Когда я ранним воскресным утром вышел в молочном тумане в проход, пролив был спокойным. Оглянувшись, увидел, как «Флэш» становится все меньше и меньше, сливаясь с берегом и расплываясь в тумане. Ее форма не особенно хороша. Она суровая дама и передвигается вперевалку. Но в некоторых особо праздничных случаях… Например, бережно храню воспоминание об одной поездке, предпринятой на досуге для участия в грандиозной пьянке по случаю дня рождения моего старого друга у него дома на Фернандина-Бич. На третье утро я наткнулся на маленькую коричневую девушку, загоравшую в шезлонге в очаровательном крохотном купальнике, красившую ногти на ногах и невероятно четко насвистывающую серию повторяющихся музыкальных фраз, в которых я узнал импровизацию Буби Брафра. У нее была потрясающая фигурка и восхитительно безобразная мордашка, и раньше я ее никогда в жизни не видел. Она подняла голову, взглянула на меня дерзко-вопросительно и поинтересовалась, кто хозяин этой хорошенькой яхточки, потому что она только что решила ее купить.

И опять у меня на борту толпа. Толпа из двоих людей. И я велел Чук проинструктировать Артура, когда он выйдет из душа.

Свернув на юг, я прошел с километр вдоль берега, наблюдая, как день становится ярче и туман исчезает. У меня снова были снаряжение и одежда рыболова, и я едва не стал им, увидав, как вспенилась белым вода впереди и дальше, к берегу, а надо мной вьются птицы. Я подплыл поближе и выключил двигатель в той точке, где можно развернуть лодку на внешнюю кромку движущегося пятна. Вглядываясь в зеленую воду, рассмотрел в нескольких метрах ниже ее поверхности целый отряд крупных бонито, поспешно удирающих обратно в расставленные сети. «Подросток» бонито, судя по размерам, с учетом искажения их водой и быстротечности наблюдения, тянет примерно на два с половиной килограмма. Накинувшись на наживку, рыбки в момент разорвали бы мои легкие спиннинги. Эту игривую рыбку из Мексиканского залива недооценивают. При легких снастях двухсполовинойкилограммовая бонито так же сильна и проворна, как восьмикилограммовая королевская макрель. И все они проделывают одно и то же. Вытягиваешь с огромным усилием, подводишь к лодке, а они кидают на вас один взгляд выпученных глазок, разворачиваются на крючке и бросаются наутек, все клеточки тела — словно единый мускул. И так мчатся, пока не умрут в воде на крючке. Плохая рыбаку награда при таком упорстве любого живого существа, особенно когда мясо черное, с кровью, жирное и слишком пахучее, чтобы быть съедобным.

Единственный способ поймать бонито живьем — это взять достаточно прочную снасть, чтобы подтащить его к лодке до того, как он сам себя убьет.

Продолжая плыть на юг мимо Биг-Марко-Пасс, я надел темные очки, дабы защитить глаза от усиливающегося солнечного сияния. В коже у меня пигмента достаточно, но в радужной оболочке маловато. Светлые глаза — это большое неудобство в тропиках. Я проехал мимо того места, где когда-то стоял Коппьер-Сити, потом обогнул Каксамбас. Бульдозеры работали даже в воскресное утро — оранжевые пчелы, строящие дорогие соты на высотах южных земель Иммокали, вздымающихся на пятнадцать — восемнадцать метров над уровнем моря. Сверившись с картой, я обогнул отмеченные острова и увидел вдали тихую суету Гудланда, дома, трейлеры, коттеджи, лачуги, разбросанные безо всякого плана вдоль защищенного дамбой берега за узкой полосой темного песчаного пляжа, скал и утесов.

Я снизил скорость и вырулил к шаткой заправочной пристани. За ней помещался стихийно возникший лодочный дворик, где было разбросано столько обломков старых корпусов, что казалось, люди провели здесь годы, пытаясь построить лодку методом проб и ошибок, но до сих пор не преуспели в этом.

Я привязал лодку. Насосы были заперты. Старый грубоватого вида субъект сидел и штопал сеть узловатыми, как корни ризофора, руками.

— Что хорошего? — спросил он.

— Все, что я видел, — это стайка бонито. Не стал с ними связываться.

Он поглядел на небо, сплюнул.

— Сейчас уже особого лова почти до самого заката не будет. Сюда, прямо под эту пристань, вчера ночью заплыл огромный робало. Бил хвостом, как человек в ладоши. Джо Брадли поймал тут одного такого, на восемь килограммов потянул.

— Хорош…

— Знали бы вы, как здесь в прежние времена бывало. Заправиться хотите? У Стеккера по воскресеньям до десяти не открывают.

— Мне сказали, я могу отыскать тут одного человека. С моими вещами, если я их прямо тут оставлю, ничего не случится?

