В субботу днем на верхней палубе я вытянул из Артура остальные подробности. Чук жирно смазала ему кожу специальным кремом от солнца. Сама она использовала перила верхней палубы в качестве пыточного станка, и я с удовольствием уселся к ней спиной, чтобы этого не видеть. Я вынес такие испытания за этот день, что смотреть на нее было больно. Сквозь монолог Артура до меня доносились иногда ее шумные от усилий вдохи и выдохи, треск натянутых до предела связок, и надо сказать, даже этого хватало, чтобы немного испортить настроение.

Беседа с молодым юристом не принесла Артуру ни малейшего успокоения. Когда он предложил Крейну Уаттсу продать свою долю в синдикате за двадцать пять тысяч долларов, тот ответил, что его это вряд ли заинтересует. После чего Артур в приступе полного отчаяния решил разыскать Буна Уаксвелла и узнал, что тот живет в Гудланде на острове Марко. На свои последние гроши, оставшиеся от поездки в Сарасоту, Артур доехал на автобусе до поворота к Марко и, проголосовав на шоссе, поймал машину до моста, а затем отправился пешком в Гудланд. На бензоколонке ему рассказали, как отыскать коттедж Уаксвелла. Он добрался туда на закате. Это было одинокое строение в конце грязной дороги, скорее напоминавшее закусочную, нежели коттедж. Во дворе бледно-серый седан. Кантри по радио звучало так громко, что они даже не услышали, как он поднялся на крыльцо и, заглянув сквозь стеклянную дверь внутрь, увидел Вильму: голую, взъерошенную, разметавшуюся во сне на кушетке. И с отчетливой ясностью вспомнил, как покоилась ее белокурая головка на сувенирной подушечке из Рок-Сити. Бу Уаксвелл, в одних трусах, сидел, привалившись к приемнику, с бутылкой, поставленной на пол между ног, и пытался подобрать на гитаре мелодию, которую слушал. Заметив Артура, он усмехнулся, подошел, ухмыляясь, к стеклянной двери, открыл ее, оттолкнув при этом Артура, и поинтересовался, что ему нужно. Артур сказал, что хочет поговорить с Вильмой. Уаксвелл возразил, что в этом нет никакого смысла, потому что Вильма взяла временный развод в стиле кантри.

Потом появилась Вильма, встала за спиной Уаксвелла, лицом к закату. Ее маленькая, нежная мордашка отекла от сна и пресыщенности, взгляд после постели и бутылки был пуст. Она закуталась в грязный халат, подлезла под тяжелую лапу Бу Уаксвелла и смотрела на него со спокойным, почти тупым безразличием, выхваченная последним лучом угасающего дня из сгущающейся в комнате тьмы.

Он сказал: как странно, что в памяти так живо отпечатались такие мелкие детали, как тщательно вытатуированное бледно-синее изображение орла, сжимавшего в когтях бомбу, взмахивающего крыльями при колыхании мускулов поднятой руки Уаксвелла. Неровное темно-розовое пятно засоса на нежной шее Вильмы. И крохотные радужные блики от бриллиантиков в часах и на ее запястье — часах, которые, по ее словам, она продала в Майами.

