В субботних сумерках я взял бокал у стойки высокого буфета и выбрался из толчеи. Через несколько минут к тому месту, где я стоял, подошла Вив Уаттс. На ней было желтое летнее платье. Свежая губная помада. Поведение и выражение лица напряженные.

— Может быть, вы объясните мне, что здесь произошло, мистер Макги?

— Ничего особенного. Мне кажется, ваш муж повел себя несколько оскорбительно, и его партнер вышел из игры. Так что он пришел в ярость от невозможности отыграться. Никто не хотел играть с ним в паре. Это начинало мне напоминать спектакль, так что я… сел играть.

— Сколько вы проиграли?

— Не так много, чтобы из-за этого волноваться, миссис Уаттс. Когда выяснил, каковы ставки, то сказал, что для меня это слишком горячо. Три цента пункт — это убийство. Я сказал, что ставлю по полцента, а ваш муж заявил, что покроет разницу.

Она оглянулась со слегка расстроенным видом.

— Пять с половиной центов пункт. Боже мой!

— Он был совсем не в форме. То есть, конечно, это не значит, что он пропускал свою очередь или забывал заказать игру. Ничего подобного не было. Просто он был излишне оптимистичен.

— Сколько вы проиграли?

— Это не имеет значения.

— Я настаиваю.

— Двадцать один доллар. Но, в самом деле…

Она прикусила губу, открыла свою белую спортивную сумочку и порылась внутри. Я положил ладонь ей на запястье, задержав ее руку.

— Я в самом деле не возьму их.

Она сдалась, сказав:

— Мне бы действительно хотелось, чтобы вы их взяли. Он уехал домой?

— Нет. Расплатился, когда почувствовал себя немного нехорошо. Сейчас он на маленьком балкончике за комнатой для карт… Отдыхает.

Она нахмурилась.

— Наверное, мне лучше увезти его домой.

— Он выдохся. Так что там ему ничуть не хуже, верно?

Она смотрела куда-то в пустоту за моей спиной, взгляд потускнел.

— Просто он, кажется, начинает волн… — Она умолкла на полуслове, бросив на меня неловкий взгляд. Обозленный жизненными неудачами мужчина ставит свою привлекательную жену в странное положение. Все еще связанная с ним остатками уверенности и надежности, а также всем грузом воспоминаний о чувствах и теплоте, она не замечает собственной уязвимости и, что еще важнее, не задумывается о том, как могут расценить эту уязвимость другие мужчины, надеющиеся ею воспользоваться. Замечая повышенный интерес и выслушивая предположения со стороны друзей и соседей, что все ближе и ближе надвигается беда, она чувствует, что обязана быть более осторожной, так как это тоже своего рода верность. Ей хочется, чтобы, когда все закончится, не было оснований в чем-либо себя винить.

— Принести вам выпить? — спросил я.

— Будьте добры. Виски с содовой, пожалуйста. Не крепкое и побольше.

Вернувшись с бокалом, я заметил, что она беседует с юным Дэйвом Саблеттом, и с первого взгляда было ясно, что она от него отвязалась. Уходя, он оглянулся на меня, упрямый и возмущенный.

— Мистер Макги…

— Трэв.

— Хорошо, Трэв. Вам не кажется, что, если я попытаюсь сейчас отвезти его домой, он поднимет шум?

— Вполне может, Вивиан.

Она выглядела удивленной.

— Так странно слышать — Вивиан. Когда я была маленькой, меня звали Виви, а сейчас — Вив. Вивиан — только когда мама бывала по-настоящему сердита. Вивиан — это в официальных бумагах. Но ничего. Наверное, мне даже нравится, что кто-то меня так называет. Может быть, это напомнит, что пора бы уж вырасти.

— Это не мое дело, конечно. Но у него действительно что-то не так? Здоровье? Дела?

— Не знаю. Он просто… изменился.

— Недавно?

— Я даже не могу сказать, когда это началось. По крайней мере, уже год назад. Трэв, я просто не могу больше здесь оставаться и… быть спокойной, общительной и очаровательной, черт побери. Не подозревающей, что они смотрят на меня и говорят: «Бедная Вив». Он обещал, что в этот раз будет по-другому. Но если он отказывается идти домой… могло быть хуже.

— Я смогу увезти его без шума.

Она пожевала губу.

— Наверное, он вас лучше послушается. Но мне бы не хотелось портить вам вечер.