— Конечно. А кого вы ищете?

— Человека по имени Уаксвелл.

Он заворчал, затянул узел потуже и снова сплюнул.

— Да тут Уаксвеллов везде поразбросано, отсюда и до самого Форт-Майл-Бенд. И в Эверглейдз-Сити есть Уаксвеллы, и в Копланде, и в Эчопи. И, насколько мне известно, парочка там, повыше, в стороне Ла-Белль. Когда они плодятся, младенцы всегда мальчишки, а плодятся они часто.

— Бу Уаксвелл?

Его широкая ухмылка открывала больше десен, нежели зубов.

— Тогда это тот Уаксвелл, что из Гудланда. И он, может, у себя, что не очень вероятно в воскресное утро. А если он у себя, то, весьма вероятно, у него гостит дамочка. И если она не там и он один, все равно в это время суток может разозлиться на любого, кому его вздумается навестить. Хотя, если подумать, на свете нет ничего, что не привело бы его в ярость, будь это одно время суток или другое.

— Не важно, я себя не дам в обиду.

— При ваших-то размерах, похоже, и удастся его чуть поохладить. Но будьте осторожны в одном, не то ваш рост ни хрена вам не поможет. Он ведь вот что делает. Выходит улыбающийся, сладкий, ну ровно пирог. Подходит достаточно близко и сбивает человека с ног, а потом уже вовсю молотит лежащего. Несколько раз он это так здорово проделывал, что приходилось уезжать в Парк, пока тут все не уляжется. А раза два все уже считали, что мы избавились от него на несколько лет, но окружной суд ни разу больше девяноста дней ему не давал. Он по четырем округам колесит в этой роскошной машине, что у него сейчас, но здесь, у нас, живет сам по себе, и всех это прекрасно устраивает.

— Я вам очень благодарен. Как мне отыскать его?

— Идите до вершины и спуститесь до самого конца, туда, где дорога загибается, чтобы повернуть обратно и сделать петлю. Там от поворота отходят две грязные дороги. Его — та, что дальше от берега. И идти к нему оттуда километра полтора, все вместе — километра три. Единственный дом на дороге.

Я не увидел коттеджа, пока не прошел последнего изгиба дороги, а потом он показался между деревьями метрах в пятидесяти. Когда-то был желтым с белой отделкой, но теперь большая его часть посерела от непогоды, доски перекосились и разошлись. Крыша, покрытая гонтом, тоже покосилась, двор зарос. Но над всем этим ярко сверкала блестящая телевизионная антенна, вытянувшаяся в голубое небо. На верхушке сидел с трудом балансировавший пересмешник, выводя мелодичные трели. Большой «лендровер», новенький, но весь покрытый сухой грязью, стоял сбоку под навесом.

На тяжелом специальном лодочном трейлере возвышалась привязанная к нему огромная красивая моторная лодка. Под углом к трейлеру и почти напротив ступенек осевшего крыльца был припаркован белый «линкольн-континенталь» с четырьмя дверьми. Открытый, последняя модель, но пыльный, с помятым сзади крылом и выбитыми задними фарами. Вокруг валялась такая коллекция железа, будто великовозрастное дитя устроило себе счастливое Рождество. Чем ближе я подходил, тем больше видел признаков запущенности. Приблизившись, заглянул в скиф. Он был дополнительно оснащен, включая одну из лучших моделей береговых радиопередатчиков. Но птицы по-королевски покрыли круглыми пятнами голубой пластик сидений, а грязной дождевой воды в нем скопилось столько, что она закрыла днище и виднелась над досками настила.

Я и не представлял себе, что Бу Уаксвелл может располагать такими большими кредитами. По моим оценкам, игрушек во дворе набралось по меньшей мере на двадцать пять тысяч долларов. И в доме, видимо, еще больше. Дети, у которых много игрушек, забывают о них.

Вскрикивал пересмешник и гудели насекомые, нарушая утреннюю тишину. И я нарушил ее, встав в десяти метрах от парадной двери и проорав оттуда:

— Уаксвелл! Эй! Бу Уаксвелл!

Через несколько минут я услышал внутри грохот и увидел смуглое лицо в грязном окошке. Потом дверь открылась, и на крыльцо вышел мужчина в грязных штанах цвета хаки, босой, голый до пояса. Черные густые курчавые волосы, черная подушка шерсти на груди. Голубые глаза, желтоватое лицо. Татуировка. Все как и описал Артур. Но описание Артура не передавало главной сущности этого человека. Возможно потому, что Артур просто не знал, как это назвать. На плечах Уаксвелла выпирали бугры мощных мускулов, но талия располнела и уже начала приобретать мягкость. Его поза, повадки, выражение лица имели тот упрямый вид, что присущ забавной театральной смеси иронии и жестокости. Богарт, Гейбл, Флинн…[18] У них был тот же аромат, та же потрепанная праздная грубая животная чувственность, безмерность плоти. Женщины, чувствуя, что он за тип, и понимая, как небрежно их используют, все равно принимают таких и соглашаются быть с ними лишь по той простой причине, что не в состоянии ни дать точного определения своему ответному чувству, ни противостоять его напору.

