую машину и вернешься на пристань. Вот тебе другая связка ключей. Забери Артура с яхты, запри ее и поезжай в мотель. Зарегистрируетесь как… мистер и миссис Артур Мак-Колл. Завтра утром найдешь Торговую палату. Там всегда лежит книга посетителей. Запишись под этим именем с адресом мотеля, включая номер комнаты. Поняла?

— Поняла!

— Деньги нужны?

— Нет. У меня достаточно.

Я воспользовался платной телефонной будкой в холле «Западной гаврани», чтобы позвонить по незарегистрированному номеру Стеббера. Тот же самый, по-прежнему холодный голос сказал:

— Да?

— Это снова я, красавица. Чуть выбился из расписания.

— Сэр, тот господин, о котором вы спрашивали, будет рад встретиться с вами в баре на террасе отеля «Тампа» в пять часов.

— А не могли бы мы встретиться сейчас, раз уж я здесь?

— Здесь?

— В «Западной гаврани», милая. В холле.

— Будьте добры, сэр, подождите минутку у телефона.

Это была очень долгая минутка. Потом она вернулась и сказала:

— Вы можете подняться, сэр. Вы знаете номер квартиры?

— Я знаю, где она, но не знаю номера.

— Четыре черточка восемь А. Четыре означает номер башни, восемь — этаж.

Я прошел в ближайшую к воде башню по обсаженной кустарником тропинке. Там были повороты, лестницы вверх и вниз, небольшие дворики со скамейками и странными скульптурами. В холле четвертой башни было пусто и просторно. Обычно цена соответствует тому количеству свободного места, которое люди позволяют себе тратить попусту. Два маленьких лифта без лифтера. На восьмом этаже дверь с шипеньем открылась, и я вошел в небольшое, слабо освещенное фойе. Справа Б, слева А. Я нажал кнопку из нержавейки. В дверь был вделан кружок диаметром сантиметров восемь. Я прищурился.

Обладательница знакомого голоса открыла и сказала:

— Проходите, сэр.

Я не смог как следует разглядеть ее, пока она не вывела меня по короткому коридору из прихожей, а потом вниз по двум покрытым ковром ступенькам в большую гостиную, где обернулась и приветливо улыбнулась. Среднего роста и очень тоненькая. На ней были тщательно подогнаные под стройную фигуру брюки из какой-то белой ткани, украшенной со вкусом подобранной витиеватой золотистой отделкой. К ним она надела короткую кофточку типа кули из той же ткани с рукавом в три четверти и широким накрахмаленным воротником, поднятым сзади и опускающимся спереди на плечи, по-театральному обрамляя тонкое, бледное, красивое, классически правильное лицо. Ее очень темные и густые каштановые волосы, расчесанные прямо и гладко, ниспадали нежной волной, доходящей до подбородка и отсвечивающей медью там, куда попадал дневной свет. Но самое привлекательное, что в ней было, — это глаза. Кристально-чистая идеальная зелень детского Рождества, зелень, которую видишь, когда слизнешь сахарок инея. В ее походке, улыбке и жестах чувствовалась элегантность, присущая манекенщицам высокого класса. В большинстве женщин эти штучки выглядят раздражающе неестественными. Мол, смотрите, смотрите на меня, роскошную и несравненную. Но она каким-то образом умудрялась одновременно иронизировать над собой, что снижало эффект элегантности. Как бы говорила: «Раз уж у меня это есть, то я ведь могу этим пользоваться».

— Я скажу ему, что вы здесь. И хорошо бы сообщить ему имя, не так ли?

— Трэвис Макги. А у вас тоже есть имя?

— Дебра.

— И никогда, никогда не называйте себя Дебби!

— Действительно, никогда. Извините. — Она выпорхнула, мягко прикрыв за собой тяжелую дверь.

Я впервые внимательно оглядел комнату. Примерно девять на пятнадцать, три с половиной метра высотой. Сквозь застекленную стену открывался живописный вид на залив, внизу терраса с низким парапетом. Громоздкая мебель красного дерева. Почти невидимая занавеска была задернута, чтобы уменьшить сияние солнечного дня, а сбоку свисала более плотная портьера. Огромный, отделанный камнем камин. Темно-синий ковер. Низкая мебель бледного дерева, обтянутая кожей. Книжные шкафы. Встроенные в стену полочки с коллекцией голубого датского стекла и другие, застекленные, с собранием маленьких глиняных фигурок доколумбовой Латинской Америки. Чувствовалось слабое движение охлажденного воздуха и очень тонкий запах лилий.

