Я повел «Флэш» во Фламинго через пролив Уайтвотер и далее через устье реки Шарк в Мексиканский залив. Залив был ровным и спокойным, так что я увел яхту на десять километров от берега, взяв такой курс, чтобы выйти мимо мыса Романо, и поставил старый надежный автопилот, «Металлического моряка». Он стал слабо поворачивать штурвал туда-сюда, каждый раз всего на несколько сантиметров. Я проверил, держит ли он курс. Солнце начало припекать сквозь легкую дымку, и ветерок при почти полном штиле возникал от того, что катер шел на большой скорости. Днем я прослушал прогноз погоды морской службы Майами. Тропический циклон с эпицентром ниже Юкатанского перешейка двигался к северо-востоку со скоростью пять-шесть узлов.

Чук принесла наверх обед. У обоих был подавленный вид. Я понял, что их беспокоит неизвестность. Нужно инстинктивно чувствовать, сколько следует рассказывать своим войскам. Слишком мало — это так же плохо, как и слишком много.

— Что нас ожидает, — сказал я, — так это большая игровая афера. Этакая псевдозаконная вариация известной игры в «нашедшего бумажник».

— Что это значит? — спросила Чук.

— Сначала выбирают клиента, потом главный там, где было намечено, роняет бумажник, да потолще. Помощник успевает подобрать его, опередив клиента на долю секунды. Они отходят в переулок. Помощник считает деньги, и клиент видит, что в бумажнике, скажем, девятьсот долларов. Потом появляется главный — тип, очень внушающий доверие. Знакомый помощника, но из тех, кого помощник почтительно величает «мистером». Тот заявляет, что нашел бумажник один. Главный отводит клиента в сторону и говорит: он считает, они нашли бумажник вместе, а значит, и деньги нужно разделить поровну. Помощник нехотя соглашается. Главный продолжает: для справедливости надо в течение недели следить за объявлениями о пропаже. Если никаких объявлений не появится, можно делить деньги. Достает коричневый конверт, засовывает туда бумажник вместе с ярлычком, помощник и клиент расписываются на ярлычке. Ну, ладно, у кого он будет храниться? После некоторого спора решают, что клиент может оставить его у себя, отдав помощнику триста долларов в качестве залога своих добрых намерений… Главный соглашается подержать конверт, пока клиент не вернется с тремя сотнями. Обмениваются адресами. Клиент в течение недели изучает все объявления о пропаже, потом радостно надрывает конверт и находит там старый драный бумажник, набитый газетами. Подменили, пока ждали его возвращения с тремястами долларов… Или, если попадается более умный клиент, замену производят прямо у него на глазах, разрешив ему держать конверт у себя и пойдя в банк вместе с ним. Это обычно зависит от степени человеческой жадности. Такая игра, Артур, представляет собой несколько усложненную вариацию все той же старой аферы. Роль главного сыграл Стеббер, Вильма была наводчицей, а Гизик, Уаксвелл и Уаттс — помощниками. Сделав дело, они ушли на дно. Но так как дело было полузаконным, некоторым из них — Уаттсу и Уаксвеллу — пришлось остаться на поверхности. Подозреваю, им достались куски помельче. Так что от нас потребуется выставить маленькую приманку.

Чук вскинула брови:

— Чтобы заставить Стеббера и Гизика играть в открытую? Но ты не похож на клиента, Трэв. И если наткнешься на Вильму, она тебя узнает.

— У меня есть кое-кто на примете, он уже дал согласие, и мне нужна помощь компетентного человека, чтобы представить его в лучшем виде.

— Кто это? — напрямую спросил Артур.

— Его придется изобрести. Но если понадобится его присутствие, нужно иметь кого-нибудь про запас. Кого-нибудь, кто бросится сюда по первому зову и хорошо сыграет роль.

— И у тебя есть кто-то на примете, не так ли? — с вызовом сказала Чук.

— Ты встречалась когда-нибудь с Роджером Блиссом?

