Войдя в большую аптеку на Пятой авеню Неаполя, я был слегка удивлен, увидев, что еще нет и девяти. У одной из секций прилавка слонялись несколько хулиганского вида тинэйджеров, и я постарался усесться как можно дальше от них. Они мне вполне нравятся в небольших количествах. Но когда общаются, выставляясь друг перед другом, повергают в печаль. Парни кипятятся и толкаются, повторяя каждый свой комментарий неуверенным ломким баритоном раз за разом, пока в конце концов не выжмут последний смешок из своих нежных маленьких девочек с по-телевизионному огромными окурками. И непрерывно высказывают крутые и поспешные суждения о своем окружении. Дабы убедиться, что нужным образом разочаровывают аудиторию придурков. А заметили ли вы, как много в последнее время развелось толстых детей? И подобные шалопаи, как правило, из тех, кто признан негодным к военной службе. Стоящие ребята любого социального положения бывают подтянутыми, искренними, коричневыми от загара, имеют много других дел и даже — подумать только — спокойно переносят одиночество. Эта жирная компашка приближалась к концу учебного года, и можно заранее предсказать, что они будут околачиваться тут все лето, причем некоторые из них начнут оплодотворять друг друга. Они будут старательно копировать манеры и внешний вид своих краткосрочных идолов. Некоторые из них, как водится, отметят лето кровавым подтеком. Выжившие будут удивляться десять лет спустя, почему в жизни никогда не было переломной точки.

Я взял кофе с сандвичем и отправился в кабинку изучать телефонную книгу Неаполя. Миссис Милдред Муни была записана по адресу Двадцать первая авеню, 17. Ответила после пятого звонка и апатичным голосом сообщила, что говорит миссис Муни.

— Скажите, не мог бы я заехать к вам и кое-что обсудить? Меня зовут Макги.

— Боюсь, что нет. Не сегодня. Я должна была сидеть с ребенком, но у меня начался очередной приступ мигрени, пришлось найти другого человека, а я уже легла в постель, мистер.

— Я могу по крайней мере разъяснить вам, в чем дело. Я пытаюсь помочь человеку, на которого вы работали. Ему нужна помощь. Артур Уилкинсон. Возможно, вы располагаете некоторой информацией, которая мне пригодилось бы, миссис Муни.

— Он действительно милый человек. Он действительно хорошо ко мне относился. Ему как-то страшно не повезло, потерял все свои деньги, или что-то в этом роде. И так внезапно. Но я не вижу, чем могла бы помочь вам.

— Я не отниму у вас много времени.

После долгого молчания дама сказала:

— Ну ладно. Похоже, я все равно не засну.

— Тогда я буду у вас через несколько минут.

Она сидела в угловом кресле маленькой гостиной хорошо обставленной квартирки при слабом свете единственной маленькой лампы, горевшей в противоположном углу. Грузная женщина с немолодым лицом и жесткими седыми волосами, одетая в стеганый винно-красный халат.

— Когда я в таком состоянии, — сказала она, — яркий свет словно иголками глаза колет. На меня это находит три-четыре раза в год, и тогда я никуда не гожусь, пока не пройдет. У меня постоянная клиентура и достаточно работы, чтобы жить. Но работа в том доме на побережье в прошлом году — это выше моих сил. Платили, по местным меркам, достаточно, и их было всего двое, но она палец о палец не ударила. И я потеряла много клиентов, взяв такую постоянную работу, потом потребовалось так много времени, чтобы вновь набрать клиентуру, что я, похоже, ничего не приобрела, кроме того, что пришлось потрудиться потяжелее. Нет, я не возражаю против того, чтобы подработать. Но когда они приходят и уходят, приходится снова что-то для себя подыскивать, так что всегда нужно иметь что-нибудь постоянное. Но я обязана сразу сказать вам, что взяла за правило никогда не сплетничать о своих клиентах. Потому что, как только начнешь это делать, первое же, что от тебя узнают, пойдет по всей округе, и клиентура… пиши пропало. Из того, что я повидала, можно книгу составить. Можете мне поверить.

— Я не собираюсь расспрашивать вас о ком-либо из ваших постоянных клиентов, миссис Муни. Я хочу, чтобы вы задумались над тем, что никогда раньше не приходило вам в голову. Я хочу, чтобы вы вспомнили и решили, не изменится ли что-либо в вашем восприятии, если поверите, что Вильма была членом тайной группы, вымогавшей деньги у Артура Уилкинсона.