Это была очень тихая комната, место, где можно услышать биение собственного сердца. И казалось, в ней отсутствовала какая-либо индивидуальность, словно здесь сотрудники ждут вызова на совет директоров за темной тяжелой дверью.

После нескольких долгих минут дверь открылась, и в комнату вошел улыбающийся Кэлвин Стеббер, а за ним по пятам Дебра. В своих белых с золотыми ремешками босоножках без каблука она была, наверное, сантиметра на два выше него. Он приблизился ко мне и, улыбаясь, поглядел в лицо, чтобы я мог до конца прочувствовать всю его теплоту, заинтересованность, доброту и значимость. С таким человеком уже через десять минут можно стать закадычными друзьями и восхищаться тем, что он находит вас достаточно интересным, чтобы потратить свое драгоценное время.

— Ну, что же, Макги, я уважаю чутье Дебры и должен сказать, она оказалась права. От вас и не пахнет законом. Вы не выглядите ни мистификатором, ни иррациональным дураком. Так что садитесь, молодой человек, и мы немного побеседуем. Садитесь сюда, пожалуйста, чтобы блеск не слепил вам глаза.

На нем были темно-зеленый блейзер, серые фланелевые брюки, желтый шейный платок. Румяный, круглолицый, здоровый и цветущий, он сидел напротив меня и улыбался.

— И, — сказал он, — наш маленький советчик в прихожей сообщил, что вы не принесли с собой никакого фатального куска металла. Сигару, мистер Макги?

— Нет, благодарю вас, мистер Стеббер.

— Пожалуйста, Дебра, — сказал он. Она подошла к столу, вытащила из коробки толстую, завернутую в фольгу сигару, сняла обертку и, мило хмурясь от сосредоточенности, аккуратно сжала концы маленькой золотой безделушкой. Потом зажгла обычную спичку и, подождав, пока пламя не сделается ровным, зажгла сигару, медленно поводя ею, чтобы хорошо разгорелась. Поднесла ему. Каждое движение по-театральному элегантно, и на этот раз вся элегантность была направлена на него безо всякой иронии, скорее потому, что быть такой непосредственно милой, как только удастся, — это долг ее перед самой собой, а не перед ним, Подарок Кэлвину.

— Спасибо, милая. Тут Харрис позвонил насчет вашей спутницы, и я предложил ему привести ее сюда.

— Это может оказаться весьма непросто.

— Харрис бывает очень убедительным.

Послышался звонок.

— А вот и они. Впусти ее, милая. И скажи Харрису, чтобы подал машину в пять.

Я не увидел Харриса, но Чук потом рассказала мне, что это была такая огромная туша в шоферской форме, что рядом с ним я выглядел бы хилым и сморщенным. Она сказала, он выволок ее из машины, как она вытащила бы котенка из обувной коробки. Позднее я догадался, что долгая пауза и ожидание во время моего звонка наверх объяснялись тем, что Дебре нужно было время, чтобы по другому телефону, возможно по внутреннему, вызвать Харриса на рабочее место.

Чук вошла в комнату, поджав губы от бешенства и потирая руку.

— Трэв, что происходит, черт побери? — требовательно спросила она. — Этот огромный паяц меня покалечил. А ты, маленький толстяк, — я полагаю, ты тут главный вор.

Стеббер заспешил к ней, на лице его было написано глубокое участие. Он обеими руками взял ее за локоть и сказал:

— Моя дорогая девочка, меньше всего на свете мне хотелось, чтобы Харрис ушиб тебя, или рассердил, или напугал, поверь мне. Я просто подумал, что невежливо оставить тебя там, внизу, в машине, на солнцепеке. Но, видя, какое ты выдающееся создание, милая моя, мне вдвойне приятно, что ты здесь. Иди сюда и садись со мной, сюда, на кушетку. Вот так. А теперь — как тебя зовут?

— Но я… Слушайте, я только… Ну… Барбара Джин Мак-Колл.

Можно оценить меру его шарма, если до этого момента я не знал ее имени. Она не сделала ни малейшей попытки выдернуть руку. Она хитро и многозначительно подмигнула:

— Чуки, обычно меня называют Чуки. Иногда — Чук… Я… Я профессиональная танцовщица.