Она не знала его. Я рассказал им о Роджере. Если б не роковая капля честности, он мог бы стать величайшим хранителем тайн нашего времени. Получив образование в области изящных искусств, отправился учиться и писать картины в Италию. Там столкнулся с киношниками и начал помогать им в разработке характеров персонажей. Он был прирожденным мимистом и понял, что большим художником никогда не станет. Но со временем в кино ему надоело. Он стал хозяином маленькой и дорогой картинной галереи в Голливуде, Флорида, с немалой выгодой обхаживающим целый список покровителей искусств. Зажил хорошо, часто бездельничая, особенно в сезон затишья. И в прошлом раза два помогал мне, когда нужен был некто, кто мог, по моему требованию, предстать убеждающим психиатром, полковником военно-воздушных сил, деканом колледжа или авантюристом из Оклахомы. Он обладал потрясающими способностями перевоплощаться абсолютно правдоподобно, вплоть до манеры поведения и деталей одежды. Я убедился, что его можно вызвать, просто на всякий случай. И подумал над легендой, от которой у Стеббера и компании слюнки потекут.

Так что мы обошли Эверглейдз сбоку, проплыли мимо затуманенной береговой линии Десяти Тысяч Мангравских островов. Необычно темный и странный край, одно из немногих оставшихся на земле мест, которое человеку не удалось испортить. Большая полоса водорослей, самая широкая и мелкая на всем континенте, начинается невдалеке от Окихоби и уходит на юг. Развесистые дубы, широколистые пальмы и деревья еще пятидесяти видов кажутся колышущимися островами на сорокакилометровой водорослевой реке. На ее широких влажных берегах высятся безмолвные кипарисы. Там, где прилив просачивается в полосу, превышая все пределы солености, начинаются заросли карликового ризофора. Десять тысяч островов охватывают огромный, насыщенный парами приливный бассейн там, где полоса входит в Гольфстрим и Флоридский залив.

Человеку, вечному упрямцу, удалось пробить всего несколько брешей в этом полном безмолвии. Постами по периметру встали Эверглейдз, Марко, Фламинго и Чоколоски. Но человек тут никогда не голодал. Здесь жирный чернозем, такой тучный, что еще сто лет выращенные в Эверглейдзе помидоры, проданные зимой в Нью-Йорке, приносили по двадцать четыре доллара с ящика. Но над островами проносились ураганы, нагоняя соленую волну, и требовались годы, чтобы выщелочить отравленную почву. Лихорадки, мошкара, бури и изоляция — вот что всегда подрывало дух всех, кроме самых суровых из тех, у кого хватило юмора описывать пик сезона москитов как время года, когда, помахав пинтовой кружкой, наловишь их целую кварту.

Здесь с незапамятных времен жили стойкие индейцы племени калуза, возводя на островах укрытия от шторма из раковин устриц и моллюсков, которыми они питались. Так что ко времени их полного уничтожения испанцами набрались столь многотонные груды ракушек, что ими были выложены многие и многие мили первых грубых дорог в дебри Глейдза.

Это край великой древней легенды о семиолах. Это была этническая общность подонков и оборванцев, которых гнали от самой Джорджии и Каролины, пока в конце концов, после вынужденного перемещения большинства из них на юго-восток, осталось двести пятьдесят человек, разобщенных, прячущихся, деморализованных, не стоящих дальнейших усилий действующей армии. В течение пятидесяти лет их численность практически не изменялась. Потом у них постепенно возникли: новая культура, составленная из оставшихся фрагментов многочисленных старых культур, и язык, представлявший собой ломаный жаргон на основе старых языков. Они даже начали приобретать какое-то жалкое чувство собственного достоинства. Но тут белые продолжили шоссе через весь Глейдз, от Неаполя до Майами, уничтожая их как племя и превращая в придорожных торговцев со столь огромным цыганским цинизмом, что из всех поделок, которые они изготовляют и продают туристам, ни одна не имеет ни малейшего отношения к их обычаям, привычкам или первоначальному образу жизни. Они стали карнавальными индейцами, деградирующими под влиянием коммерции. Странные наследники большой и цветистой лжи о том, что их никогда не стегали кнутом, а они никогда не заключали перемирия. Комедийные индейцы, которые на протяжении всей своей истории никогда не использовали тамтамов, томагавков или луков со стрелами, как это делали индейцы равнин, теперь стряпают несметное количество этих предметов и продают людям из Огайо.