— А разве она не была его женой, как они говорили?

— Они прошли соответствующую церемонию. Возможно, она была несвободна и не могла выходить замуж. Возможно, это был просто один из способов приручить его, чтобы проще было обобрать.

Она несколько раз пощелкала языком. Задумчиво помолчав, сказала:

— Я неоднократно хотела бросить эту работу, поверьте, и оставалась только из-за него. Она была этакой хорошенькой маленькой штучкой, очень живой. Но я сказала бы, что она старше, чем он думал. Несомненно, тратила уйму времени на свое лицо и волосы. Знаете, она делала одну вещь, о которой я никогда раньше не слышала. Она осторожно терла лицо наждачной бумагой, а это, ей-богу, оставляет маленькие ссадинки и почти снимает верхний слой кожи, а потом мазала лицо белой ядовитой гадостью, накладывала какую-то маску и лежала так целый час. С ним она была чудненькой, большую часть времени достаточно мила со мной, когда он был рядом. Но когда мы оставались вдвоем, я становилась просто мебелью. Она меня не замечала, а стоило мне что-нибудь сказать, она меня и не слышала. Иногда оборачивалась в мою сторону, злая как оса, глаза прищурены. Не то чтобы в ярости, но с ледяной злобой, какая только бывает. Ни от кого мне не приходилось терпеть ничего подобного. Но он был такой милый, милый человек. И скажу вам, она его использовала по-черному. Разве что не на четвереньках ждать себя заставляла. А если требовалось что-то, скорее ей, чем ему, он должен был пойти и принести. Он расчесывал ей волосы, такие тонкие, настоящие белокурые волосы, разделял на сто прядок и после каждых десяти чуть-чуть смазывал мягкой щеткой с каким-то пахучим маслом, а она хныкала, если он сбивался со счета. Заставляла мазать ее всю, с ног до головы, маслом от загара и, что еще хуже, смотреть жалко, брить пушок на хорошеньких ножках электробритвой, а потом она ощупывала, проверяла, все ли он хорошо сделал и не оставил где, и гладила его по головке, когда закончит. Мой муж, мистер Муни, упокой его душу, был мужчиной, и ни одной женщине из когда-либо живущих не удалось бы превратить его в горничную, как она это сделала с мистером Уилкинсоном. Жалко мне было бедняжку. Не знаю, мистер Макги, мне казалось, это было просто неудачное решение вложить деньги во что-то, что так плохо для него обернулось. Но боюсь, она была себе на уме и ни с кем другим не считалась.

— Давайте предположим, что она подставила его мистеру Стебберу, и тот обманул его. Может такое быть?

— Мистер Стеббер казался настоящим джентльменом, из тех, кто мило благодарит вас за любую мелочь. Такой улыбчивый. И вы сказали бы, что он действительно большая шишка, преуспевающий и тому подобное. Она его откуда-то знала. Потом тут появился этот высокий, болезненного вида, с забавным именем.

— Гизик?

— От него никогда не требовалось много говорить. Он вел себя так, словно все время поглощен раздумьями о каких-то важных вещах, происходящих далеко отсюда. Мне кажется, если мистера Уилкинсона обманули, то и молодой Крейн Уаттс должен был получить свою долю. Говорят, он странно опустился, пьет, играет и практика почти полностью сократилась. И дом они, наверное, потеряют. Так что слава Богу, что у них нет детей. Кто в таких случаях больше всех страдает, так это дети. Они же не понимают, это не мои постоянные клиенты. Да они такими и не были никогда. Так что вряд ли я вам сообщила что-нибудь новенькое, чего не было бы почти всем известно.

— Понимаю.

— Вертелся тут еще один, они его называли Бу. Судя по тому, как он говорит, он родом откуда-то из здешних болот. Я сказала бы, человек из низов. И уж если кто-то ограбил, то не сомневаюсь — он один из них. И если она в этом замешана, то я бы сказала, что вместе с этим парнем Бу.

— Почему вы так считаете?

— Наверно, потому, что он вечно заглядывался на нее.

Я почувствовал за этим какую-то недомолвку:

— Должно быть, было еще что-то.

— Я предпочла бы не говорить об этом.

— Тут любая мелочь может помочь.