— Чуки, милочка, при твоей грации, энергии и внешности я и представить себе не могу, что ты окажешься кем-нибудь другим. Готов поспорить, ты очень хорошая танцовщица. — Он отпустил ее руку, ободряюще погладил, повернулся, оглянулся через плечо на Дебру и, перегнувшись через спинку кушетки, сказал: — Дебра, милочка, познакомься с Чуки Мак-Колл, а потом приготовь нам всем выпить.

— Здравствуй, дорогая. Я прекрасно делаю дайкири, если кто-нибудь любит.

— Ну конечно. Спасибо, — сказала Чук. Я тоже согласно кивнул.

— Четыре порции — это быстро, — сказала Дебра, а Чук не отрывая глаз следила за ее гибкой грацией, пока за ней не закрылась дверь.

— Приятно посмотреть на это создание, не правда ли? — сказал Стеббер. — И в своем роде очень естественная и неиспорченная. Теперь давайте к делу, мистер Макги. Говоря по телефону, вы назвали имя. Пароль. И показали, что обладаете немалой изобретательностью и ресурсами. Но, разумеется, перед нами встает некоторая проблема. Мы не знаем друг друга. Или друг другу не доверяем. Чем вы занимаетесь?

— Практически вышел в отставку. Иногда помогаю друзьям разрешить их маленькие проблемы. Для этого не нужно иметь офиса. Или лицензии.

— А эта симпатичная молодая женщина помогает вам помогать друзьям?

— Нечто в этом роде. Но когда друга поймали с помощью большого и искусного вранья, это непросто. Старые пройдохи вроде вас действуют безопасно и почти всегда на высоком уровне. Может, вы даже налоги платите со своей добычи. И вы тренируете своих наводчиков и крутых ребят, а потом отправляете на рискованные дела. Я полагаю, вы привыкли жить хорошо, Стеббер, и не хотите никаких провалов или неприятностей. Насколько сильно вы хотите избежать шума? Узнав это, я пойму, с какой силой могу давить.

Я произнес это весьма небрежно.

Он долго смотрел на меня, хотя время бежало быстро.

— Это, конечно, не пустая болтовня, — сказал он. — Совсем не того типа, абсолютно. Вы с этим сталкивались?

— Сам не сталкивался. Но несколько раз подходил близко, помогая своим друзьям.

Чук раздраженно сказала:

— Так что происходит?

Снова появилась Дебра, неся на тиковом с оловом подносе четыре золотистых дайкири. Я сказал:

— Кэл Стеббер ловит людей на приманку. Самые голодные попадаются, их вытягивают на борт и потрошат.

Когда я брал с подноса бокал, Дебра посмотрела укоризненно:

— Нехорошо так говорить. Действительно! Наверное, вы неудачно вложили свои деньги, мистер Макги.

— Дебра, милочка, — сказал Стеббер. — Разве мы перестали ждать своей очереди? — Это было сказано терпеливо и ласково, с почти неподдельной теплотой. Но девушка побледнела, поднос дрогнул, и бокалы чуть-чуть сдвинулись, прежде чем она вновь обрела контроль над собой. Она еле слышно пробормотала свои извинения. В этой команде поддерживалась железная дисциплина.

Сделав вид, будто отпил глоток, я отставил бокал. Дебра послушно и грациозно присела на подлокотник дивана. Твердый орешек. Железный тип. Я решил, что лучше сделать ставку на свои знания о подобных людях. Возможно, лет двадцать назад он и рискнул бы. Но теперь его жизнь покажется ему короче. Не обладай я информацией, которую он хотел получить, меня и на порог не пустили бы. Но теперь он жалел даже об этом. И мог почти с полной уверенностью заявить, что мои шансы выпросить у него хотя бы часть денег Артура практически сведены к нулю. Нужно было внушить ему доверие. Я подумал, что есть одно имя, которое это сделает.

— Кэл, вы знаете Ревущего? — спросил я.

Он выглядел удивленным.

— Боже мой, я уже и думать-то забыл про Бенни. Он все еще жив?

— Да. На пенсии. Живет у своего зятя в Нэшвилле. Телефон зарегистрирован на Т.-В. Нотта. Можете позвонить.

— Вы знакомы?

— Это не то чтобы горячая дружба.

Он извинился и вышел из комнаты. Чук сказала:

— Кто-нибудь может мне объяснить, кто это такой?