— Я пришел сюда только потому, что мне больше нечего было делать.

Она показала мне, как можно вывести его через боковую дверь к дальнему концу стоянки для машин. Солнце зашло. Гриль поблескивал вишнево-красным, мигали оранжевые язычки пламени на верхушке полинезийского пьедестала выносной кухни, из внешних громкоговорителей гремела музыка. Мы подогнали обе машины, и я поставил свою позади ее маленького белого «мерседеса» с вдавленными крыльями. Велел подождать и тронуться с места, когда усажу его к себе в машину, а я поеду следом за ней к их дому.

Вытряхнутый из объятий сна, Крейн Уаттс принялся хныкать и раздраженно скулить:

— Пустит-те меня! Бога ради! — Он сосредоточил на мне расплывающийся взгляд в стельку пьяного. — Вы партнер. Дешевый ублюдок по полцента, и пользы от вас ни черта не было. Мне нужен был разумный человек, партнер как-вас-там. Дайте мне кого-нибудь получше этого паяца, и я возьму его к себе в пару.

— Крейн, вы едете домой.

— Да что ты гавкаешь? Ты мальчиком этой суки заделался? Пшел на фиг, самаритянин! Я остаюсь. Я буду веселиться!

Я рывком сдернул его с кушетки, перехватил метнувшийся на меня кулак, чтобы его удобно было вести за руку. Захват, оставляющий свободными указательный палец и мизинец и прижимающий два средних к ладони обхватывающей руки. Лицо Крейна Уаттса задергалось в конвульсиях, он отвел в сторону другой кулак, и я дал испробовать немного настоящей боли, достаточно ощутимой, чтобы пробиться сквозь алкоголь. Крейн побледнел, лицо вспотело, и от него отхлынула кровь. Он тихо пискнул и опустил занесенный кулак.

— Тут у вас неприятности? — спросил чей-то нервный голос, и я, обернувшись, увидел в дверях служителя клуба.

— Никаких неприятностей. Просто собираюсь отвезти мистера Уаттса домой.

Легким пожатием я намекнул Уаттсу, что надо подтвердить это.

— Просто идем домой, — тихо прошептал он, изобразив странную имитацию одобряющей улыбки.

Служащий помедлил, сказал «спокойной ночи» и удалился.

Крейн Уаттс сделал слабую попытку высвободить руку и обнаружил, что это усиливает боль.

Он очень осторожно вышел рядом со мной, достаточно выпрямившись, делая маленькие аккуратные шажки и совсем не качаясь. Этот захват показал мне один полицейский в Нассау. Примененный неверно, он смещает кости или ломает костяшки пальцев. Правильный захват натягивает нервы среднего и безымянного пальцев на костяшки суставов таким образом, что выбьешь десять баллов на шкале боли. Девять — это пик мигрени и родов, и даже самые стойкие падают в обморок между девятью и десятью. Ты видишь, как меняется цвет их лица, выступает пот и туманится взгляд перед точкой падения. И это очень тихая вещь. Маленькая боль заставляет людей выть и вопить. А та, что терзает, вызывает лишь почти беззвучный писк. Кроме того, сильная боль способствует внезапному протрезвлению. К тому времени, как я открыл перед ним дверцу машины, стало понятно, что дальнейших неприятностей с его стороны не предвидится. Я втолкнул его внутрь, обошел машину, сел за руль, включил зажигание и поехал вслед за «мерседесом».

— Боже мой, — простонал он, обхватив руками живот.

— Поболит минут десять и пройдет.

— У меня горит все внутри, до самого затылка, парень. Это что, какой-нибудь вид дзюдо?

— Нечто в этом роде.

Через несколько минут он медленно выпрямился.

— Начало проходить, как ты сказал.

— Извини, что пришлось это сделать, Крейн. Я обещал твоей жене отвезти тебя домой.

— Наверное, я тебе и выбора особо не оставил, черт побери. Или ей. (Я заметил, что он разглядывает меня, когда мы проезжаем уличные фонари.) Повтори, как твое имя?

— Трэв Макги. Друг Фрэнка Хопсона. Приехал сюда по делу с восточного побережья.

— Нет, ну ты только посмотри! Она сворачивает, не подавая вообще никакого сигнала.

— Наверное, ей сейчас не до того.

— Точно. Думает только о том, как бы ей повихлять получше. Только не давай ей к тебе присосаться, Макги. Весьма хладнокровная сука. Тормози у подъезда к дому. Здесь налево.