— Это… это не совсем приличный разговор, и мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я отношусь к тем горничным, что остаются работать в домах, где такое происходит. Я не такая горничная. Я была двенадцать лет замужем за мистером Муни и родила трех дорогих мне детишек, которые умерли, все до единого. У меня каждый раз просто сердце разрывалось. А мистер Муни умирал в таких страшных мучениях, что я благословила Бога, когда все кончилось… Произошло это как-то днем, задолго до того, как они отказались от дома. Миссис Уилкинсон сидела с этим парнем Бу у бассейна, рядышком, в шезлонгах, и подставляла лицо солнышку. Мистер тогда зачем-то уехал в город, а я случайно выглянула из подсобки, где сортировала белье для стирки. Я на них сбоку поглядываю, а она в таком открытом белом купальнике, нижняя часть — как узенькая полосочка с каемочкой. И вдруг я заметила, что он медленно тянет руку и… запускает ее ей в трусики. Я было решила, что она дремлет, а проснется — задаст ему по первое число. Но она не шелохнулась. Знаете, как бывает, когда хочешь отвести взгляд и не можешь, словно окаменел? А когда она пошевелилась, то лишь для того, чтобы слегка облегчить ему работу, не отворачивая лица от солнца и не открывая глаз. Когда она это сделала, я перестала смотреть и принялась работать как сумасшедшая, разбрасывая одежду, перепутав все так, что снова пришлось сортировать, и разбрызгав воду, когда запихивала вещи в машину. А когда услышала, как они плюхаются, то выглянула, и к тому времени они уже были в бассейне. И хохотали. Тогда я поняла, какая у мистера злая жена, и уже начала строить планы, как уйти в конце месяца. Но я сказать им не успела. Они сами сообщили мне, что отказываются от дома на побережье. Этот тип Бу в последние недели вечно там толкался, а мистер Стеббер и тот, больной, уехали. Наверное, обратно в Тампу.

— В Тампу? — повторил я так громко, что сам испугался.

— Ну да, конечно. Он ведь там живет.

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому что я действительно хорошая повариха. Мистер Муни, упокой, Господи, его душу, говорил, что я — лучшая в мире. А этот человек любил поесть. Я никогда не отмеряю продукты, просто кладу на глаз, как мне кажется верным. Как-то работала в ресторане, но возненавидела его. Там все отмерять приходится, потому что надо приготовить много. Я не привираю, когда говорю, что были там посетители, предлагавшие мне столько денег, что и не выговорить, только бы с ними на север уехала. Мистер Стеббер — один из тех, кто жизнь отдаст, чтобы вкусно поесть. Их легко определить. Обычно это толстяки его типа. Они, когда в первый раз что-либо требуют, закрывают глаза, урчат и сами себе улыбаются. Он тогда там, в доме на побережье, вышел раз на кухню и сказал — только, мол, между нами, — что, когда я больше не буду нужна Уилкинсонам, должна буду поехать готовить к нему, в Тампу. Пообещал, что никакой тяжелой домашней работы на мне не будет. И собственная комната с ванной и цветным телевизором. Сказал, что часто уезжает и, когда его не будет, у меня получится как бы отпуск. И еще что никогда мне не придется готовить больше, чем на семь-восемь человек, да и это не часто. Сказал, что у него там потрясающая большая квартира в одном из многоквартирных домов с видом на Тампу, что ежедневно приходит мулатка выполнять всю тяжелую домашнюю работу. Ну, я и сказала ему, что никогда не смогу заставить себя уехать так далеко от могилы мистера Муни. Трое моих малышей прожили достаточно долго, чтобы получить имена. Мэри Алиса, Мэри Кэтрин и Майкл Фрэнсис — выбито на камнях. И не было воскресенья, чтобы я, как бы плохо себя ни чувствовала и какая бы дурная погода ни стояла, не вышла из дому, не убралась на кладбищенском участке и не посидела там, чувствуя себя рядом со своей семьей.

Он снова сказал, что пусть это останется между нами и что, если я позднее передумаю, могу позвонить ему. Только его номера в книге нет, и он мне его сам дал, велев не потерять. Но в следующее же воскресенье мне почудилось, будто мистер Муни каким-то образом почувствовал, что у меня в сумочке лежит этот номер, и тогда я его вытащила, порвала и развеяла по ветру. А вы уверены, что мистера обманули не только миссис и этот парень Бу?

— Они все в этом замешаны, миссис Муни.

— Я все рассказала. Ведь никогда наперед не определишь, правда? А этого мистера Уаттса они тоже обманули?

— Мне кажется, это утверждение очень близко к истине.

— Больше не могу вспомнить ничего, что помогло бы вам. — А знаете ли вы рыжую девушку по имени Дилли Стар? — Думаю, что нет. Мне кажется, такое имя не забудешь.