Он держал автомат так, как другой держал бы пистолет, направив ствол в доски крыльца в метре от своих босых ног.

— Какого черта тебе тут потребовалось, сволочь?

— Да вот поговорить с тобой хочу, Уаксвелл.

— Теперь годится? — Он слегка приподнял ствол. — Проваливай с моего участка, а не то я твои ноги прострелю, а самого тебя в клочья разнесу.

Не успел я что-либо сказать, дабы привлечь его внимание, как дело зашло слишком далеко. Рисковать следует не раздумывая долго. Я знал, что он может проверить. Но почему-то не мог себе представить, чтобы Уаксвелл был особо близок с адвокатом. Или доверял ему. Или вообще кому-либо доверял.

— Крейн Уаттс сказал, Бу, что, может, ты поможешь сварганить одно дельце.

Он уставился на меня со слабым наигранным удивлением:

— Это че, адвокат, что ли, тот, парень из Неаполя?

— Ой, да брось ты, Бога ради! Я тут кое-что провернуть затеял, так, может, и для тебя местечко найдется, как и в прошлый раз. Такая же помощь нужна. Сам понимаешь. Мы можем использовать тебя и, думаю, ту же женщину. Уаттс говорил, тебе должно быть известно, как связаться с Вильмой.

Искреннее недоумение.

— Может, тебе какой другой Уаксвелл нужен? Что-то я тебя, налетчик, не знаю. Стой где стоишь, а я сейчас выйду, и мы немного поговорим.

Он вошел в дом. Я слышал, как он с кем-то беседовал. Потом до меня донесся ответивший ему тихий женский голос. Он вернулся улыбаясь, застегивая на ходу рубашку, в ботинках и ковбойской соломенной шляпе на курчавой голове. Он действительно весело улыбался и, подойдя почти вплотную, протянул мне руку. Едва коснувшись ее, я заметил первый проблеск того, о чем меня предупредил старик, и отпрыгнул в сторону. Неожиданно его тяжеленный правый башмак взлетел вверх, как девичьи ножки в кабаре, и, когда он оказался в верхней точке, я врезал ему сверху в горло левой рукой, повалив на спину. С глухим шумом затрещали кости.

Он уставился на меня снизу вверх в невиннейшем удивлении, а потом рассмеялся. Это был заразительный, радостный и довольный хохот.

— Ну, парень, ну, парень, — выдыхал он, — да ты груб и скор, как кишка аллигатора. Преподал старому Бу урок в воскресной школе! — Он начал подниматься, и лицо его задергалось. Бу застонал. — Чтоб тебя разорвало когда-нибудь! Помоги мне встать.

Он протянул мне руку. Я взялся за нее. Он ударил меня каблуками в живот и еще врезал из-за головы, а у меня хватило ума не держаться за него, позволяя вбить себя в землю. Я бросился на землю, откатился, потом еще и еще, но его каблуки все равно рыхлили почву в сантиметре от моего уха, пока я не залез под трейлер со скифом. Но не успел я вытянуться там у дальней стороны, как он налетел на меня, обогнув его с кормы. Этот убийственный мужик был по-кошачьи проворен. Выволок меня из-под корпуса и, ввинчивая каблуки в землю, принялся вбивать в тело крючья каждым ударом кулаков так быстро, как только мог. Когда это делают, лучше всего постараться выйти из игры. Гораздо лучше, чем проявлять смелость и ловить руку. Мои попытки защититься придали ему уверенности в себе. Когда нужно, я не произвожу особого впечатления. Этакий мягкотелый и долговязый верзила, неуклюжий, с торчащими локтями. Но левое плечо повернуто, надежно защищая челюсти, а правая рука достаточно высоко поднята. Лучший способ уловить ритм — это несосредоточенным взглядом следить за животом противника. Тогда можно откатываться и отскакивать, не упуская его из виду, будучи готовым подставить вместо мягкого бедра острое колено. Он затрясся под ударами моих рук, локтей, плеч, а то, что я припал к земле, поставило меня в выгодное положение. Он получил хороший пинок под ребра и еще один около виска, такой, от которого звенит в ушах. Каждый удар он сопровождал тяжелым и резким хрипом, и в конце концов, когда они стали сыпаться все тише и тише, до него постепенно дошло, что большого урона он мне не наносит. Поэтому попытался немного изменить стиль, перейдя от драки в подворотне к сражению в клубе. Чуть отступив и берясь за неотработанные приемы, старался врезать мне наискось правым кулаком. Но я вырубил его, продемонстрировав кое-что из своих уличных драк. Квинсберри в сочетании с методами Тразиано — это всегда малоприятно для косточек суставов. Оттого-то телевизионные гладиаторы и вызывают такое веселье. Всего один такой яростный удар в челюсть заставляет героя зажать свою разбитую руку между коленями, тихо поскуливая от боли. Так что, припадая к земле, полуобернувшись, я чуть подался вниз, чтобы он подумал, будто теснит меня. Это побудило его возобновить удары. Я же с силой наступил ему на ногу и, сцепив руки, врезал снизу в челюсть правым локтем. И, продолжая то же движение, разжимая руки, развернулся к нему, залепив тыльной стороной ладони в переносицу. Неожиданные удары, наносимые быстрой очередью в неожиданные места, деморализуют человека, вызывая у него ощущение, словно он угодил в пилораму. Я вмазал ему в горловую впадину, с размаху влепил доморощенным приемом в ухо, глубоко врезал под пряжку ремня — единственное традиционное место в этой краткой последовательности. И когда он согнулся, схватил его руку за запястье, заломил назад, между лопаток, и протащил его два шага вперед, головой в лодку. Он врезался в борт с напоминающим тамтам звуком, обмяк, сделал инстинктивное движение, выпрямился, снова обмяк и остался лежать у трейлера, бессильно прижавшись щекой к земле у самого колеса.