Это был широкий подъезд к одному из длинных и низких флоридских блочных домов с черепичной крышей, гаражом на две машины и непременна с большой застекленной верандой сзади. Иногда с бассейном, иногда — нет. Навесные рамы, прозрачные двери на алюминиевых полозьях, внутренняя отопительная система… Обо всем этом можно догадаться еще до того, как увидишь. Даже пара деревьев и кокосовые пальмы в заднем дворике. Мозаичные холлы, клумбы на застекленной веранде и полностью механизированная кухня. Но даже ночью я разглядел и другое: неухоженный и выжженный солнцем газон перед домом, засохшее дерево на углу, развернутый и покосившийся подъездной знак «Семья Уаттсов», накренившийся так, что того и гляди кто-нибудь врежется.

Я остановился, тормознув за ее машиной. Он тут же вылез, чтобы встретить жену, когда она подойдет к нам.

— Поздравляю, милая крошка, — сказал он. — Ну, получила доказательства того, что я испортил тебе вечер? Посмотри, как еще рано. Теперь можешь вволю страдать.

Она остановилась, расправив плечи.

— Теперь остался только один член клуба, который, может быть, доверит тебе написать простенькое завещание или помочь вернуть свой титул, дорогой. Так что давай сохраним в нем эту наивную веру так долго, как это нам удастся, правда? Пойдем-ка в дом, пока ты не упал. — Она обернулась ко мне: — Трэв, я бы предложила вам выпить, но боюсь, что вы всего этого получили столько, что дальше некуда.

— Я зашел бы на несколько минут, если можно. Мне хотелось бы кое о чем спросить Крейна. О том, что может мне помочь.

— Его? — переспросила она, вложив в это слово столько презрения, что хватило бы на десятерых.

— Верность, верность, — пробурчал Крейн.

Мы вошли в дом. Она зажгла свет. И продолжала включать все светильники, даже фонари на застекленной веранде и перед ней, откатив по полозьям стеклянные двери. С весельем, очень напоминающим истерику, сказала:

— Вот, Макги, наше счастливое заложенное гнездышко. Вы заметили пару царапин да шрамов? Так, домашние мелкие ссоры, мистер Макги. А видели ли вы этот пустой бассейн? Бедный маленький бассейн. Такое дорогое удовольствие наполнять его — больше, чем вы думаете. И этим летом мы не утруждаем себя включением кондиционеров. Вы просто глазам своим не поверите, когда увидите счета. Знаете, у меня есть свои маленькие отдушины. Мой теннис и служанка раз в неделю для субботней уборки на случай, если будем развлекаться в воскресенье вечером. Правда, не так-то много осталось тех, кого можно пригласить. Но, видите ли, я сама плачу за теннис и уборщицу. У меня есть свой небольшой фонд, целых сто двадцать один доллар в месяц. Не думаете ли вы, что жены должны иметь свой собственный доход, мистер Макги?

Она лучезарно улыбнулась и, внезапно протрезвев, повернулась и убежала, закрыв лицо руками. Скрылась в коридоре, и дверь за ней захлопнулась.

Бормоча почти беззвучно, Крейн Уаттс достал из углового бара бутылку и отправился на кухню. Когда он проходил мимо, я выхватил бутылку из его рук.

— Мне это нужно!

— Нет, если мы собираемся говорить. Поэтому вам нужно принять душ и выпить кофе до душа и после.

— Говорить о чем?

— Может, вы поможете мне заработать немного денег.

Он медленно вытер лицо ладонью, остановился и окинул меня скептическим взглядом сквозь растопыренные пальцы.

— Серьезно?

Я кивнул. Он вздохнул.

— Ну ладно. Подождите тут. Сварите кофе, если найдете все, что нужно.

Я нашел молотый кофе. Приготовил кружку очень крепкого и понес туда, откуда раздавался звук душа. Дверь ванной была незаперта. Я поставил кружку на полочку возле раковины, прокричал, что она там, и ушел обратно в гостиную. Дома, где умерла или умирает любовь, всегда приобретают транзитный вид. Где-то уже есть люди, которые собираются сюда въехать, хотя пока и не знают об этом.

Он медленно вошел, озираясь, с кружкой в руках, с влажными волосами, в синем махровом халате. Тяжело сел, отхлебнул кофе и уставился на меня. Цвет лица нездоровый, под глазами темные круги. У него была одышка пьяницы, не очень сильная, но достаточная, чтобы насторожить и вызывать беспокойство. Но туман перед глазами рассеялся.

