В понедельник мы выбрали якоря и величественно перебазировались на новую стоянку в Лонг-Ки, чтобы зарядить аккумуляторы и уйти подальше от злобы комаров цвета сажи, загоняющих нас в трюм. Во время последующего купания я был вдохновлен маленьким триумфом. Мы с Чуки плыли наперегонки до дальнего буйка и обратно до трапа. На середине обратного пути она ровно гребла и двигалась на полкорпуса впереди меня. По тому, как кололо в боку, я понял, что еще метров восемьдесят — и я начну барахтаться, переворачиваться и грести слабее. И внезапно появилось второе дыхание, которого не бывало уже давно. Словно встретил старого друга. Будто у меня вдруг появилось третье легкое. Я привыкал к нему, пока не почувствовал уверенности. Затем увеличил темп и обогнал ее на длинной финишной прямой. Когда она доплыла до яхты, я уже держался за трап и гораздо меньше чувствовал себя вытащенной из воды рыбой, чем в предыдущие дни.

— Ну, хорошо! — выдохнула она, раскрасневшаяся и моргающая, как сова.

— Должна же ты была проиграть мне хоть разок.

— Ни черта не должна была! И рвалась за тобой изо всех печенок. — Она откинула голову и усмехнулась мне впервые с тех пор, как приняла на борту продукты.

— Пошли вместе, — сказал я, медленно отплывая от «Флэша», и, оглянувшись, заметил Артура, занятого работой, к которой я его приспособил: вдевать новые шнуры в ту часть нейлонового полотнища, что привязывается к перилам верхней палубы.

Чук нырнула, вынырнула возле меня и фыркнула, как дельфин.

— Я бы вас обоих в душевую кабинку засунул, — сказал я. — Возьмете зубами за уголок шелкового платка, левая рука привязана за спиной, в правой — пятнадцатисантиметровый нож.

— Поясни, Макги.

— Мне просто действует на нервы то, как вы ходите кругами, хохоча и хихикая. Никак не могу понять, что может так развеселить двух людей.

— Мог бы и догадаться. Я взрослая девушка. Здоровая взрослая девушка. И веду очень здоровый образ жизни. Я сплю с ним в этой твоей бескрайней кровати. И это очень точное слово, Макги. Сплю. Только это. Так что я подумала: может, он уже достаточно поправился, а ты не скоро вернешься с продуктами. Так что сперва я приняла душ и надела эту сексапильную штучку из черной прозрачной ткани, слегка сбрызнула и тут, и там, и здесь вот — маленькую тигрицу. И раскинулась, как картинка, и сердечко девичье бам-бам-бам стучит. И нельзя сказать, чтобы с ним никогда раньше такого не случалось. Так этот сукин сын повел себя так, словно я к нему на улице, на углу, пристаю. Он был оскорблен, ну просто Боже сохрани! Заставил меня почувствовать себя не в своей тарелке.

— Может, ты это не совсем верно интерпретируешь?

— Знаешь, дружок, есть некоторая точка, начиная с которой я перестаю понимать. И это та самая точка. Его ход. И пока он его не сделает, прямо посреди этой огромной кровати будет проходить невидимая стена. Из ледяных кирпичиков. Все, что он от меня получит, — это элементарный медицинский уход.

Ночью я проснулся от треска линей, когда «Флэш» поворачивался из-за начала прилива, раскачиваясь каждый раз все дальше и дальше в сторону, пока не встал по направлению ветра. Я всегда бросаю два якоря, чтобы судно, когда разворачивается на сто восемьдесят градусов, переносило основной вес с одного на другой. Так как это была первая ночь на новой стоянке, я решил проверить, не разболтается ли канат, и убедиться, что яхта раскачивается именно так, как я предвидел. По правилу большого пальца они всегда раскачиваются, наклонившись в направлении ближайшей мели. Но ветер может внести некоторые коррективы, и еще есть приливные течения, которые вы могли не учесть.