Пока я ощупывал особо чувствительные места, оценивая повреждения и чувствуя себя приятно расслабленным, проворным и в нужной форме, на крыльце послышался стук высоких каблуков. Повернувшись, я увидел девушку, бросившую белый джемпер и большую белую сумку на верхнюю ступеньку и пересекавшую вытоптанный дворик, покачивающуюся на высоких каблуках выпачканных белых туфелек. На ней были прозрачная бледно-желтая блузка, сквозь которую просвечивал лифчик, и обтягивающая зеленая юбка очень яркого и неприятного оттенка. Она выглядела как один из рекрутов той компании в аптеке. Лет пятнадцати, я думаю. Наверняка не старше шестнадцати. Еще округлая от детского жирка. Широкие мягкие бедра, начинающая тяжелеть грудь, маленький толстый выступ над тугой в талии юбкой. Круглое, тестообразное, по-детски симпатичное личико. Маленькие, пухлые, только что подкрашенные губки. Подойдя, она спокойно взглянула на Уаксвелла, не переставая водить по своим льняным волосам ярко-красной расческой, свободной рукой придерживая пряди. Остановившись рядом со мной, посмотрела на него. Ее детская кожа была так чудесна, что даже с близкого расстояния при утреннем освещении я не замечал ни пор, ни морщинок. Когда она проводила расческой по прямым, блестящим, светлым волосам, до меня доносился слабый треск.

— Сделайте мне одолжение, убейте его, — сказала она тоненьким детским голоском.

— Вот он, перед вами. Можете прикончить.

Продолжая расчесываться, обходя трейлер с другой стороны, она посмотрела на меня и покачала головой. Я ожидал, что девичьи глаза окажутся столь же уязвимыми, как и все остальное в ней. Но эти газельи глаза были старыми и холодными, и слабое усилие памяти пробудило во мне воспоминание о глазах мальчиков Льюзана, глазах, не меняющихся от попрошайничества, жалоб и голодных улыбок, которыми они встречали американских солдат.

— Можно было бы сделать это прямо сейчас, — сказала она. — Или кто другой сделает. Это единственный для меня способ перестать приходить сюда. Ха! У него с моим папой всего три месяца разница. Но Уаксвеллов не убивают. Здесь с этим иначе.

Бу Уаксвелл зарычал и медленно перевалился в сидячее положение, опустив голову между коленями и аккуратно придерживая ладонями затылок. Он поглядывал сквозь ресницы, которых я раньше не заметил. Черные, густые, по-девичьи длинные.

— Слушай, я собираюсь уходить, слышишь? — сказала девушка.

— Значит, уходи, Синди.

Она поглядела на него, пожала плечами и направилась обратно к своей сумке и кофточке. На полпути остановилась и крикнула мне:

— Мистер! Он будет все время думать, как бы врезать вам в тот момент, когда вы меньше всего ожидаете.

— Не собираюсь я этого парня обрабатывать. Ступай домой, девочка, — сказал он.

Уаксвелл обхватил колени и прислонился к борту. Покачав головой, сунул палец в ухо и поковырял там.