— Когда Ревущий был молодым и прытким, давно, скажем, во времена Стэнли Стимера, то начинал в Филадельфии, врезаясь спереди в медленно движущиеся машины. Он вываливался, откатывался в сторону и стонал так, что у вас сердце разрывалось. А его напарник, переодетый полицейским, подбегал и брызгал ему краской, якобы кровью, на лицо, когда наклонялся, вроде бы для того, чтобы на него взглянуть. С этого начал. Говорят, это были шедевры подделки. А еще он был судовым маклером. Держал биржевую контору для нелегальных спекуляций, по телефону деньги выманивал… Все старые мошенники друг друга знают.

Дебра хмыкнула. К ней возвращалось хорошее настроение. Но стоило мне попытаться что-либо выведать, как она делалась молчаливой и глядела, словно забавляясь.

Вернувшись, Стеббер явно сбросил оковы своей презентабельности.

— Этот старый ублюдок говорил весьма неуверенно, Макги. Он вас не любит. В одном из последних дел, которые он провернул, совсем небольшом, вы у него отобрали все. Не успел прикрыть лавочку.

— Для приятеля.

— Он говорит, вы не вызываете полицию. Он говорит… Дебра, милочка, почему бы тебе не пригласить мисс Мак-Колл к себе в комнату и не поболтать по-девичьи?

Чук вопросительно посмотрела на меня, я одобрительно кивнул. Они ушли.

Когда дверь закрылась, Стеббер сказал:

— Бенни говорит, вы бываете хитры. И сказал, что не стоит никого посылать за вами. Сказал, двух славных мальчиков вы заставили пожалеть об этом так, как только можно. И не советовал выслеживать вас по какому-либо направлению. Сказал, что вы, как правило, действуете в одиночку, но если заключаете договор, то соблюдаете его.

— Так что теперь вы желаете узнать из того, что у меня есть и чего я хочу?

— Я понимаю, Вильма не могла вас послать. Она не такая дура, чтобы считать, будто ей удастся договориться снова войти в дело. И она сказала бы вам телефонный пароль. Это просто изменение цифры в соответствии с тем, какой сегодня день недели. В телефоне семь цифр. В неделе семь дней. Когда позвонившего просят повторить номер, он просто прибавляет единичку к той цифре, что соответствует дню недели. Вы должны были сказать семь-один-три-один-восемь-семь-восемь.

— И, сказав это мне, чтобы продемонстрировать доверие, вы, как только сможете, измените пароль.

— Обижаете, мой мальчик.

— А секретарша, что напоила Артура гадостью, от которой он вырубился в «Пикадилли паб»? Это могла быть Дебра, я так полагаю.

— У вас наметанный глаз. Немногим мужчинам удается разглядеть, какой суровой на вид она может сделаться. А как бедняжка Артур?

— Банкрот.

— И должен был им стать, разумеется. Самое последнее по времени предприятие Вильмы. А ваша мисс Мак-Колл? У нее особый интерес к Артуру?

— Можете называть это так.

Он одарил меня сладкой всезнающей улыбкой.

— Странно, не правда ли, что таких живых и бойких влечет к столь смутным, неясным людям. Бедный Артур. Не велика была охота. Как птичку в клетке подстрелить.

— Вам должно быть жалко его, Стеббер. Ведь вы забрали у него все до гроша.

— Вильма всегда так. Ни жалости, ни милосердия. Он был просто еще одним символом того, что ей требуется все время убивать. Снова и снова.

— От этого пахнет половинчатой доморощенной психиатрией, Стеббер. У вас это получается чудесно.

Румянец усилился, потом поблек. Приятно было слегка уколоть его так, как он меньше всего ожидал.

— Но мы не продвигаемся вперед, Макги. Нам нужна обоюдная информация. А волшебным словом служит Вильма.

— Для главного действующего лица в такой большой операции, которым, похоже, являетесь вы сами, вы собрали чертовски непрочную компанию. Крейн, Уаттс, Бун Уаксвелл — это слабые звенья.

— Знаю. А также Рай Джефферсон, попечитель. Слабые и непредсказуемые. Но это было… в порыве сентиментальности. И я не успевал устроить все более надежно. Гарри не мог терять времени. Мистер Гизик. Он умер полтора месяца назад в Новом Орлеане после операции на сердце, земля ему пухом. А это предприятие было… вполне законным, и я пошел на риск, работая со слабыми людьми. Но я заплатил им столько, сколько они заслужили. Полагаю, ваше здесь присутствие — это один из штрафов за безалаберную организацию. Но хочу вас заверить, Трэвис Макги, безалаберность кончается здесь, у входа в главные ворота.

— Мне кажется, есть еще один штраф.

— Да?

— Я думаю, что Вильма мертва.