— Почему я? — спросил он. — Это пока лучший вопрос, который я могу задать.

— Мне может понадобиться голодный адвокат.

— Вы его нашли. Может, я и не настолько голоден, как нужно. Не знаю, насколько буду голоден, пока вы не расскажете, зачем…

— Я делаю одолжение одному человеку. За некоторую плату он доверяет моим суждениям и моим знаниям о ценности земельных участков во Флориде. Он только что получил большие деньги. И хочет вложить половину в ценные бумаги, а половину — в землю. Брокер подбирает ему пакет предложений. А я… присматриваю что-нибудь.

— Вы агент?

— Нет. Если мне удастся подыскать что-нибудь приличное, какое-нибудь многообещающее место для вложения капитала, порядка восьмисот — девятисот тысяч, он выплатит мне десять тысяч комиссионных. Его интересуют нетронутые земли.

— И вам нужен адвокат, чтобы тихо навести справки?

— Не совсем. Я нашел пару очень чистых сделок, одну под Аркадией, другую — севернее, на побережье, на юге Седар-Киз. Каждая из них стоит комиссионных.

— Тогда что должен делать голодный адвокат?

Я встал:

— Давайте переместимся в офис.

С удивленным видом он последовал за мной в ванную. Я пустил холодную воду, включил душ на полную мощность, положил его на верхнюю полочку. Он достаточно быстро сообразил зачем.

— Вы гораздо более осторожны, чем это необходимо, Макги.

— Я всегда осторожен.

Он наклонился над полочкой рядом со мной, и мы стали беседовать сквозь шум воды.

— Десять тысяч день ото дня кажутся все меньше и меньше, Уаттс. Если бы удалось заключить более хитрый договор, то можно было бы урвать еще кое-что. Ну, типа того, чтобы купить нечто, подержать и перепродать. У вас на этот счет, возможно, найдутся идеи получше, чем у меня.

— Почему вы так думаете?

— Из одной беседы в баре я вынес сегодня впечатление, что вы провернули весьма остроумное дело.

— А, да, это было вполне остроумно, — сердито сказал он. — И даже законно. Но все, что я получил, откровенно говоря, — это ерунда. Совсем не то, за что брался работать. Это дурацкий городок… Другие юристы проворачивают мелкие штучки, и все говорят, как они умны. Знаете, что я получил? Шепот за спиной. У меня такая практика, что ее едва хватает, чтобы оплатить счета за свет.

— Может, вам стоит попробовать еще раз и отхватить кусок побольше? Законно, разумеется.

— Может, ваш тип для этого слишком проницателен? Тот, которого они обчистили, был дурак дураком.

— Мой приятель вовсе не гигант, и он сам дела в жизни не вел. Вы сказали, они обчистили. Кто?

— Они. Деятели не из этого города.

— Они нам потребуются!

Он нахмурился, пощупал губу.

— Если сюда вызвать одного из них, хуже не будет. Чертовски хороши. — Он выпрямился. — Вы так себя ведете, словно, если мы соберемся попробовать, вы ни черта об этом знать не захотите.

— Все, что мне нужно знать, — это то, что все не кончится десятью годами в тюрьме Рейфорд.

— Ничего подобного не будет. Поверьте мне, это вполне законно.

— Как вы это проворачиваете?

— Ваш приятель должен вбить себе кое-что в голову. Захотеть принять участие в земельных операциях одного синдиката. А потом ваш приятель слегка превышает свой баланс. В случае с тем, последним, они использовали женщину.

— Они все еще тут?

— Я не интересовался. Зачем?

— С моим знакомым это тоже может выгореть.

— Послушайте! Вы сказали, он вам доверяет. То, как это делается, не подразумевает уполовинивания денег. Либо это не пройдет, либо у него гроша не останется. Вам его не жалко?

— Только не его. Но меня это немного волнует. Речь идет почти о двух миллионах, Уаттс.

— Может, при нем целое стадо сменных адвокатов?

— Нет. А в чем суть дела? Объясните попроще, я не юрист.