— Я из-за тебя оглох на эту сторону. Словно водопад внутри. И голос хрипит. Дзюдо, что ли?

— Курс заочного обучения в обезьяньем питомнике, Бу.

Синди со скрипом открыла дверь гаража, вошла внутрь и выкатила красно-белый мотороллер «веспа». Поставила его на тормоз, положила сумку и джемпер в ящик на багажнике, вытащила белый шарф и тщательно замотала волосы. В нашу сторону не смотрела. Сняла белые туфли и убрала их в соответствующее отделение. Потом нажала на стартер, задрала юбку, обнажив толстые белые ноги, оттолкнулась и скользнула на сиденье, подавшись вперед. Слегка покачиваясь, постепенно выпрямилась. Мотороллер чихнул, и она укатила по залитой солнечным светом дороге. Дым выхлопа повисел немного в воздухе и растаял.

— Она немного молода для тебя. Не так ли?

— Говорят, подросла — созрела. Бабки на этот мотороллер одолжил я. Синди — моя соседочка на этот год. Соседочка — это когда ломает чего-нибудь получше искать. Живет тут рядом, в конце Марко-Виллидж. Ничего не стоит заскочить в эту старую дыру и дать длинный автомобильный гудок, потом короткий, потом опять длинный. И не успею в этот дом зайти и усесться, как уже слышу, мотороллер жужжит там в ночи, как трутень. Она говорит, в жизни больше не придет, когда я ее вызываю, но каждый раз вся в мыле и пене появляется, словно всю дорогу бежала, а не ехала.

— А почему родители ее не остановят?

Он заговорщически усмехнулся и сильно подмигнул:

— Да лет десять назад побеседовали мы тут с папашей Синди, Клитом Ингерфельдтом, насчет его бабы. И мне что-то очень понравилось отстегивать кнутом ему задницу. Он это хорошо помнит. Едва поздороваюсь, начинает слюни пускать. А эта толстуха, я тебе скажу, усекает все еще лучше, чем ее мамаша. — Он посмотрел на меня с видом потрясенной невинности. — Ты сюда ехал про мою личную жизнь разузнать?

— Я ехал поговорить насчет того, чтобы деньжат подзаработать. Типа тех, что вы на Артуре Уилкинсоне сделали.

— Теперь бы я сказал, что мы ни гроша не сделали. Если бы та сделка выгорела, мы должны были неплохо подзаработать. Но все, что мы получили, — это вложенные деньги минус накладные расходы, а их выше головы было.

— Бу, что-то у тебя вдруг стало получше с речью.

Он ухмыльнулся:

— Приходилось пару раз грамоте обучаться. Когда нужно было меня высшим и могущественным представлять, чтобы со мной женщины после колледжа знакомились.

— Дай мне еще один такой шанс, и я тоже с тобой познакомлюсь. Это я тебе обещаю. Если еще раз начнешь, я тебе оставлю такие же яркие воспоминания, как ты — отцу Синди. Долго будешь ковылять по округе, как глубокий старик.

Он пристально изучал меня.

— Господи Боже, ну и размерчики у тебя! Мне бы присмотреться получше, прежде чем начинать. С такими ручищами ты килограммов на восемь больше тянешь, чем я думал. Но я не Клит Ингерфельдт. Можешь мне половину костей переломать, а все равно найду, как подняться да отыскать тебя. Так что лучше помни об этом и знай, что я тебя как-нибудь безопасным образом уберу. Увезу к Реке Утопленников и засуну там под корни ризофора на пищу крабам. И это будет не первый раз, когда я свои проблемы так решаю.

В этом не было блефа. Просто абсолютно хладнокровное и конкретное утверждение.

— Тогда я ставлю вопрос по-другому, Бу. Если ты попытаешься что-нибудь сделать и это не сработает, то я постараюсь убедиться в том, что у тебя нет больше сил даже в лодку влезть или из нее вылезти.

Наблюдая за ним, я заметил, как в голубых глазах мелькнуло уважение к сказавшему, хотя и наполовину скрытое этими длинными ресницами. Он зацепился большими пальцами за ремень. Потом со скоростью вспышки, что достигается только долгой и интенсивной тренировкой, рывком расстегнул пряжку, высвободил ее, обнажив блестящее, гибкое лезвие, скрытое кожей пояса. Его рука мелькнула так быстро, что у меня и надежды не было перехватить ее. Лезвие вошло в землю в сантиметре от моего левого ботинка так глубоко, что лишь латунная пряжка виднелась на поверхности, словно балансируя на одном краю. Лениво усмехаясь, он прислонился к борту. Я нагнулся, взялся за пряжку, высвободил лезвие, стер с него землю, пропустив его между большим и указательным пальцами. Рукоятка была посредине усилена, чтобы перенести туда центр тяжести. Я протянул ему нож. Он засунул его обратно и застегнул ремень.