Для него это был тяжелый удар. Он спрятался за той маской, что надевают только в тюрьме или на военной службе. Лицо ничего не выражает и ни о чем не спрашивает. Он медленно встал, прошел до окна и обратно.

— Я тоже об этом подумывал, — сказал он. — Но не совсем в это верю. Давайте скажем так. Мы были с ней вместе пятнадцать лет. И это не просто эмоциональная горечь от потери. Это конец… эффективного делового сотрудничества.

— Пятнадцать лет!

— Когда мы ее нашли, ей было девятнадцать. В то время у меня был надежный партнер. Качок. Я тогда разыгрывал более опасные активные пьески. В Южной Калифорнии. Она сидела в кинотеатре, там, где со зрителей собирают деньги. В маленьком платьице, свитерочке и передничке. Стрижка, как у Алисы в Стране Чудес, личико отмыто дочиста. Говорит слегка шепелявя, под мышкой кукла, за маленькой щечкой жевательная резинка. Она сходила за одиннадцатилетнюю. На такого рода штучки всегда высокий спрос. Но им не удавалось удержать ее под контролем. Она все своим масштабом мерила. Жадная, безрассудная и безжалостная. Мы ее вырвали у них из лап. Она стала подчиняться дисциплине, поняв, что мы на этот счет не больно мягкотелые. Подправили ее дикцию, почистили словарь. Одели по последней моде, подкрасили и стали работать в отелях и салонах высокого класса. У нее был наметанный глаз на клиентов. После игр и веселья наше — всех троих — появление при дневном свете дома или в кабинете у клиента сбрасывало его с небес на землю. Вильма в роли испуганной плачущей четырнадцатилетней девочки, утверждающей, что действительно любит этого перепуганного насмерть клоуна, мой качок в роли ее готового на убийство отца, а я — в роли судебного исполнителя по делам о несовершеннолетних с ее поддельной метрикой в руках. Единственный выход, на который мы в конце концов соглашались, — это поместить ее года на два или больше в какую-нибудь закрытую частную школу за его счет, а плата определялась в зависимости от того, какими средствами он обладал, по нашим предварительным оценкам. Если хотите увидеть настоящий, неподдельный ужас, то посмотрели бы на их лица, когда мы ломали эту комедию. А когда, освободившись, приходили домой, то, Боже мой, как она смеялась! Кровь стыла в жилах от такого хохота. И она быстро обучалась. Моментально усваивала. Много читала, много запоминала. И много врала о себе. Мне кажется, что даже сама начинала верить в большую часть этих выдумок.

Он молча опустился на кушетку, почти не замечая меня. Маленький усталый вор, переодетый для костюмированного вечера.

— Я бросил заниматься грубой работой. Она стала партнером. Уезжала одна в круиз, заманивала их, привозила обратно, чтобы все устроить, обчистить и развестись. Она была менее милосердной, чем если бы отравляла их. Безжалостность может быть призванием. И вера в собственную ложь. Было у нее еще одно призвание. Она никогда не получала ни малейшего сексуального удовлетворения от клиентов. Закончив дело, непременно находила какого-нибудь мощного жеребца, как правило равнодушного, грубого, грязного и потенциально опасного. Но никогда не выпускала из рук кнута. Могла его вконец заездить, но когда была готова к поискам новой жертвы, покидала его.

Он вздохнул, откинулся назад и якобы разволновался, демонстрируя всю широту актерского искусства, нацеленного лично на меня, как дальний свет в автомобилях.

— Макги, я что, один буду говорить?

— Я думаю, у нее была при себе вся ее доля наличными. И ее убили через несколько дней после того, как она покинула мотель в Неаполе, пока Артур путешествовал на автобусах. Кажется, убивший ее партнер истратил по меньшей мере двадцать пять тысяч. Машины, лодка, ружья, игрушки… Я помогаю своему другу Артуру. Если б я смог найти хороший способ получить деньги обратно с вас, непременно попытался бы. Я сбрасываю со счета издержки, а от остального забираю половину. Однако встреча с ее приятелем может быть чревата массой непристойных сюрпризов, и если б я знал, сколько у нее при себе было, то мог бы прикинуть, стоит ли рисковать.

— А если я назову вам цифру?