— Или, может быть, мисс Браун, секретаршу мистера Стеббера?

— И ее тоже нет, — сказала она. — А с мистером Уилкинсоном все в порядке?

— В полном порядке.

— Передайте ему мои наилучшие пожелания, когда увидите. Он милый человек. Я полагаю, она сбежала. Что ж, от такой избавиться — это к лучшему. Мне кажется, он и без нее не пропадет. Когда она на него злилась, то обращалась с ним, как и со мной. Словно с мебелью. Близко к себе не подпускала. А когда он делал все в точности так, как она хотела, тогда она… не отходила от него. Не годится женщине пользоваться этим, чтобы сломить мужчину. Это долг жены. — Она покачала головой и крякнула. — Эта маленькая стерва так с ним обращалась, что он совсем с пути сбился, день от ночи не отличал. Такое превращает мужчину в круглого дурака.

Когда я поблагодарил ее за то, что уделила мне столько времени, она сказала:

— Я рада, что вы зашли, мистер Макги. У меня словно камень с души свалился, и может быть, теперь и заснуть удастся. Надеюсь, мистер получит свои деньги назад.

В половине одиннадцатого я остановился у бензоколонки и достал карту дорог, чтобы освежить в памяти расстояние между этими далеко разбросанными районами. Я подумывал о том, чтобы потратить тридцать — сорок минут на поездку до острова Марко и посмотреть, не удастся ли обнаружить там Уаксвелла. Но у меня не было никаких идей о том, что ему сказать. Сводка новостей по радио, обещавшая грозовую бурю, которая надвигается со стороны Гольфстрима и накроет эту местность где-то около полуночи, заставила принять решение. Я отправился к пристани, поставил на стоянку и запер свой зеленый «шевроле» и пошел на пятидесятиминутный риск, поплыв на «Рэтфинке» по незнакомым водам.

У любовников свет был потушен, а двери на «Флэше» заперты. Я отпер кормовую дверь салона, вошел и включил свет. Через несколько минут в салон через корму вошла щурящаяся от света Чук, с распущенными черными волосами, колыхающимися и шелестящими душистой волной до самых бедер.

— Меня разбудил гром, — сообщила она. — А потом я услышала тебя.

— И не знала, что это я, и по ошибке вышла. Без пистолета.

Она развалилась в кресле, зевнула и пятерней зачесала волосы назад.

— Так что меня это здорово напугало, Трэв. Как привидение. Но больше такое не повторится.

— Я рад услышать заверения квалифицированного эксперта.

— Ты серьезно?

— Если бы кто-нибудь проделал три маленькие аккуратные дырочки в трех наших головах, вывел «Флэш» в пролив, взял направление на запад, поставил на автопилот, открыл кингстоны, прыгнул за борт и уплыл обратно, то кое-кто мог бы больше не беспокоиться насчет четверти миллиона долларов. Некоторые люди, также живые, как и ты, милая девочка, сегодня были где-то убиты за цену чашки риса. Если я еще раз взойду ночью на борт и в твоей прелестной лапке не окажется пистолета, то я тебя хорошенько вздую. Достаточно для того, чтобы ты несколько дней сесть не могла.

— Ты такой крутой?

— Можешь попробовать.

Она скорчила гримаску:

— Ладно. Извини меня.

Следующая белая вспышка света заставила ее подскочить на месте, и после удара грома начался дождь, застучавший по палубе у нас над головой. Капли с шипением падали в воду вокруг яхты.

— Хорошо провели день? — спросил я.

— Замечательно, Трэв. Замечательно.

— Как он?

Она зло усмехнулась:

— Может, если ты его сунешь вверх ногами в бочку с ледяной водой, начнет потихоньку просыпаться.

— Не перестарайся в хорошем деле, девочка.

— А так ли необходимо тебе в это соваться, черт побери!

— Ты на меня не налетай. Это вполне обоснованное предложение. Его жизненные силы ты увеличила в десять раз. Если мне потребуется его использовать, мне не нужен какой-то чертов зомби.