Конечно, сегодня, когда все попытки массированной атакой подчинить себе природу Глейдза окончились неудачей, мы медленно уничтожаем ее, сужая Реку Водорослей. Власти штата по своей великой мудрости, во имя сомнительного прогресса, разрешают любому мелкому разработчику рыть искусственные каналы, что обеспечивают их «приморскими» товарами для продажи. В результате на севере болот Корскрю вымирают девственные заросли древних кипарисов. Во всем районе северных областей Колланда лес вырублен и уже никогда не будет таким, как прежде. А поскольку на Глейдзе сухо, учащаются большие пожары. Экология изменяется, сокращаются колонии белой цапли, исчезают лобаны, от новых, порожденных засухой, болезней умирает ризофор. Но чтобы окончательно погубить этот край, потребуется еще немало времени. И годы спустя глупые люди, безнадежно заблудившиеся среди похожих один на другой островов и оказавшиеся за много километров от тех, кто может помочь, будут на грани самоубийства. Этот черный край, как и любая часть дикой природы во всем мире, за допущенную ошибку наказывает мгновенно с небрежным, безжалостным безразличием.

Я изучил карту и выбрал место для стоянки. Прошел за Марко-Пасс в широкий пролив, названный Проходом Урагана. Вход в него было нетрудно углядеть из рубки. «Флэш» имеет осадку полтора метра, а киль утяжелен. Пустынный остров Рой-Кэннон лежит внутри пролива. Мы приплыли по низкой воде как раз перед закатом. Проход был очень широким, побережье Рой-Кэннона заканчивалось песчаным пляжем. Я взял немного на север, чтобы надежно обойти мыс на северном краю прохода. Сбросив скорость, въехал дном в песок. При помощи Чук и Артура сбросил четыре якоря, воткнув два передних в верхнюю скелетообразную белизну ризофора, задыхающегося под песком, намытым сюда, по-видимому, после того, как ураган «Донна» расширил проход. Кормовые якоря я отнес на глубину человеческого роста и надежно закрепил на дне. Яхта будет прекрасно держаться на них, свободно поднимаясь с приливом и опускаясь с отливом. Во Фламинго я заполнил баки топливом и пресной водой. Мы купались, пока садилось солнце, но потом тучи злых от голода комаров загнали нас вниз, под палубу, ловить тех, кто успел залететь вместе с нами. Была такая жаркая и душная ночь, что я запустил генератор и включил кондиционер. По окончании ужина, после кофе, заставил Артура как можно точнее описать, как выглядели эти четверо мужчин, в частности Стеббер и Гизик. Мне хотелось быть уверенным, что узнаю их, даже если изменятся имена.

Рано утром в субботу я уселся в надувную лодку и, прихватив с собой Чук, отправился между островами на юг по направлению к Марко-Виллидж. Мы достигли полной неузнаваемости. На побережье для этого есть простой способ. На мне были штаны цвета хаки, белая рубашка с короткими рукавами, бейсбольная кепка с длинным козырьком и темные очки. Она надела белые обтягивающие хлопчатобумажные брючки, голубую блузку, темные очки и маленькую соломенную панамку, оставленную на борту кем-то из женщин. Спереди красными нитками вышито: «Выпьем!» С собой у нас были две удочки, ящик со снаряжением и сумка-холодильник для пива. Марко-Виллидж меня опечалил. Со времени моего последнего визита сюда добрались бульдозеры и экскаваторы. Живописная старая, кишащая крысами пристань исчезла, так же как древний универсальный магазин и множество старых, с побитыми витринами двухэтажных домов, выглядевших так, словно их перенесли сюда из сельской местности Индианы. Они выстояли полвека ураганов, но крохотные пометки на карте разработчика уничтожили их целиком и полностью, так что от старой постройки и следа не осталось.

Но даже суета многомиллионной стройки затихает до сонного колыхания, когда остров изнывает от майской жары. Когда мы пристали к берегу и вылезли из лодки, бездельники тут же определили, к какому типу нас отнести, и с этого момента все их застенчивое внимание было сосредоточено на гибком и плотном наполнении белой обтягивающей ткани, а Чук ничуть не смущалась, не замечая их восхищения и предположений вслух. Я задал свой вопрос. Сперва нас отправили не по адресу, но затем указали более подходящее место, и в конце концов мы отыскали болезненного вида задумчивого молодого человека, который привел нас к своей лодке, привязанной к трейлеру. Пять метров длины, утяжеленный стекловолоконный корпус. Двигатель в сорок лошадиных сил. Есть все необходимое.