— Тогда придется прикинуть, стоит ли вам говорить, кто и когда. А если вы солжете? Предположим, у нее с собой было всего двадцать пять штук. А вы мне скажете — сто. И я полезу в пекло. Возможно, сгину там и больше никогда сюда не вернусь с какими-нибудь остроумными идеями на ваш счет. Или, скажем, выведу ее приятеля из игры, что вас вполне устроит. Он ведь славно обошелся со всеми вашими с Вильмой планами на будущее. Или, предположим, у нее с собой было сто, а вы мне скажете, что двадцать пять. Я вам сообщу, кто и где, а вы отправите за ними качка.

Он взвесил все в уме.

— Железный мужчина! Я понимаю вашу точку зрения. И не вижу никакой возможности убедить вас поверить мне на слово, что самая последняя вещь, которую я сделаю, — это отправлюсь за похищенной добычей или пошлю за ней кого-нибудь. Риск меня теперь тревожит, Трэвис Макги. Мне слишком высоко падать и есть что терять. Можете навести кое-какие справки. Мне принадлежат двадцать процентов «Корпорации развития западной гаврани». И еще кое-что и там и тут. Мускулы редко сочетаются с умом. Вы, похоже, выдающееся исключение из этого правила. Кого-нибудь убивают, а качок оказывается вовлеченным в расследование в качестве свидетеля, и посредник, услугами которого я воспользуюсь, меня выдаст. Нет уж, спасибо. Кроме того, мы с Деброй ведем сейчас переговоры о сумме не меньшей, чем те деньги, что внес Артур. Путем фальсифицирования записей, подкупа младших должностных лиц, внесения некоторых аккуратных изменений в старые групповые фотографии, школьные и церковные. И при помощи коричневых контактных линз, совсем небольших изменений в прическе и цвете кожи мы придали Дебре полное сходство с одной мулаткой, довольно бледнолицей девушкой, действительно исчезнувшей в четырнадцать лет. Это забавное расследование как громом поразило ее юного мужа, прожившего с ней четыре месяца, но еще более сильным шоком явилось для ее состоятельного свекра, бывшего губернатором одного из южных штатов, сторонника сегрегации до дрожи в руках, человека с большими политическими амбициями. А положительный анализ на беременность, также поддельный, доведет дело до кульминации. Самое дорогое решение — это развод, аборт и полное молчание. Была, конечно, некая вероятность, что они захотят решить эту проблему, убив ее. Но Дебра не из трусливых. Действительно, она слишком часто рискует. Из очень хорошей семьи. Когда я с ней встретился, она искала опасности. Прыгала с парашютом, мчалась на предельной скорости на маленьких яхтах и в автомобилях, ныряла в одиночестве на большую глубину, охотилась с пистолетом на бизона. Она невероятно сильна и проворна. Теперь, в конце концов, она нашла нечто такое, что ее удовлетворяет. Охоту. В сочетании с постоянной и весьма реальной опасностью не угодить мне.

Макги, все, что я могу сделать, — это попросить поверить моей версии о том, что произошло. На счету синдиката в банке оставалось сто тридцать пять тысяч. Я заранее устроил все так, чтобы можно было получить деньги наличными. Во Флориде, где часто пользуются наличными при продаже земельных владений, это не составило большого труда. В тот день, когда Артур отправился на встречу со мной, мой шофер Харрис отвез меня в Неаполь. В полдень я закрыл счет, оставил себе пять тысяч на непредвиденные расходы, а остальное отнес в комнатку скверного мотеля и передал Вильме. Она уже почти закончила паковать вещи. Мы устроили все таким образом, чтобы она могла уехать со мной на машине в Тампу и успеть на самолет в Нассау. Ее билет был у меня. Эти деньги представляли наш общий куш. Я дал ей подготовленную депозитную квитанцию на свое имя. Банки на Багамах приятны тем, что никогда не разглашают информацию о счетах, пока вкладчик не появится собственной персоной и не подпишет специальное разрешение. Она сказала, что устроила все по-другому, что кто-то отвезет ее в Майами и она полетит уже оттуда. Я не возражал.

— И дали ей улететь со всеми этими деньгами?

— Она любила деньги. А без меня потратила бы гораздо меньше. Мы были вместе пятнадцать лет. Перевезти наличные на острова нетрудно. А она была крутой и неглупой. И не собиралась выходить на пенсию.

— Так что, как я уже говорил раньше, вы, по-видимому, завышаете цифру.

Он позвал Дебру. Я не дал им никакой возможности обменяться сигналами, заставив смотреть на меня. Повернувшись к нему стройной спинкой, она подтвердила все детали и сумму, не задала ни одного вопроса и, когда он велел ей уйти, вышла, не произнеся ни слова.