Тогда он понял, что от начала до конца не было ничего, кроме лжи, лжи настолько постоянной, что больше не оставалось ничего, во что можно было бы верить. Как большой исстрадавшийся ребенок, он бросился на Уаксвелла, но, не успев нанести ни единого удара, был отброшен назад, втиснут в угол между перилами и опорой крыльца и, чувствуя однообразные молотящие удары в живот и в пах, увидел в дверном проеме за прилежно работающим плечом Уаксвелла маленькую женщину, которая, оттопырив нижнюю губу, обнажающую маленькие ровные зубки, удовлетворенно наблюдала за ними. Потом перила проломились, и он пролетел вниз, во двор. Он тут же встал и медленно побрел обратно тем же путем, каким пришел сюда, спотыкаясь и обеими руками ухватившись за живот. У него было такое чувство, что только немыслимая боль в животе удерживает его на этом свете. Шел на ватных ногах, его мотало из стороны в сторону, и где-то посреди этой грязной дороги, ведущей к коттеджу, он рухнул. Встать не смог. У него было такое чувство, словно что-то вздымается и опускается внутри, а жизнь теплой струйкой вытекает из тела. Комары, так густо роившиеся вокруг, что он дышал ими, выдыхая из носа и сдувая с губ, не давали уснуть. Он подполз к дереву, подтянулся, встал и пошел дальше, из последних сил пытаясь чуть-чуть распрямиться. К тому времени, когда добрался до моста, ему почти удалось встать во весь рост. Слева на западе мерцал розовый свет. Он начал долгий путь назад по шоссе, и в течение некоторого времени все было в порядке, а потом вдруг начал падать. Он сказал, что это было очень странно. Отошел подальше от середины дороги, а затем, когда перебрался на обочину, вдруг показалось, что темный куст бросился на него, и он, тяжело дыша, рухнул вниз.

Когда пытался подняться, около него притормозил старенький пикапчик. Оттуда вышли двое и осветили его ярким фонариком. Тогда, словно откуда-то издалека, он услышал, как они гнусаво и пренебрежительно обсуждают, насколько он пьян и от чего.

Из последних сил он отчетливо произнес:

— Я не пьян. Меня избили.

— Так что, мистер, нам взять вас с собой? — спросил мужчина.

— Мне некуда идти.

Когда предметы перестали расплываться перед глазами, он осознал себя сидящим между мужчиной и женщиной на переднем сиденье пикапа. Они повезли его к себе домой. На восток, по шоссе, до поворота на Эверглейдз-Сити, через Эверглейдз, и дальше на тот берег, где эти люди по имени Сэм и Лифи Даннинг жили с пятью детьми в вагончике и построенном рядом коттеджике со сборным гаражом. Позднее он узнал, что они ездили на берег острова Марко на пикник и, когда его подобрали, пятеро детей, пляжный инвентарь и вещи для пикника находились в задней части пикапа.

Сэм Даннинг работал на сдаваемом внаем катере клуба «Ружье и удочка» в Эверглейдз-Сити. Тогда был не сезон, и он на равных паях с партнером ставил сети и ловил на продажу рыбу, используя для этого старый ялик.

В течение трех дней Артур мог лишь ковылять, как старик. В желудке удавалось удержать только супы, которые варила для него Лифи. Он подолгу спал, чувствуя, что это отчасти результат побоев, а отчасти нервное истощение после того, что с ним приключилось. Ночью спал на матрасе в гараже, днем — в натянутом на заднем дворике гамаке, часто просыпаясь и замечая серьезно глядящих на него детей.

Лифи одолжила у соседа старую одежду, достаточно просторную, чтобы она подошла ему, а сама выстирала, вычистила и заштопала то, что было на нем. Насколько он помнит, она три дня вообще не задавала ему никаких вопросов и лишь на четвертый вышла во двор, где он гулял, чувствуя, что он стал более уверенно стоять на ногах. Там были разбросаны куски старой машины и лодочного двигателя, частично скрытые в нестриженой траве. Он сидел в тени дуба на перевернутом ялике, и Лифи наклонилась над ним, согнув руки в локтях и приблизив лицо. Это была поблекшая крепкая женщина с яркими глазами, одетая в штаны цвета хаки и голубую рабочую рубашку, уже заметно беременная.

— Кто вас избил, Артур?

— Бун Уаксвелл.

— Все эти Уаксвеллы просто злыдни, как мокасиновые змеи[17]. У вас есть где-нибудь кто-нибудь, к кому можно поехать?

— Нет.

— А кем вы в основном работаете?

— Ну… в магазине.

— Вас уволили?

— Я закрыл дело.

— Та одежда, что была на вас, хорошего качества. Поношенная, но хорошая. И разговариваете вежливо, как после хорошей школы. И культурно есть умеете. Мы с Сэмом осмотрели вашу одежду, но никаких документов у вас с собой не было.