— Вы заставляете своего знакомого поверить, что синдикат охотится за дьявольски большим куском земли. Все кладут деньги на счет синдиката, каждый вносит некоторую долю. Попечителем служит кто-нибудь из членов синдиката. В данном случае это будет тот, о ком я говорил. Клиент думает, что все вносят деньги наличными. Но от других участников попечитель по отдельному соглашению принимает векселя, памятуя об их давнем знакомстве и тому подобное. В синдикатном соглашении есть пункт о возможности дополнительных сборов. Каждый раз, когда подходит время такого сбора, клиент вносит наличные, а другие отделываются векселями на свою долю сбора. В другом пункте соглашения говорится, что если один из членов не может внести своего процента сбора, то он выбывает из игры, а его доля делится между остальными пропорционально их участию в деле. Еще в одном пункте оговаривается возможность распада синдиката в случае, если операция признана неосуществимой, и его фонд при этом делится между членами пропорционально их участию. Таким образом, вы просто посылаете ему требования о дополнительных сборах, пока у него не останется ни гроша, затем исключаете его с соответствующим уведомлением, а немного погодя прикрываете лавочку и делите пирог. Надо только поддерживать в нем мысль о том, что все это обернется богатейшей золотой жилой.

— И вы получили кусок того пирога?

— Едва ли. Мне выплатили две с половиной тысячи гонорара и пять тысяч премии. Обещали десять, но когда все завершилось, у меня уже не было никакой возможности дунуть в свисток, чтобы их схватить, не попав в ту же связку. И они это понимали.

— На сколько они раздели этого человека?

— На двести тридцать тысяч. Когда было уже слишком поздно, он обратился к другому адвокату. Вот так весь город и узнал об этом.

— Но тем не менее вы еще можете позволить себе проиграть пятьсот долларов в бридж?

Он опустил лицо в ладони:

— Не будем об этом, ладно?

— Вы можете провести операцию такого же типа для моего клиента?

— Не знаю. Она гораздо крупнее. Не знаю, насколько крепки мои нервы. Мне нужно будет задействовать того, другого человека. Возможно, он не захочет приезжать один. Возможно, захочет использовать тех же людей, что и раньше. Они отхватят по большому куску.

— Тогда как нам обезопасить себя, чтобы не получить в конце лишь маленькую толику?

Он покачал головой:

— Макги, у меня голова раскалывается. Способы есть. Вы разрабатываете это дело в открытую. Мы можем организовать фонд синдиката таким образом, что для того, чтобы снять любую сумму со счета, потребуется три подписи, и поскольку наши векселя ничуть не хуже остальных, мы сможем войти в долю на любой процент, за который сумеем расплатиться.

— Это мой клиент. Что, если мы возьмем себе половину — сорок процентов мне и десять вам? Позволим им заграбастать все остальное как им угодно, пусть только провернут это дело.

— А он не знает, что вы не можете требовать такую сумму наличными? Мне кажется, придется…

Дверь ванной распахнулась, и на нас уставилась Вивиан:

— Какого черта вы тут делаете?

— Я — так становлюсь богаче, любимая. Закрой дверь. Уходя.

Я получил точно такой же взгляд, каким она наградила его. Вивиан дернула дверь и закрыла ее.

— Еще один момент, Уаттс. Я полагаю, вам нужно представить некую фиктивную собственность?

— Нет-нет. Это было бы классифицировано как вымогательство. Мы договорились с руководителем «Кипплер-тракта»; двадцать четыре тысячи четыреста гектаров. И сделали законное предложение об оптовой закупке.

— И что бы вы делали, если бы он сказал: «Давайте примем ваше предложение».

— Он не мог. Он связан условиями завещания. Но откуда нам это знать, если он нам об этом не говорил?

— А он не говорил?

— Нет. Он писал прекрасные письма. Серьезно рассматриваем ваше последнее предложение. Должны обсудить его с наследниками и адвокатами по налогообложению и тому подобное. Все они подшиты к делу на случай, если кто-нибудь это дело увидит. И он продолжал требовать повышения оптовой цены.

— Что влекло за собой сборы. Так он что, был подкуплен?

— Разумеется. И получил впоследствии неплохой подарочек. Черт побери, Макги, это дело оформлено без сучка без задоринки.

— А мы сможем снова воспользоваться той же земельной полосой?