Я вышел на палубу самым коротким путем, вперед и вверх через люк. Под сигнальным фонарем у меня прикреплен круглый, как тарелка, отражатель. Из-за этого палуба оказывается в тени, но за края отражателя выходит достаточно света, чтобы проверить канаты, когда глаза привыкнут к темноте. По взаиморасположению направления колебаний и огней на отмелях можно определить, правильно ли будет поворачиваться яхта. Я решил подождать, пока она не завершит оборот, а затем проверить второй якорный линь. У меня было полно приборов и хорошее днище, так что шансов тысяча к одному, что все выйдет прекрасно. Но ведь немало погибших моряков грешили излишней самоуверенностью. На яхте возникают сразу три опасности. Когда выбираешь якорь и спешишь повернуть штурвал, что-нибудь налетит на судно, вытолкнув его дрейфовать в мертвое пространство. И в это время вы вплываете без фонарей прямо в фарватер, видите расходящиеся в разные стороны, бегущие прямо на вас, огни городских кварталов, бросаетесь за своим большим сигнальным фонарем и роняете его за борт. Судно — это такое место, где беда никогда не приходит одна.

Сидя в ожидании на краю люка, я почувствовал босыми пятками слабый отдаленный стук и удивился: что за чертовщина? Но потом сообразил, что это надувная лодка, привязанная к корме, раскачивается от ветра, тыкаясь в нее. Я прошел по боковой палубе, вставил еще один линь в ее крохотную крепительную утку и вздернул нос к двум нависающим кранцам. Прошел по левой стороне на корму и уже возвращался по правой на нос, когда внезапно наткнулся на бледное привидение, едва не заставившее сигануть через перила. Она тоже испугалась, потом издала несчастный всхлип и бросилась ко мне в объятия в поисках утешения. На ней была только маленькая коротенькая белая ночная рубашонка. Она прижалась ко мне, продолжая всхлипывать. От тела веяло жаром, дыхание было влажным и горячим. От нее шел легко узнаваемый сладковатый запах, какой бывает при женских сексуальных проявлениях. Твердые соски впивались мне в грудь, словно маленькие камешки.

— Боже мой, Боже мой! — шептала она. — Он не может. Он пытался, пытался, пытался. Я ему помогала, помогала, помогала! А потом у него вообще ничего не получилось, и он заплакал, а мне просто необходимо было выбраться оттуда. О Боже, Трэв, у меня нервы не выдерживают, не выдерживают, не выдерживают!

— Спокойно, девочка.

— Эта чертова сука могла ему с тем же успехом просто отрезать… — сказала она, снова всхлипнула и начала икать. Она икала, шумно дышала, тыкалась мне в шею, вцепившись в меня железной хваткой, и с каждым иканием толкала своими сильными бедрами. Я оставался безучастным. Черт, бронзовая статуя трехтысячелетней давности прореагировала бы гораздо более явно, чем я.

— Боже, милый — ик! — будь добр — ик! — сними меня с этого — ик! — крюка!

— А ты не знаешь, что этим все не кончится и что Артуру от этого добра не будет? Может, воображаешь, это скрасит его жизнь, улучшит настроение?

— Но ты — ик! — хочешь меня, милый. Пожалуйста — ик!

— Ладно, Чук.

— Слава Богу, спасибо, — сказала она. — Я так тебя люблю. Ик!

— Я помогу тебе из этого выбраться, — сказал я. Нагнувшись, поддел руку под ее колени. Она обмякла, думая, по-видимому, что я собираюсь отнести ее к лежакам на верхней палубе. Я раскачал ее над перилами и отпустил.

Визг. Пл-л-люх! Потом кашель, а затем резкие и горькие ругательства из темной воды. Я сбежал по трапу, нагнулся, подав руку, вытащил ее на кормовую палубу и велел там оставаться. Принес ей полотенце и махровый халатик.

— После всего! — сказала она ледяным бесстрастным голосом. — Надо же!

— Ты стала говорить гораздо лучше.

Завязав халат, она сказала:

— Ты ублюдок, не правда ли?

— Слушай. Вылечило тебя это от икания или нет?

Внезапно мы рассмеялись и, хохоча, снова стали друзьями, пошли наверх к большой, обитой войлоком скамье у контрольных приборов. Я сходил проверить якорный линь и вернулся с сигаретами для нее и трубкой для себя. При свете портовых огней звезды тускнели, но не блекли.

— Конечно, ты был абсолютно прав, — сказала она. — И позволь мне верить, что тебе это тоже кое-чего стоило, черт побери.

— Больше, чем я позволяю себе об этом думать.

— Так что неудача могла его прикончить. Нам это неизвестно. Но мне чертовски хорошо известно, что я перебралась бы на остаток путешествия к вам в постель, капитан, и это уж наверняка бы поставило на нем крест.