— Там должен быть бумажник с водительскими правами и карточками и тому подобным.

— И может, еще с тысячей долларов? Если он и был у вас, Артур, то вы его выронили, всю дорогу падая. Все, что мы, и Сэм и я, хотели бы знать, нет ли к вам интереса у полиции, потому что они не больно ласковы к тем, кто пускает к себе таких пожить.

— Меня не разыскивают. Ни для допроса, ни для чего другого.

Она изучающе поглядела на него и сама себе кивнула:

— Ну, тогда ладно. Что вам, мне кажется, нужно — это какая-нибудь работа, чтобы накопить деньги на дорогу, и вы можете пока пожить здесь. А когда наберете денег, заплатите мне за постой. Я знаю, есть такие, которые просто так скитаются. Для молодежи это ничего, Артур, но для взрослого мужчины оборачивается кое-чем иным, и без постоянной женщины вы просто превратитесь в старого бродягу. Так что подумайте.

Сэм нашел ему работу по подготовке клуба «Ружье и удочка» к открытию сезона. Артур разослал необходимые бумаги. Бюрократические формальности, необходимые для получения водительских прав и выдачи дубликата карточки социального страхования, не заняли много времени. Когда он закончил работу в клубе, подыскал другую — простого рабочего на строительстве домов вблизи аэропорта.

Сэм Даннинг отгородил часть гаража, а Лифи поставила там койку, стол, лампу и сундук, задрапированный хлопчатобумажным лоскутом, подоткнутым под верхний край. После искренних и долгих препирательств он стал платить за еду и комнату двенадцать долларов в неделю. Она хотела десять, а он настаивал на пятнадцати…

Там, на верхней палубе, Артур задумчиво поведал, что это было странное время. Он никогда в жизни не занимался физическим трудом. Старший мастер несколько раз чуть не уволил его — за врожденную неловкость, пока он не приобретал простейших навыков. Зато потом, освоив эти премудрости, почувствовал, что работа доставляет ему удовольствие: он научился забивать гвозди без круглых, словно совиный глаз, следов вокруг шляпки, определять застывание цементного раствора до нужной кондиции. Отвечал, лишь когда к нему обращались. Сидел с детьми, когда Сэм и Лифи Даннинги уходили в субботу вечером. По выходным помогал приводить в порядок катер, а иногда работал у Сэма матросом, когда кто-нибудь нанимал судно. Он словно прятался от всего, что могло напомнить о прошлом, и в процессе этого становился кем-то другим. Артур почти ничего не тратил, копил деньги, не считая их. Он мог лежать на койке, ни о чем не думая. Когда мысли вдруг возвращались к Вильме или потерянным деньгам, гнал их от себя, погружался в успокоительную серость, чувствуя только, как подкатывает к горлу тошнота от невозможности избежать воспоминаний о Вильме. Временами просыпался от эротических снов, но они быстро блекли, оставляя лишь привкус во рту да ощущение ее кожи на ладонях.

В январе Лифи родила третьего мальчика. Артур подарил ей автоматическую стиральную машинку, не новую, но в хорошем состоянии. Они с Сэмом подключили ее к водопроводу и к сети накануне возвращения Лифи. Та была просто в восторге. Она стала относиться к Артуру еще теплее и вскоре в самой очевидной форме принялась сватать его к семнадцатилетней девушке по имени Кристина Кэнфильд, живущей ниже по улице. Кристина сбежала в Кристал-Ривер с рыбаком, ловившим под камнями крабов, а к Рождеству вернулась домой в одиночестве и беременная. Она была младшей из трех дочерей, две старшие вышли замуж и уехали, одна в Форд-Мьерз, другая — в Хомстед. Кристина была спокойной, приятной, медлительной девчушкой, часто улыбавшейся и всегда готовой расхохотаться. Рослая, светло-русая, по-детски хорошенькая.