Я мог забирать Чук и уходить. Но опасался, не попытается ли он что-нибудь предпринять. Существовало взятое им на себя обязательство. И если он в самом деле попытается отправиться за тем, что осталось у Бу, это может отвлечь внимание Уаксвелла, чем мне и удастся воспользоваться.

— Из мотеля ее забрал Бу Уаксвелл. Артур отправился домой к Уаксвеллу в Гудланд и обнаружил ее там. Бу жестоко избил его. Первым делом я потряс Крейна Уаттса. И использовал его имя, чтобы развязать язык Уаксвеллу. Наплел ему, будто Артур явился к Уаттсу и рассказал ему, что видел Вильму и Уаксвелла. Я сказал, что пытаюсь организовать операцию, похожую на ту, в которой обчистили Артура, и ищу женщину. Он с широко открытыми глазами утверждал, что это была маленькая официанточка из Майами. Но Артур помнил, что у Вильмы на руке были часики, про которые он думал, будто она продала их. Он бы не изобрел этого. И конечно, у Бу полно новых игрушек.

Стеббер медленно кивнул.

— Обычный для нее тип. Наверное, только чуть поумнее. Когда она заканчивала их укрощать, на этом для нее все и кончалось. Пока плели сети, я старался не подпускать его к дому. Его трудно держать под контролем. Да, конечно, это похоже на правду. Она не стала бы размахивать перед ним деньгами. Он их учуял.

Дебра постучала в дверь и вошла с синим переносным телефонным аппаратом.

— Крейн Уаттс, — сказала она. — Будешь говорить тут, милый? Или вообще не отвечать?

— Пожалуйста.

Она грациозно нагнулась, включила аппарат в розетку, поднесла ему и выплыла из комнаты.

Он с жаром, громогласно воскликнул:

— Как приятно слышать тебя, Крейн, мальчик мой!.. Давай с самого начала. Помедленнее, мальчик… Да… Понимаю… Пожалуйста, не надо предположений. — Сосредоточься на фактах.

Уаттс говорил долго, Стеббер не перебивал. Мне он скорчил унылую гримасу. Наконец сказал.

— Ну, хватит. Ну-ка, успокойся. Никакой человек ни по имени Макги, ни как-либо по-другому не пытался со мной связаться по этому вопросу. Почему ты считаешь, что в рамках официального расследования? Как адвокат, ты должен понимать, дело было абсолютно законным. Этот Макги, видать, какой-нибудь вольный стрелок, прослышавший о том, что Артур потерял много денег в какой-то дурацкой инвестиции, и пытающийся вытрясти немного из этих средств. И Уаксвеллу тоже скажи, что ни одному из вас не следует так волноваться. Пожалуйста, не звони мне больше. Я тебя нанимал для вполне легальной работы. Она закончена. Так же, как и наши отношения.

Он еще немного послушал и сказал:

— Ничто меня не волнует так мало, как твоя карьера, Уаттс. Пожалуйста, впредь не дергай меня.

Пока он клал трубку, до меня доносилось слабое жужжание возбужденного голоса Крейна в трубке. Нахмурившись, Стеббер сказал:

— Очень странно для Уаксвелла так жаждать получить от Уаттса мой номер. Тот говорит, что дал ему только номер, не сказав пароля. Словно ожидает поздравлений по этому поводу. Мне кажется, если ваша догадка верна, я буду последним, кого…

Изменив тон и тембр голоса, я сказал:

— Старина Бу вызовет зуд у адвокатишки.

Это и поразило и позабавило его в полном соответствии с моими предположениями. Терпение и хороший магнитофон кому угодно позволяют как следует подделать голос.

— Может быть, мы когда-нибудь разработаем какой-нибудь проект для обоюдной выгоды, — сказал он.

— Один могу предложить прямо сейчас. Отвлеките Уаксвелла, вызвав его сюда на целый день, а я вышлю вам десять процентов всего, что сумею отыскать.

— Нет уж, благодарю покорно. Я не уверен, что этот человек вполне нормален. И он действует по настроению. Я не стану так рисковать. Выманите его на женщину, Макги. Эта девочка Мак-Колл может его занять надолго.

— Скажем так, что она труслива, Стеббер. Одолжите мне Дебру на тех же условиях. Десять процентов.

— Я бы и думать об этом не стал, если бы не одно… — Он вдруг запнулся. Его ясный взор стал более неприличен, чем любое подмигивание или косой взгляд. — Если вы вернете ее через три дня. И… если вы оставите мисс Чуки здесь, со мной. В качестве гарантии доброй воли.