— Как тот крошечный нож, что используют, когда матадор не может убить быка шпагой. Какой-нибудь коренастый мужичок с видом палача выходит на арену и всаживает его быку прямо за ушами. И тот падает, словно его с крыши сбросили.

— Потом эти проклятые мулы волокут его вокруг всей арены, вместо того чтобы сразу убрать со сцены. Зачем им это нужно?

— Наверное, дань традиции.

— Трэв, я понятия не имею, как себя вести завтра с Артуром? Его все это так… расстроило.

— Открытая и явная привязанность, Чук. Все эти маленькие поглаживания, улыбочки, поцелуи. Крепкие объятия. Точно так, как если бы это получилось.

— Но какого черта я должна… Ох, мне кажется, я поняла. Никаких штрафных за поражения, ободряющие призывы попробовать заново. Никакого общественного порицания. О, черт, я полагаю, в конце концов всегда смогу выбежать и сигануть за борт, вопя.

— И икая.

— Честное слово, можешь мне поверить, со мной никогда еще такого не было. Наверное, это что-то связанное с яхтой. И с фазой луны. И с тем, что Фрэнки на столько лет посадили. И оттого, что мне так… чертовски жалко Артура. И уж конечно от моего страшного мерзкого здоровья. Бедный ягненочек. Он такой весь извиняющийся и сломленный. Ну, ладно, Макги, спасибо за то, что почти ничего не было. Спокойной ночи.

Я набил трубку. Сел, поставив босые ноги на перекладины штурвала, размышляя о том, почему Чук решила выплеснуть все свои страдания на меня. Она уже во второй раз подкупала меня так, что на душе кошки скребли. Она вызывала определенный трепет в обычном существе мужского пола. Я заметил, что за ней ухаживали гораздо меньше, чем можно было ожидать. Вся эта кипучая, искрящаяся, мощная жизненная энергия могла бы вызвать у меня подсознательное неприятие. Скрытое подозрение, что с ней не ужиться, — настораживающая перспектива для мужского тщеславия, которого во мне, несомненно, немало. Когда эти черные подозрения заугрожали испортить прелестную ночь, я пошел на нос, спустился через люк вниз и улегся на свою спартанскую кровать.

Будучи слишком взбудораженным, чтобы уснуть, я обнаружил еще одну, возможно не менее самоуничижительную, причину, почему я смог решительно сопротивляться интимной связи с Чук. Если не считать необъяснимой привязанности к Фрэнки Деркину, она была необыкновенно стойкой и постоянной. Будучи умной, старательной и восприимчивой, избежала всех этих внутренних противоречий, комплексов и ранимости, порождаемых сомнениями в себе. Она была цельной натурой, уверенной в своей полной сохранности и — в этом смысле — абсолютной безопасности. Может быть, меня заводили только раненые утята. Возможно, наиболее сильное ответное чувство вызывали калеки, выделяющиеся из всего стада, те, кто по контрасту возбуждали ощущение собственной внутренней силы и целостности. А такая цельная женщина — напротив… Я себя когда-то слепил и в полной мере ощутил воздействие внешних эффектов, как в фокусах с зеркалами. Когда научишься контролировать свои собственные милые, маленькие неврозы, можешь посочувствовать и другим, трясущимся до рассыпания на части, и извлекать свою радость из обучения их тому, как снизить вибрацию. Но прочная и твердая натура лишь напоминает о том, как часто обретенный вами самоконтроль бывает ненадежным. И может быть, именно существование крепких и непрочных послужило одной из скрытых причин того, почему мне довелось стать странником, экспертом по спасению, одиночкой в толпе, искателем тысячи потускневших граалей, находящим слишком много предлогов, когда дело касается встречающихся на пути драконов.

Такого рода эмоциональный самоанализ, эта самовлюбленность — удивительное лекарство. Требуется принимать понемногу и время от времени, помножив на малый коэффициент мудрости. Но оно, словно нитроглицерин при больном сердце, в большой дозе за один прием может ударить в голову.

А может быть, все было гораздо проще. Сильное физическое влечение без эмоционального. Единожды начав, мы долго не могли бы остановиться, а в конце не осталось бы абсолютно ничего, даже дружбы. И все это было достаточно хорошей гарантией сознательного воздержания.