— В доме, что Кобб Кэнфильд выстроил для своей Люси еще до того, как Томми получил хорошую работу в Форт-Мьерз, никто не живет. Ты мог бы неплохо устроиться, — говаривала Лифи.

— Слушай, ей же всего семнадцать!

— Она носит доказательство того, что уже женщина, хотя пока еще почти незаметно. Ты ей нравишься, Артур, просто нравишься. Она здоровая и работящая, и денег у них куры не клюют. А она черт знает что натворила, убежала, словно дикарка. Кобб будет так благодарен, если это удастся замять, что и тебя добром не обойдет, можешь мне поверить. Кристина будет тебе надежной подругой, не то что многие ее ровесницы на острове.

— Мне следовало рассказать тебе раньше, Лифи. Я женат.

Она прищурилась, обдумывая новую проблему.

— Ты собираешься снова жить со своей женой, Артур?

— Нет.

— У нее есть причины тебя разыскивать?

— Нет.

Она кивнула, будто отвечая своим собственным мыслям.

— Закон не бывает против, пока никто не поднимет шума. Просто насчет той жены держи язык за зубами. Кобб слишком горд, чтобы позволить ей жить с тобой не по закону, так что все, что от тебя требуется, — это держать язык за зубами и жениться на ней, а кому от этого будет плохо? Никому, только хорошо вам обоим, да тот котенок, незаконный, которого она носит, получит папу. Кристина, она круглый год в саду работает и с острогой обращаться умеет так, что закачаешься. И совсем не плохо иметь юную жену, которая тебе благодарна.

Чук завершила свою серию пыток, подошла и, тяжело дыша, уселась рядом с нами. Коричневое тело блестело от пота, волосы спутаны.

— Удивительно, что мы снова тебя увидели, Артур.

— Может, и не увидели бы. Я думал об этом. Она была доверчивой и преданной, как собака, которую приводишь с дождя. Я мог бы остаться там до конца дней. Но я все время помнил о восьми друзьях, которые мне поверили. В некотором роде это было гораздо хуже, чем то, что я лишился всех своих денег. То, что их деньги ухнули туда же. А давление со стороны Лифи и Кристины лишь заставило меня крепче помнить об этом. Так что я сказал им, будто у меня есть кое-какие личные дела, которые надо уладить, и что вернусь, как только смогу. Может, через несколько недель. Это было два месяца назад. Я отправился обратно в Неаполь, думая, что вдруг удастся поправить свои дела ровно настолько, чтобы вернуть друзьям их деньги.

Он пошел в мотель «Цвет лимона» и обнаружил, что все его вещи давным-давно проданы, да еще осталось девять долларов задолженности за комнату. Артур заплатил их из тех семи сотен, которые ему удалось скопить. Нашел себе другую комнату. Купил ту самую одежду, что я выбросил в мусорный бак. Отправился повидаться с Крейном Уаттсом. Уаттс достал папку с делом. Там был еще один дополнительный сбор. Когда все попытки найти мистера Уилкинсона окончились впустую, его участие, согласно условиям соглашения, было прекращено. Поскольку после длительных переговоров им так и не удалось заключить оптовую сделку на покупку «Кипплер-тракт», синдикат был распущен, а все лежавшие на счету деньги поделили между его участниками пропорционально их интересам на конечный момент времени. Артур потребовал адреса Стеббера и Гизика, и Уаттс сказал, что если он хочет им написать, то может пересылать письма в его контору для дальнейшей отправки. Артур с жаром заявил Уаттсу, что чувствует себя ограбленным и уж постарается, черт побери, устроить им все возможные неприятности, какие только сумеет, так что если они хотят уладить дело миром и избежать расследований, он подпишет безусловный отказ от своей доли в обмен на возмещение в размере десяти тысяч. Уаттс, по словам Артура, был нечесан, зарос щетиной, в грязной рубашке спортивного покроя. И уже в одиннадцать утра от него несло бурбоном. Вдохновленный неуверенностью Уаттса, Артур солгал, будто его собственный адвокат уже готовит подробную жалобу генеральному прокурору штата Флорида, копию которой отошлет в коллегию адвокатов. Уаттс вспылил, сказал, что это ерунда и что все было абсолютно законно.