— Не знаю уж, как насчет недели, — сказал он, — я сам собирался ею воспользоваться. Мне нужно получить за нее, — он вытер рот и отвел глаза, — сто долларов, мистер?

— Семьдесят пять. За бензин плачу я.

— Я в нее полторы тысячи вложил, мистер.

— Семьдесят пять прямо сейчас. И если продержу ее долее трех дней, еще семьдесят пять.

Он придирчиво изучал мое водительское удостоверение, бросая долгие косые взгляды на открытую блузку Чук. Получив на руки семьдесят пять долларов, сделался весьма любезным и добродушным и принялся описывать места, где мы сможем поймать робало и детенышей тарпона. Он сам спустил для нас лодку на воду. На белом стекловолокне розовой краской и почему-то староанглийским шрифтом было смело выведено название «Рэтфинк». Мы тут же уплыли, взгромоздив нашу надувную лодку на корму, зеваки на пристани провожали нас долгим взглядом, пока мы не скрылись из виду. А когда вернулись к себе, Артур ждал нас на берегу. Освободившись от Чук и надувной лодки, я вывел «Рэтфинк» в пролив, рассекая волны, вернулся назад по своему кильватеру.

Еще один бак бензина на борту обеспечит ту высокую скорость, которая мне потребуется. На лодке были новые контрольные приборы, дроссель и переключатель на одном уровне. Кабельный контроль обеспечивал быстрое управление. На слишком запоминающееся название я наклеил кусок белой тряпки и при помощи черной изоляционной ленты изменил регистрационный номер, переделав шестерку в восьмерку и единицу — в семерку. С десяти шагов при самом пристальном рассматривании не заметишь.

Я переоделся в спортивные брюки и рубашку, сунул летний пиджак и галстук в носовой ящик, велел им вести себя хорошо и отправился в Неаполь по маршруту, проходящему между островами. Город в пятнадцати километрах — меньше чем в получасе езды на моем быстроходном судне.

Я нашел подходящую маленькую пристань невдалеке от автомобильного моста с южной стороны от Неаполя. Заполнил баки, купил дополнительную девятнадцатилитровую канистру и, наполнив ее бензином нужного качества и состава, поставил в лодку. Сказал, что, возможно, в течение недели буду оставлять ее здесь для осмотра и заправки. Смотритель запросил доллар в день.

— А как насчет того, чтобы оставлять здесь машину, когда я ухожу на лодке? — спросил я.

— Вот там, возле здания, где стоит пикап, можно, никаких возражений.

Я заплатил ему за недельное обслуживание и, когда он ушел, показав место, привязал лодку таким образом, чтобы лини были натянуты и можно было одним движением освободить ее, оттолкнуться от пристани, нажать кнопку стартера и умчаться прочь. Элементарная мера предосторожности. Никогда ни во что не суйся, пока чертовски хорошо не убедишься, что знаешь, как выбраться. Дорог через Глейдз несколько, а водных путей и не сосчитать. Перекинув через руку пиджак, я отправился по 14-му шоссе, перешел автомобильный мост и по другой стороне заболоченного рукава залива спустился к ресторану «Рыбный зал». Там было тихо и чисто. Изнутри зал был украшен морскими раковинами, вмазанными в бетон на колоннах. Повсюду, куда ни кинь взгляд, сидели туристы. Я обнаружил, что здесь подают моллюсков с гарниром. Это излечивает от слабости, горячит кровь и способно превратить отряд девочек-скаутов в хор баритонов.

Я не стал утруждать себя звонком в контору Крейна Уаттса. Он жил на Клематис-Драйв. Горничная ответила «коворит том Уаттсов» и добавила, что «они в клубе». А когда я спросил, шла ли речь о яхт-клубе «Катласс», сообщила:

— Не-а, они играть теннис в «Росталь Палм Бас-клубе».

Просмотрев список контор по сдаче машин напрокат, я позвонил в одну из них, но мне сказали, что прислать машину не смогут. Всего один дежурный. Я взял такси и поехал на другой конец города. Там взял напрокат темно-зеленый «шевроле» с четырьмя дверцами и кондиционером. Служащий посоветовал проехать еще около полутора километров на север и поискать там знак «Бас-клуб» на уходящей влево дороге, свернуть и проехать еще около километра. Я не мог его пропустить. И не пропустил.