— Так что там ты хотел сообщить мне, приятель? — спросил он.

— Что можно больше не наблюдать за тобой, потому что ты скоро заговоришь о деньгах.

— Пойдем в дом. А то я сух, как песок на пляже.

В доме игрушек у него было еще больше. Большой мешок нового спортивного оружия, уже начинающего покрываться пятнышками ржавчины. Цветной телевизор. Дорогое походное и рыболовное снаряжение, беспечно разбросанное по углам. На кухне огромный, как в отеле, холодильник, набитый первоклассным пивом. Новенькую эмаль покрыли отпечатки грязных пальцев. В углу кухни я заметил ящики очень хороших спиртных напитков.

Все не новые предметы были грязными и заляпанными. Я заглянул через дверь в крохотную спальню. Двуспальная кровать была покрыта ворохом грязных простынь, пятнистых, как леопардовая шкура. По виду они напоминали шелковые. В спальне стоял едкий запах, как в клетке хищника или в логове плотоядного кота.

Мы пили пиво в полном молчании, потом он сказал наигранным тоном извиняющегося хозяина:

— Я собирался устроить так, чтобы толстуха тут прибралась сегодня. Но как-то из головы вылетело. Боюсь, теперь она это сделает не раньше экзаменов. Не хочу ей учебу портить.

Я сидел в кресле со сломанным подлокотником.

— А что, здесь никогда не слышали про закон об изнасиловании?

— Сперва кто-нибудь должен пожаловаться, дружок. Как там тебя зовут, черт побери?

Я сказал. Он громко повторил.

— Ты чем-нибудь занимаешься?

— Тем, что под руку подвернется.

— Говорят, это лучшее занятие, Макги. Но случается работать с такими, кому нравится ни с того ни с сего посылать все на фиг, потому что они вдруг начинают ни с того ни с сего беситься. И тогда работать с ними неохота. А может, они выкидывают чертовски глупые фортели, посылая к тебе кого-нибудь, кто может оказаться законником.

— Крейн Уаттс, — сказал я, — отличный парень. Чего бы там закон ни требовал, всегда вывернется. Меня это заставляет беспокоиться за тебя, малыш Бу. Но, может быть, ты с этим связался только потому, что все было почти легальным. Уаттс просветил меня. Я могу использовать некоторые из его мыслишек, но не его самого, чтобы помочь выпотрошить моего голубка, а он пожирней Уилкинсона. И я не собираюсь делить все на столько частей. Судя по тому, что говорил Уаттс, изъятое у Уилкинсона поделили между ним, тобой, Стеббером, Гизиком, Вильмой и попечителем Кипплерского поместья. Я искал голодного адвоката и нашел его. Но мне нужен умный и голодный.

Он вытер лоб и, казалось, был немного не в своей тарелке.

— У этого тупого ублюдка язык без привязи, точно?

— Ты и я, Бу, мы оба знаем, как заставить быстро разговориться. Меня это заинтересовало. А он оказался весьма прытким.

— Люблю смотреть на прытких, — мечтательно произнес он.

— Когда окончательно протрезвел, пытался все отрицать. Может, мне и подойдет эта часть, со сборами, чтобы все выглядело законно. Но, возможно, ударить и удрать гораздо проще. В любом случае мне нужна женщина. Насколько я понимаю, та женщина работает вместе со Стеббером. Но как ты думаешь, войдет она в дело без него?

— А у какого черта мне узнать об этом, налетчик?

— А у какого черта мне узнать об этом, не спросив Уаксвелла?

— Что сказал Уаттс?

— Не успел я до этого добраться, как он принялся нести такую околесицу, что правду ото лжи не отличить.

— Я сказал бы, что заиметь Кэла Стеббера не помешает. Этот жирный счастливчик, сукин сын, снег зимой продает. С ним все сходит гладко. Однако ты можешь заполучить Уаттса, но ты не получишь ни Стеббера, ни женщины. Ни Бу Уаксвелла. Он с ними на один раз. У меня были с адвокатиком только небольшие дела, и ничего больше. Видал эту Вив? Она смотрела на старину Бу так, словно это плевок на тротуаре. Я взял себе на заметку позаботиться об этом в дальнейшем. У меня тогда было слишком много дел, чтобы ее воспитывать. Она ни одного мужика не стоит. Это уж точно. Только время тратить попусту. Она баба твердая, но уж когда старине Бу удастся ее пообтесать, прибежит сюда, никуда не сворачивая. Я это себе в уме отметил, потому что любому дураку ясно: она точно не получает всего, к чему стремится. — Он подмигнул. — И она немного переборщила, смешивая старину Бу с грязью. А это всегда, во все времена, было хорошим знаком. Они всегда себя так ведут, когда в их маленьких хорошеньких головках зарождаются определенные идейки, которые их слегка пугают.