Во вторник Чук, казалось, из кожи вон лезла, стараясь выполнить все как надо. Ответная реакция была не более заметна, чем если бы она гладила мертвого пса. Поглаживание и пожатие, добрые словечки и быстрые поцелуи, особые сюрпризы с камбуза… Артур производил впечатление человека, столь глубоко погруженного в угрюмую апатию, что не замечал ее стараний или не обращал на них внимания. Но время от времени я замечал, как он смотрит на нее со слабым выражением внутренней борьбы. Она так усердствовала, что я чувствовал себя более уютно, держась от них подальше. Тем не менее устроил себе самый мучительный день. Такой, что его можно сравнить с любыми пытками времен инквизиции.

Одно упражнение: сесть, зацепиться ступнями за что-либо твердое; сцепить пальцы на затылке; медленно откидываться назад, пока плечи не окажутся в двадцати — двадцати пяти сантиметрах от палубы; замереть в этой позе и оставаться в ней, пока не выступит пот и не задергается каждый мускул. Другое: приседания на одной ноге, затрачивая около двух секунд на то, чтобы присесть, и две секунды на то, чтобы встать; повторять, пока не покажется, что тело весит примерно семнадцать тонн. В течение всего дня чередовать десятиминутные перерывы на отдых и пятидесятиминутные упражнения, потом отмокать в такой горячей ванне, чтобы приходилось погружаться в нее по сантиметру. Затем съесть триста граммов отменного бифштекса, гору салата, растянуться на верхней палубе, поглядеть на звезды и на ощупь добраться до постели.

На первой серой зорьке проснулся я ненадолго и услышал, как они занимаются любовью. Это был даже не звук, не слабый отголосок — скорее ощущение ритма. Ритм кровати, странно напоминающий сердцебиение, но более мягкий. Ум-фа, ум-фа, ум-фа. Внутренний, клинический, невидимый, как и медленный галоп самого сердца. Звук слабый и чистый, противный лишь тем несчастным, кто проносит сквозь все свои однообразные дни собственный запасец гадости, готовый выплеснуть его на любое реальное и потому пугающее явление.

Доносящееся и сквозь гранитные плиты, и сквозь картонные стенки обычного мотеля, это биение жизни должно вызывать не злобу, но своего рода пафос, потому что тогда оно становится попыткой упрочения связи между чужаками, способом остановить все часы, способом сказать: я живу.

Миллиарды миллиардов жизней, приходивших и уходивших в этом мире, и та небольшая их часть, что ходит сегодня по свету, вышли из этой пульсации, и отрицать ее значимость — это все равно что отказаться от крови жизненных устремлений целой расы, сделав нас всех, ее представителей, непристойными паяцами, поверившими и отшатнувшимися в нелепом жару, застыдившись своих собственных инстинктов.

Услыхав их, я почувствовал себя спокойным покровителем. Наслаждайтесь. Находите то единственное время, не замутненное ни самоуничижением, ни одиночеством. Постановим же впредь, что Макги — это лишь пятое колесо в телеге, и пусть все внутренние взаимоотношения будут отныне твердо закреплены. Отметим «сегодняшность» этого, и да здравствуют привязанности.

Самая тайная пульсация участилась, потом замедлилась и стихла. Я услышал затихающее вдали гудение двигателя. Наверно, какой-нибудь рыбак, из тех, что промышляют на продажу, двинулся к берегам Ист-Кейн. Побежавшая от суденышка волна забилась о борт. Какие благодарности, заверения, мгновенные воспоминания нашептывают друг другу переплетенные в объятиях любовники? Прислушиваются ли к тому, как медленнее начинают стучать сердца? Возникают ли эти маленькие паузы после каждого долгого выдоха, глубокого, словно вздох? Тебе было хорошо, любовь моя?

Я проснулся с тем самым ощущением полного благополучия, которого добивался. Килограммы сброшены. И несколько участков легкой мускульной боли не могли затмить этого прекрасного чувства упругости и жизненной силы.

Тело, когда стареешь лишь настолько, чтобы не принимать это как должное, становится вроде бы отдельной сущностью. И если о нем забываешь, чувствуешь себя виноватым в том, как оно это переносит. Пережившее травму и по-прежнему продолжающее носить вас, залечив собственные раны, оно заслуживает лучшего. Лелеять и упражнять его — значит умиротворять за прошлые упущения.