— Как были оформлены деньги?

— Новые сотенные в обертках Федерального банка. Тринадцать пачек стодолларовых купюр. Наверно, маловато, чтобы наполнить обычного размера коробку из-под обуви. Но вы не ответили на мой вопрос относительно мисс… Чуки.

— Вы предоставили мне выбор, и я, подумав, решил, что она сможет подцепить Бу Уаксвелла.

— Милый мальчик, а почему не предоставить выбор ей? Вы найдете, что Дебра может составить прекрасную компанию. И я могу заверить вас, что мало кто из мужчин произвел на нее такое сильное впечатление, как вы. А когда получите обратно мисс Чуки Мак-Колл, увидите, что она будет жаждать послушания, а вовсе не раздора. Дисциплина действительно эффективна, Макги, она оставляет всю прелесть нетронутой, а душу — в своем роде чуть более деликатной и благородной. Это более чем импонирующее и полезное беспокойство.

— Решать за мисс Мак-Колл? Нет, спасибо.

— Может, когда-нибудь… — сказал он. Потом отошел и позвал девушек. Они неторопливо вошли в большую комнату, и я заметил на лице у Чук странное выражение, а Дебра выглядела тайно позабавившейся.

Они оба проводили нас до лифта — само очарование и заверения в дружбе, убеждающие в том, что мы премилые люди, просто заглянувшие на рюмочку. Перед тем как дверь лифта закрылась, мой взор в последний раз запечатлел их прелестные улыбки, улыбки элегантной пары с прекрасными манерами и хорошим вкусом. И злобной, словно коралловые змеи.

Чук погрузилась в молчание и взорвалась не раньше, чем мы отъехали на километр:

— Девичья болтовня! Девичья болтовня! Ты знаешь, что эта сука костлявая вытворяла? Она пыталась завербовать меня. Как проклятый поставщик рекрутов во флот. Посмотришь мир. Изучишь торговлю. Выйдешь на пенсию в цветущем возрасте.

— Завербовать тебя в качестве кого?

— Она не произнесла это прямо. Изучала меня, как кусок вырезки, и сказала, что первосортная. Так жалко, что я растрачиваю себя на такой тяжелой работе за такие маленькие деньги. Черт побери, я зарабатываю хорошие деньги. Мужчины, говорила она, нужный тип мужчин, могут здорово раскошелиться, заинтригованные такой крупной темноволосой, сильной на вид девушкой, как я. И этот человек, Трэв. Он заставил почувствовать себя слабой, юной и глупой и внушил мне беспокойство, желание понравиться ему. Вначале. Но в конце я подумала о том, как хорошо было бы раздавить его, как жука. Они напугали меня, Трэв. В этом смысле я, кажется, не пугалась с тех пор, как была ребенком, и моя бабушка так накачала меня рассказами о белых рабынях, что я, завидев двух мужчин на углу, переходила на другую сторону улицы, чтобы они не смогли уколоть меня шприцем и продать арабам. Трэв, если нам придется что-либо делать вместе с этими людьми, может случиться что-то действительно ужасное. Боже мой, Трэв, ты бы видел, какая у нее одежда! Меха, и оригинальные вещи из домов моделей, и девять ящиков белья, и стеллаж обуви. Клянусь Богом, там по меньшей мере сто пар обуви. И все это время она будто внутренне посмеивалась надо мной, словно я дурочка какая-то, совсем раздетая. Что же произошло, Трэв?

— Короче говоря, он подтвердил догадку о том, что Уаксвелл убил ее. У Вильмы с собой была ее и Стеббера доля денег Артура. Она должна была положить его часть на счет в банке Нассау. Сто тридцать тысяч долларов. Я думаю, он уже отхватил себе жирный кусок от остального. Всем другим заплатили. Но он списал и ее и деньги. Он так говорит. Может, я поверю ему. Не знаю. Стеббер может послать туда кого-нибудь. Мы это так и разыграем.

— Сто тридцать тысяч! — воскликнула она.

— Минус то, что просадил старина Бу. По грубым подсчетам, осталось где-то восемьдесят пять — девяносто тысяч.

— Но это же хорошо, правда? Разве это не лучшее из того, что ты мог ожидать?

— Когда я положу лапу на любую часть этой суммы, Чук, то это будет лучшее из того, что я мог ожидать. Но пока я этого еще не сделал.