Я почувствовал, что он отвлекает внимание, но не понимал зачем.

— Но давай вернемся к делу, Уаксвелл. Эта женщина действительно так хороша, как показалось Уаттсу?

Он пожал плечами, сходил еще за двумя бутылками пива, вернулся и, протянув одну мне, сказал:

— Она не отпускала Артура ни на шаг, как одну из этих маленьких мохнатых собачонок, что таскают повсюду за собой богатые женщины. Она вышла за него по-законному. Кэл Стеббер говорил, она всегда делает так. В Алабаме получает развод. Без имущественных претензии это делается легко и быстро. Она уже одиннадцать раз выходила замуж, и они со Стеббером и Гизиком раздели мужиков до нитки, одного за другим. В среднем по одному в год. Может, с твоим человеком у нее так здорово уже не выйдет. Она уже далеко не девочка.

— Где я могу ее отыскать?

Он непонимающе уставился на меня:

— А почему ты спрашиваешь меня?

— А почему бы нет? Уаттс говорил, что после того, как обчистили Уилкинсона, вы с Вильмой рванули прямо сюда.

Он обвел глазами комнату, словно видел ее впервые.

— Сюда? С чего ему это в голову взбрело?

— С того, что Уилкинсон потом, через несколько месяцев, когда снова появился и потребовал денег, рассказал ему, как все было. Уилкинсона отправили в Сарасоту искать ветра в поле. А когда он вернулся в мотель, Вильма уже смылась. Уилкинсон сказал Уаттсу, что обнаружил вас о Вильмой здесь и ты его избил.

Уаксвелл откинул голову и загоготал, хлопнув себя по колену.

— Ах, это! Боже ты мой! Ну точно, он же приезжал. То ли пьяный, то ли больной, Бог его знает. У меня тут подружка была, из Майами официанточка. Заглянула повидаться. Крохотулечка такая, не больше Вильмы, и волосы серебристые, как у Вильмы. А дело-то к закату шло, освещение неважное. Вот этот дурак Артур и вбил себе в голову, что наверняка перед ним Вильма. Пришлось мне его немного вздуть и вышвырнуть отсюда.

Он покачал головой, перестал улыбаться и искренне поглядел на меня.

— Честно говоря, приятель, я бы не возражал, если бы Вильма тут немного потусовалась. Я сделал несколько попыток. Но вылетел горячей пулей, дружок, спотыкаясь и падая. Немного задело мою гордость, но это не в первый раз, когда я в пролете, да и не в последний. Каждому мужчине приходится сознавать, что есть женщины не про него. Все, что у меня с ней было, — это бизнес. Она не видела в этом смысла даже для развлечения. Может, фригидная. Не знаю. А может, нет денег — нет постели. Как я понимаю, когда Артур ехал на том автобусе в Сарасоту, она уже давным-давно была на пути в Майами со своей долей выручки, а уж куда оттуда махнула, один Бог знает. Куда-нибудь, где можно хорошо пожить, пока денег не станет так мало, что придется присосаться к новому и вытянуть из него все до капли, до цента.

Я отпил большой глоток из своей бутылки, чтобы мое лицо ничего не выдало. Сначала пытался увести в сторону и вдруг так широко раскрылся! В комнатах и во дворе полно игрушек. Милдред Муни не могла выдумать ту мерзкую сценку у бассейна в доме на побережье. Да и Артур не мог придумать те маленькие часики с бриллиантами, которые, как он думал, Вильма продала. С другой’ стороны, Уаксвелл понятия не имел ни о том, что их видела миссис Муни, ни о том, что Артур мог узнать часики с бриллиантами. Сколько он мог получить из аферы с Уилкинсоном? Пять тысяч? Самое большее — десять. Ну, может, двадцать пять тысяч. А на них так много новых игрушек не накупишь. Внезапно я живо представил себе маленькое нежное пухлое личико, колышущееся на дне медленного черного водного потока, и прекрасные серебристые волосы, вытянувшиеся вдоль течения, темные едва заметные впадины, где когда-то были вишневые глаза.

— Тогда, я полагаю, мне следует расспросить Стеббера, — сказал я.

— Скорее всего, он знает. Возможно, сейчас они уже обрабатывают нового.

— Так что если мне придется работать через Стеббера, то он получит долю. И моя станет меньше.