Там нашел свободное место на стоянке. Огромный бассейн за плетеной оградой представлял собой единую бормочущую, визжащую и шлепающую по животам массу ребятни. Вокруг бассейна полукругом шел частный пляж, утыканный яркими зонтиками и простертыми то здесь, то там блестящими от крема коричневыми телами. Несмотря на послеобеденную жару, вся дюжина заасфальтированных кортов позади бассейна была заполнена. С первого взгляда стало ясно, что это теннис высокого класса. Все играли в белоснежной форме, потея и выбивая душу из мяча, выкрикивая: «Нуль», «Подача», «Аут» и «Отличный удар».

Здание клуба напоминало пирожное из хлопьев, покрытое огромным крылом в стиле современных супермаркетов. Доска объявлений была свободней, нежели местные корты. Там был приколот отпечатанный экземпляр последнего клубного бюллетеня. Похоже, десятого мая Тейлоры устраивали большой прощальный вечер для Фрэнка и Мэнди Хопсон перед тем, как они отправились в путешествие своей мечты — на целых три месяца в Испанию. Крейн и Вив Уаттсы были в списке гостей. Я нашел телефонную будку и книгу, но не обнаружил там ни намека на то, чем же занимается старый добрый Фрэнк, если он вообще чем-нибудь занимается. Побродив по зданию, наткнулся на дверь с табличкой «Правление». Постучал и вошел. Там сидела только тоненькая девушка, печатавшая на машинке. У нее был бойкий вид, широкая белозубая улыбка.

— Чем могу помочь, сэр?

— Извините, что помещал вам. Я только сегодня прибыл в город. Позвонил мистеру Фрэнку Хопсону домой, но мне никто не ответил. Я вспомнил, он как-то говорил об этом месте, и подумал, вдруг Фрэнк и Мэнди сейчас здесь.

Она скорчила печальную гримаску.

— О Боже! Они надолго уехали.

— Только не говорите, что наконец выбрались в Испанию. Сукин сын!

— Они так радовались, словно пара маленьких детей. Поверьте мне, мистер…

— Макги. Трэвис Макги. Они от меня годами не отставали, чтобы я приехал их повидать. Ну… Значит, ничего не поделаешь. На худой конец, хоть посмотрю на клуб.

Она засомневалась на минуту, не лучше ли устроить дополнительную проверку. Я подозрительно велик, у меня прочный морской загар… Но брюки, рубашка, пиджак были высшего качества, и она это усмотрела. Я улыбнулся ей, как Стони Берк, восхищающийся веснушчатыми икрами.

— Ну, мне кажется, мы можем предложить любому другу Хопсонов кое-что получше, — сказала она, решившись. — Как долго вы собираетесь пробыть в городе?

— Наверное, неделю. Я здесь по делу.

— Мистер и миссис Хопсон наверняка захотели бы, чтобы вы воспользовались клубом, — подмигнула она. — Я вроде бы припоминаю, как мистер Хопсон говорил, чтобы вам дали гостевую карточку, если вдруг появитесь, пока их не будет.

Она вытащила лист из машинки, вставила туда карточку и заполнила ее. Я дал ей номер своего почтового ящика в Бахья-Мар. Она впечатала имя директора клуба, расписалась под ним и протянула мне карточку, слегка покраснев.

— Она действительна в течение двух недель, мистер Макги. Можете платить чеками или сразу по счету. Единственное ограничение в том, что вы не можете приводить сюда гостей. За исключением жены, разумеется.

— Я холост. А одну даму можно? Только изредка.

— Против этого никто возражать не станет. Пожалуйста, не стесняйтесь, входите в общество и представляйтесь. Вы увидите, все члены клуба очень дружелюбны, особенно по отношению к друзьям мистера Хопсона. И пожалуйста, ставьте номер карточки, когда подписываете счета. Сегодня вечером у нас праздник на свежем воздухе, бифштексы, все в буфетном стиле. Если хотите на него остаться — а будет действительно очень мило, — могу забронировать место.

— С удовольствием. Благодарю вас. Вы очень любезны, мисс…

— Бенедикт. Франси Бенедикт. — Улыбка засияла во всю ширь, вплоть до зубов мудрости. — Я бы с удовольствием показала вам, где тут что, но мне придется закончить с этим.