— Ну… не на условиях оптовой закупки. В этот раз деньги слишком большие. Может быть, на условиях обычной покупки. Ее будет выгодно перепродать, если приобретем, скажем, по пятьсот долларов за гектар. Двенадцать миллионов. Потом ваш клиент входит в дело на одну двенадцатую. Что-нибудь вроде этого, чтобы осталась подходящая разница между себестоимостью и продажной ценой и можно было его вытеснить сборами. Единожды попавшись на крючок по-крупному, они бывают вынуждены выбрасывать все больше, считая, что это единственный способ себя обезопасить. Главная прелесть состоит в том, что, когда дело завершено, они уже настолько разорены, что шансы их возвращения с какими-либо официальными исками о возмещении практически сводятся к нулю. И все сработано слишком чисто, чтобы стать привлекательным для любого адвоката, решившего взяться за это. Как зовут вашего человека?

— Нам нужно это обдумать и обсудить позже. Как зовут вашего специалиста?

— Он может быть занят чем-нибудь другим. Вы свяжетесь со мной?

— Да. Скоро.

— А пока что, просто на всякий случай, хуже ведь не будет, позвоните своему приятелю, изобразите возбуждение и скажите, что, кажется, у вас есть кое-какой шанс ввести его в некоторое дело, где он свои деньги удвоит за год. Его заинтересует удвоение капитала?

— Он хочет стать знаменитым на всю страну бизнесменом.

— А какого рода работой занимаетесь вы?

— Спасение и уничтожение.

— Собственное дело?

— Без начальника. Как только подворачивается подходящая работа, хватаюсь за нее. Беру напрокат оборудование, заключаю передоверенный контракт на все, что могу, требую невысокий процент от прибыли, который достаточно велик для того, чтобы жить припеваючи, пока не появится следующий шанс.

Он кивнул:

— Очень разумно. Очень мило. Так зачем тогда вся эта афера, приятель?

— Я в последние несколько раз запросил не самую высокую цену, и мой оперативный фонд немного поистощился.

— Как мне связаться с вами, Макги?

— Я живу тут у друзей. Я сам с вами свяжусь.

Уходя, я не увиделся с Вивиан. И могу себе представить хорошо, что будет чувствовать Крейн Уаттс на следующее утро, когда вспомнит наш разговор.

У внезапно и искусственным образом протрезвевшего человека наступает обманный период ясного сознания. Он думает, что контролирует себя, но кора головного мозга еще по-прежнему находится в заторможенном состоянии, бдительность снижается. Все попытки лицемерить оказываются по-детски очевидными. Эпизод с душем убедил его. Если я был настолько осторожен, что обошел любое подслушивающее устройство, то, черт побери, со мной все должно быть в порядке.

Утром, на трезвую голову, это должно было показаться ему кошмаром и бросить в дрожь не только от того, что он все мне рассказал, но и при воспоминании об одном только размышлении о подобного рода операции с такой огромной суммой денег. Он должен был понять, что их слишком много для такой авантюры.

Но он был голоден. Швы разошлись, и посыпались опилки. Интересно, хватило ли у него ума понять, что перед лицом полного провала он по-старомодному предался самобичеванию. Такому, как проигранная партия в бридж с большими ставками.

Теперь было с чем продолжить, откалывая кусок за куском. Действующий в одиночку, как правило, неуязвим. Но действующие группой слабы настолько, насколько слаб самый слабый в шайке. Все уравнивается. А слабейший — это обычно тот, кто получил самую маленькую часть добычи. И кто осведомлен меньше всех. Но так как эта операция была полузаконной, Крейн Уаттс обладал полезной информацией. Большому мошеннику часто требуется для прикрытия подходящий человек из местных. Я мог предположить, как, по всей видимости, поделили деньги Артура. Сто тысяч Стебберу, пятьдесят — Вильме, пятьдесят — Дж. Гаррисону Гизику, остальное — Уаттсу, Уаксвеллу, попечителю «Кипплер-тракта» и на накладные расходы. Меня несколько беспокоила роль Уаксвелла. Бить Артура столь жестоко было глупо. Но может быть, они почувствовали, что необходимо подкрепление? Для кого? Не похоже, чтобы Уаттс выходил за рамки. Может быть, в том, что рассказали Артуру, и была доля правды, Уаксвелл играл существенную роль в переговорах по «Кипплер-тракту». Это могло означать контроль над попечителем. А где была эта хладнокровная мастерица мисс Браун? И знает ли что-нибудь полезное эта рыжая дешевочка с невозможным именем Дилли Стар? Если ее удастся отыскать.

Я медленно ехал к центру очень богатого и приятного городка Неаполя, размышляя о том, как старый добрый Фрэнк наслаждается Испанией.