— У тебя его и не будет. Будет мужчина. Нечто, чего раньше никогда и не было. Кто тебя подтолкнул разузнать все обо всем, ублюдок ты бестолковый? Все делается по его усмотрению. Он всегда откликается. Так что кто из нас толкает его на большее, чем он может вынести? Я хочу, чтобы он хоть немного обрел веру в себя. Знаешь, что он получал, живя с ней? С закрытым-то буфетом — ничего. А если и получал, то это она всем управляла. Пока он вообще ответить не мог. И вот тогда-то она ему и сказала, что он проклятое несчастное недоразумение, а не мужчина. Это же отравляет, Трэв. Отравляет. Это безжалостно. Любая женщина может принять больше, чем любой мужчина дать. Вопрос чисто механический. Он может почувствовать себя негодным. Если хоть единожды заставить его беспокоиться о том, может он или нет, то, как правило, не может.

Я говорю бедному пареньку, что он даже слишком, что загнал меня, как лошадку. Для него это великий триумф. Мы гуляли там по берегу, дурачились немного. И вдруг он как шлепнет меня ладонью по попке. Заржал, как маньяк, и убежал, словно ребенок, а я его ругала и проклинала только потому, что он, понимаешь ли, вдруг почувствовал себя хорошо. У меня просто слезы на глаза наворачиваются. Такой очаровательный паренек. Он сексуально выздоравливает. Я ничего не требую. Я принимаю, когда это получается, и изображаю, когда нет, потому что именно на этой стадии ему нужно почувствовать, что он ужасен. И еще одна вещь, одинаковая и для женщин и для мужчин. Когда все хорошо, это не утомляет. А освежает. А когда людям плохо друг с другом, то в уме плохо и в сердце. Можно возненавидеть слегка друг друга, так после этого тебя тянет лечь, чувствуешь себя старым и выжатым. В таком случае поспишь немного, проснешься истощенным и бродишь вокруг, напевая и насвистывая, так что не трави мне об этих зомби, Трэв. Может, я последняя дура. Не знаю. Я не люблю его. Но он мне страшно нравится. Он такой славный. Будто наблюдаешь, как растет ребенок. Может, это мне кара. Я сама с несколькими парнями обошлась по-стервозному, иногда желая того, иногда — нет.

Она жалобно улыбнулась и покачала головой.

— А, черт с ним. Звучит так, словно на большую и великую жертву иду, да? «Да, сэр, это так тяжело», так? Просто скучная работа. Макги, если ты заработал свою банку чудесного мексиканского пива, я открою нам по одной. А ты можешь рассказать мне о своих приключениях. Поверь, мы вправду за тебя волновались.

— Каждую минуту. Тащи пиво.

Когда она вернулась с банками, дождь так же быстро, как и налетел, переместился дальше от нас, сделав ночное молчание еще более ощутимым. Она внимательно, не меняя выражения лица, слушала, как я излагал события, факты и сделанные в результате догадки.

Она покачала головой.

— Эта вечеринка в клубе… Ты, оказывается, большой нахал. Знаешь об этом?

— Люди принимают тебя в соответствии с той важностью, которую на себя напускаешь. Им так проще. Все, что тебе требуется, — это мимикрировать. Принимать обычаи каждого нового племени. И стараться не слишком много говорить, потому что иначе это будет звучать, будто продаешь что-то. И стараться забыть о себе. Солнышко, в этом огромном мире каждый так постоянно озабочен производимым на окружающих впечатлением, что у него просто не остается времени особо интересоваться, как живет сосед.

Она нахмурилась.

— Ты хочешь все сделать быстро и поскорее разузнать как можно больше. Верно?

— Верно.

— Тогда мне кажется, что Бу Уаксвелл может оказаться больше по моей части.

— У тебя уже есть одно задание, и ты с ним прекрасно справляешься.

— Ты хочешь эффективно работать? Или оберегать меня?

— И то и другое, Чук.

— Но тебе нужно подобрать какой-нибудь подход к Уаксвеллу.

— До сих пор не было такового, но сейчас появился.

— А какой?

— Простейший в мире. Его как-то упомянул Крейн Уаттс. Он никогда не будет уверен, что не упоминал. Сейчас сообразим. Уаттс сказал, что Уаксвелл, возможно, знает, где найти женщину, которую они в прошлый раз использовали.

— Но если он знает, то это не годится. Вильма узнает тебя.

— У меня предчувствие, что он не представит меня пред ее светлые очи.

— Но он свяжется с Вильмой, не так ли?

— И поднимет шум. Шум, происходящий от мысли, что появился новый голубок, которого можно выпотрошить. Во всяком случае, не надо заранее ничего просчитывать, это не срабатывает. Лучше расслабиться. И двигаться в том направлении, которое кажется верным.

— Завтра?

— Завтра я отправлюсь в Гудланд на своем верном «Рэтфинке». Один.