— Я просто поброжу вокруг.

— Плавки можете взять напрокат в мужской раздевалке, у Алби.

Как только я закрыл за собой дверь, она снова принялась печатать. Я нашел темный, прохладный и тихий бар. Там были сидячие места, а в соседней комнате для карт за несколькими столами шла игра в беспощадный мужской бридж. Я остановился у бескрайней стойки красного дерева. Подошел бармен, изогнув бровь в небрежном и надменном вопросе. Я вытащил свою карточку, и его улыбка одобрения выглядела бы еще более правдоподобной, если вынуть изо рта эти зубы из нержавейки, изобретенные русскими. Когда он подал мне «Плимутский джин» со льдом, к нему с разных сторон бара начали стекаться члены клуба. Он перегнулся через стойку. Вопрос и ответ были произнесены шепотом. Они оглядели меня и вернулись на свои места.

Толстенький коротышка с лицом государственного деятеля и старательно уложенной прической из белых кудряшек говорил басовито:

— Но ты посмотри в лицо фактам, Рой. Факт остается фактом, свидетельства налицо. Это десятилетие всеобщего морального падения, правящих улицами шаек, насилия, сброда, убивающего приличных людей. Я прав или нет?

Я представил себе, как ту же затасканную концепцию этим майским днем излагают в тысяче частных клубов по всей стране. Результат они видят, но когда дело касается причин, слепы. Сейчас американцев на сорок миллионов больше, чем в 1950 году. Если один человек из пятидесяти склонен к насилию и убийству, то теперь таких стало на восемьдесят тысяч больше. Умственные способности шайки можно определить, разделив самый низкий коэффициент интеллектуального уровня на число людей в этой шайке. Жизнь дешевеет. Все меньше становится полицейских на душу населения. А не поддающееся учету количество бомб, автоматического оружия, ускорение социальных изменений порождают своего рода городское отчаяние, вызывающее желание умыть руки и биться головой об стену. Все эти буфетные социологи ораторствуют о национальном характере, в то время как каждый час, каждую минуту самый невероятный в истории демографический взрыв превращает их взгляды, суждения и даже сами жизни во все более устаревающие.

Им следовало бы присмотреться к саранче. Когда ее насчитывается х единиц на гектар, это всего лишь старый безобидный кузнечик; жующий все вокруг и довольствующийся родными местами. Увеличьте их число до 2х, и с ними станут происходить настоящие физические изменения. Цвет переменится, челюсти увеличатся, вырастут мускулы крыльев. А при Зх они голодной тучей, управляемой единым стадным инстинктом, поднимаются в воздух, сжирая подчистую на своем пути все. Это вовсе не упадок морального облика кузнечика. Это просто давление массы, аннулирующей любые индивидуальные решения.

— Разве я не прав, сэр? — вопрошал коротышка, обернувшись, чтобы вовлечь меня в общую беседу. Его самых последних заявлений я не слышал.

— Абсолютно, — сказал я. — Прямо в точку.

Я был принят в компанию, познакомился с важными и добродушными джентльменами, выслушал несколько теплых слов о старом добром Фрэнке Хопсоне и случайно обнаружил, что Фрэнк был агентом по продаже недвижимости.

— Но при его сбережениях ему не приходится много работать. В основном это управление и сдача внаем того, что принадлежит ему лично. Бедняга, он торгует земельными участками и не может превратить их в капитал, поэтому просто не продает их на сторону.

Один сказал, обращаясь ко мне:

— Я тут недавно слышал, будто Крейн Уаттс пытался выработать какой-то проект для Фрэнка, какой-то там договор, по которому он мог бы продать все сразу, земельный бизнес и все остальное, отказаться от лицензии и выйти на пенсию, продав все свои владения какой-то внешней корпорации, превратив их в капитал.

Стоявший со мной рядом мужчина сказал, понизив голос:

— Он будет дураком, если позволит Уаттсу что-нибудь для себя разрабатывать.

— С тех пор прошло некоторое время, — сказал другой так же тихо, и они посмотрели в сторону комнаты для карт.