— Макги, с чего тебе в голову взбрело, что нужно использовать именно одну, конкретную бабу только потому, что в прошлый раз все удалось? Да я тебе другую хоть из воздуха достану. Уже сейчас есть одна на примете. Старая подружка из Клюнстона, а то талант свой только попусту растрачивает. Официанткой работает. Имела лицензию на право преподавания, но потеряла навсегда. Хорошо одевается. Держится как дама. Хорошенькое личико, но сложена лишь чуть лучше среднего. Миленькая, сладенькая и прирожденная воровка. Но гарантирую: если уж обычного парня хоть раз в постель затащит, то с этого момента он имя свое с трудом вспоминать будет и до десяти считать разучится. А ведь это все, что тебе нужно, правда? Вильма так и обделывала делишки для Стеббера.

— Лучше я хорошенько все обдумаю, Бу.

— Есть тут в Эверглейдзе некий Рай Джефферсон, попечитель кипплеровского поместья. Он любое чертово письмо напишет. Все, что я скажу. Женился на младшей из девчонок Кипплера, так и тянет эту работу, а она уже несколько лет как умерла. Он под мою дудку пляшет. Внизу, у горы, в Хомстеде, живет Сэм Джимпер, адвокат. Лживый, словно клубок змеенышей. Но, зная, что за тобой стою я и глаз с него не спускаю, скорее аллигатора в морду поцелует, чем вздумает хитрить да играть на два фронта. Я тебе расскажу, как все устроить, только позабудь про Вильму, Стеббера и всю эту компанию. И дай мне вызвать сюда Мелли. Сам посмотришь на нее или личную проверку устроишь, коли мне не веришь. Эта не такую большую долю потребует, как пришлось бы отвалить Вильме. Но сам я отхвачу хороший кусок, потому что я тебе нужен, чтобы все организовать. Без настоящего большого земельного участка и всех записей да того, чтобы все устроить и представительно выставиться перед новой женушкой-учительницей, зудящего желания удвоить свои денежки у человека не вызывать. А у Сэма Джимпера, скажу я тебе, кабинет черным кипарисом отделан и такого размера, что можно в мяч играть. Не то что чулан Уаттса. Дашь, скажем, Мелли пять сотен для начала, и останется лишь повернуть ее в сторону клиента да указать цель. Женат он или нет, у него шансов будет не больше, чем у сладкого пирожка на школьном дворе.

— Не говори мне, как все устроить, Бу. Не говори мне, кого использовать. Может, мне не нужен идиот, пытающийся выбить коленную чашечку, не узнав, кто я и чего хочу. Мне это надо обдумать. Я не хочу, чтобы все полетело к черту. Эта самая крупная сумма денег, за которую мне только удавалось уцепиться. В данный момент хочу немного подумать. Не знаю. Если я решу, что ты годишься, еще обо мне услышишь.

— А если я придумаю еще что-нибудь, что может помочь?

— Скажешь, когда я с тобой свяжусь.

— А если не свяжешься?

— Тогда не рассчитывай на меня, Бу.

Он хихикнул:

— Значит, тебе нужно пойти и обсудить это с кем-то. Похоже, партнер у тебя имеется.

— А тебе что за дело?

Он встал:

— Никакого. Ни малейшего, черт тебя побери, дружок. Это не мое дело. Может, ты всего лишь шестерка, изображающая важную птицу. Возвращайся. Не возвращайся. Старине Бу и так хорошо, в одиночестве. Ты машину на дороге оставил?

— Оставил лодку в Гудланде и пришел пешком.

— Подвезти?

— Не стоит беспокоиться.

— Мне все равно надо кое-кого повидать. Пошли.

Возникла напряженность. Я это почувствовал. Мы вышли и сели в «линкольн». Двигатель из-за плохого ухода барахлил, а Бу вписывался в повороты на узкой дороге, беспечно притормаживая, обрызгивая весь кожух водой из выемок на дороге.

Приехав на шумную и дымную стоянку у пристани Стеккера, он вылез вместе со мной и пошел по пристани, разболтанно и дружелюбно болтая обо всякой ерунде. Старик отсутствовал. Насосы были не заперты, но мне не хотелось излишнее время пребывать под взглядом этих голубых глаз. Удаляясь на полной скорости от Гудланда, я обернулся. Неподвижно застыв, он наблюдал за мной, запустив большие пальцы рук за тот самый фатальный ремень.

Все шло хорошо, а потом каким-то необъяснимым образом повернуло как-то не так. У меня появилось ощущение: причина совсем близко, но дело в нем самом. Что-то изменило его поведение. Какой-то факт или сомнение, некий особый сигнал тревоги. Может быть, догадка, мелькнувшая где-то в неразберихе, на задворках сознания, заставляющая поднять голову, прищурить глаза и навострить уши. Я понял: теперь необходимо действовать быстро и пропустить ход уже не удастся. Хватит как ломиться в открытую дверь, так и идти на ощупь. Уже послышались первые звуки надвигающейся лавины. Настало время постараться увильнуть от нее.