При моей профессии только осел может относиться к нему пренебрежительно. Это то же самое, что выйти на передовую с заржавевшим ружьем или нейрохирургу оперировать с похмелья. Полшага, замедление реакции на одну двадцатую долю секунды могут изменить ситуацию. Обычно любая необходимость применить силу проистекает из неверного хода, из возможной ошибки правосудия. Но и в таких случаях процесс всегда остается вероятностным.

Теперь мое тело выдержит даже худшее из пыток прошлых дней.

Моя серенада под душем не разбудила дремлющих любовников, не разбудил их и звон кастрюль. После завтрака я вытащил небольшой спиннинг, оснастил его желтым зажимным устройством, поставил руль и парус в надувную лодку и отправился кружить вдоль края дальнего поля водорослей. Я выловил пару небольших каранксов, одного горбыля и потом, уже в самом конце, подцепил на крючок чужака для этих мест, отбившегося от стада трахинота, не встречавшегося в здешних краях. Он потянул больше чем на полтора килограмма. Я его разделал, смазал маслом и уже испек на шампуре, когда любовники, щурясь, зевая, натыкаясь на предметы, выползли на свет Божий. Назовем трахинота жертвой на особый алтарь. Они утверждали, что в жизни ничего вкуснее не пробовали. Они прикончили его всего до крошки, а я стоял, глупо улыбаясь, словно добрая старая тетушка в телерекламе.

В среду Чуки вела себя с ним точно так же, как накануне, но без повадок старшей медсестры. У нее блестели глаза, во всем теле чувствовалась ленивая расслабленность. Он отвечал тем же. Я был исключен из их круга. Артур теперь ходил с гордо поднятым подбородком. Он даже рискнул отпустить парочку своих мягких натянутых шуточек, и наградой послужил переливчатый девичий хохот. Я старался держаться от них подальше. Но временами «Дутый флэш» кажется слишком маленьким. Днем я выдумал себе дело в Лонг-Ки, замену фильтра, они махали мне с одинаковым выражением подавленной антипатии на лицах.

Наутро в пятницу я задал ему самый существенный вопрос. Я выбрал якорь, и он помог мне разложить вдоль борта лини, чтобы просушить их, перед тем как смотать. Серым утром, таким тихим и мрачным, что хотелось говорить шепотом, «Дутый флэш» дрейфовал на высокой воде перед началом отлива, а туман на востоке размазывал контуры солнца до гигантского шара, вполне подходящего для фантастического фильма.

Артур уже выглядел вполне подходяще. Костляво, но подходяще.

— Ну, так как? — спросил я его.

Сидя на корточках, он поднял голову:

— Что как?

— Ты готов помочь мне отправиться за награбленным, Артур?

Он встал.

— Мне кажется… теперь я готов.

Я оценил ситуацию. Он был уже не таким парнем, членом нашей вечно меняющейся компании, как больше года назад. Но выглядел почти так же, хотя и похудел. Я решил, что дело в глазах. Раньше он мог смотреть на вас приятным сосредоточенным взглядом домашней гончей. Теперь взгляд полз вверх, потом падал, возвращался и соскакивал.

— Послушай, Артур. Надо относиться к ним без гнева, без негодования, без ненависти. Никакой героики. Никакой мести. Мы идем туда холодные, мудрые и сообразительные. И ты стоишь в стороне от дел. Ты — мой умный советник. Я приношу тебе разрозненные куски, и мы вместе пытаемся сложить их в единое целое. Но если мне понадобится ввести тебя в дело, я хочу быть уверенным в том, что ты сделаешь все в точности, как я скажу, согласен с этим или нет, понимаешь или не понимаешь. Я хочу быть уверенным, что ты не допустишь, чтобы это повлияло плохо на тебя.

— Трэв… все, что я могу обещать, — это постараться.

— Как ты себя чувствуешь?

Он попытался улыбнуться:

— Как мотылек.

— Можешь оставаться мотыльком, но у тебя к этому должно быть деловое отношение. Мы собираемся похитить мясо из тигриных лап. Мы отвлечем внимание зверя. Мы не будем втягивать в это Чук. И начнем прямо сейчас.

Он облизнул губы и проглотил слюну.

— Куда мы плывем?

— Подозреваю, что хотел бы начать с Марко.