Я заметил человека, наиболее полно подходившего под описание Артура. Он играл в бридж за дальним столом, заметно плавал, поглядывал на свои карты с отвисшей челюстью. Медленно выбирал карту, высоко поднимал ее, шлепал на стол с волчьим взрывом хохота, потом наклонялся вперед, сердито глядя на противников, обдумывающих ход.

— Не знаю, как он может позволить себе такую игру.

— Похоже, достает их где-то, когда понадобятся.

— Она чертовски милая девушка.

— Это уж точно.

Я отлепился от стойки и отправился к кортам в поисках этой чертовски милой девушки, Вивиан Уаттс. Парнишка, отдыхавший между сетами, рукой показал на нее. Она играла не в паре, а в одиночку с проворным белокурым мальчиком лет девятнадцати, примерно лет на десять моложе ее. Это был единственный корт с заинтересованными болельщиками. Физически она была того же типа, что и Чук, только пониже ростом. Темноволосая и загорелая, крепко сбитая, но гибкая. И так же, как у Чук, у нее были сильные хищные черты лица, большой нос и густые брови. Как все прирожденные атлеты, она не делала лишних движений, что породило своеобразную грацию. На ней были маленькая белая теннисная юбочка в складку, белая блузка без рукавов, белый бант в черных волосах. Крепкие коричневые ноги обладали прекрасной упругостью, возвращая ее после каждого удара назад, в положение равновесия и готовности. Так двигается хороший боксер.

Нетрудно было догадаться, на чьей стороне перевес. Мальчик дрался отчаянно, бросался за каждым мячом и возвращал такие, до которых ему, казалось, не дотянуться. Отбивал их достаточно высоко, чтобы хватило времени вернуться для подачи и не дать ей подойти близко к сетке и выбить за поле. Она пыталась вывести их ударом через весь корт.

— Опять подачу запорола, — произнес лысый коротышка рядом со мной. Он был коричневый и узловатый, словно ореховое дерево.

— Какой счет?

— Шестьдесят три у Вив и, значит, семьдесят пять у Дэйва. Теперь он сделает девяносто восемь.

Он подал далеко, и она, дождавшись в конце площадки, твердо отбила, переместилась в центр корта и вернула удар прямо ему в колени. На следующей подаче он выиграл очко. Потом, на следующей, попытался приблизиться к сетке, но она красивым ударом послала мяч обратно. Его следующую подачу она вернула за площадку, и он позволил мячу упасть в десяти сантиметрах от ракетки. Он снова выиграл очко на подаче. Потом она снова попробовала низкий удар, он мгновенно рванулся, но, под аккомпанемент сочувственного стона, мяч ударился о перекладину и отскочил на ее сторону корта.

Она, улыбаясь, подошла к сетке, зажав ракетку под мышкой левой руки, и, протянув пареньку правую, поздравила его быстрым твердым пожатием. Улыбка была первым изменением выражения лица, которое я заметил. Она играла в теннис бесстрастно, как хороший игрок в покер, никаких женских гримасок отчаяния, когда перестало везти.

Они ушли с корта, и его заняли другие игроки, а я последовал за ними к столикам, стоящим в тени. Паренек отошел, по-видимому, принести ей что-нибудь выпить. Когда я подошел достаточно близко, она вопросительно поглядела на меня, и я заметил, что глаза у нее темно-голубые, а не карие, как предполагал.

— Я просто хотел сказать вам, миссис Уаттс, что было очень приятно наблюдать за вашей игрой.

— Спасибо. Год назад я Дэйва брала голыми руками. А еще через год мне у него и сета не выиграть. Мы знакомы?

— Фрэнк и Мэнди Хопсон устроили мне гостевую карточку. Я в этом городе ненадолго. Трэвис Макги, миссис Уаттс. С восточного побережья.

Паренек принес попить, кока-колу себе и холодный чай для Вив Уаттс. Она представила его: Дэйв Саблетт. Он, казалось, немного покривил душой, предлагая мне к ним присоединиться. Он относился к ней несколько ревниво, чего она, казалось, не замечала. Она все еще тяжело дышала, волосы были влажными от пота. Мы поболтали немного. Вскоре их пригласили сыграть в паре. Они были чемпионами клуба по парному теннису.

Я понаблюдал начало матча, и уже после двух подач стало ясно, что они без труда выиграют. Так что я вернулся в здание клуба посмотреть, если удастся, на вторую половину этого счастливого семейства с более близкого расстояния.