Артур дал ему свой временный адрес и сказал, что будет лучше, если кто-нибудь свяжется с ним, да поскорее, черт побери, и перешлет деньги.

Ему позвонили в пять вечера. Оживленный девичий голос от имени Крейна Уаттса сообщил, что Кэлвин Стеббер хотел бы встретиться и выпить с мистером Уилкинсоном в «Пикадилли паб» на Пятой авеню в шесть вечера и обсудить проблемы мистера Уилкинсона.

Артур пошел раньше. Бар был шикарным и необычайно темным. Он сел на табурет у обитой кожей стойки и, когда глаза привыкли к темноте, осмотрел длинную стойку и ближайшие столики, но улыбающегося Кэлвина там не увидел. Вскоре рядом с ним очутилась молодая женщина, стройная, хорошо сложенная, сексапильная, но строгая, представившаяся как мисс Браун. По ее словам, ее послал мистер Стеббер, который немного задержится и придет позже. Он перенес свой бокал на заказанный столик. Мисс Браун парировала все его вопросы о Стеббере с секретарской выучкой и потягивала сухой шерри микроскопическими дозами. Его вызвали к телефону, он вышел, но оказалось, что это ошибка. Кто-то просил мистера Уилкерсона, представителя компании стройматериалов из Флориды. Вернувшись к столику, он внезапно почувствовал, что комната накренилась, и рухнул прямо у ног мисс Браун. Она усмехнулась. Потом в его смутных воспоминаниях мелькали мисс Браун и какой-то мужчина в красной куртке, помогавшие ему выбраться из ее машины. Проснулся он в другом округе, в округе Палм, в вытрезвителе, без денег и документов, больной, слабый, с раскалывающейся до слепоты башкой. Днем помощник шерифа с полнейшим безразличием предъявил ему счет. Артура задержали, когда он шатался по общественному пляжу, воняющий и бессвязно бормочущий. Его привезли в участок и зарегистрировали под именем Джона Доу. Сняли анфас и в профиль. Обычная процедура. Он мог признать себя виновным и сесть на тридцатидневный срок, начиная с этого дня, или признать себя невиновным и выйти под двухсотдолларовый залог до выездной сессии суда, которая состоится через сорок дней. И еще ему разрешалось сделать один звонок.

Он мог бы позвонить Лифи. Или Кристине. Но выбрал тридцать дней в тюрьме. После четырех дней в камере подписал направление на дорожные работы, как меньшее из двух зол, где лениво обрубал сучки под снисходительным наблюдением охранника, вечно отворачивая лицо от блеска проезжающих мимо машин с туристами, одетый в слишком маленькую для своего роста тюремную рабочую робу. То ли от напряжения, то ли от отчаяния, то ли от последствий той отравы, что подсыпала ему в бокал мисс Браун, то ли от грубой похлебки из бобов и риса, но его постоянно выворачивало. Работа на шоссе давала ежедневный кредит в пятьдесят центов. Он покупал молоко и белый хлеб. Временами их удавалось удержать в себе, временами — нет. Его тошнило от солнца и постоянных усилий.

Одна обрезаемая ветка была Стеббером, следующая — Уаттсом. Потом Дж. Гаррисоном Гизиком, Бу Уаксвеллом, Вильмой, мисс Браун. И когда он похудел до такой степени, что стандартная рабочая форма пришлась впору, ему в полуденном бреду вспомнилось то, что рассказывала обо мне Чук. И он понял, что будет дураком, если еще что-нибудь предпримет самостоятельно. Может, будет дураком, даже попросив о помощи. Ему вернули одежду и отпустили, выдав один доллар тридцать центов, оставшиеся от его кредита. Он попытался пересечь полуостров на попутках, но его внешний вид не внушал доверия. Машины притормаживали, по крайней мере некоторые из них, потом, передумав, с ревом таяли в асфальтовых миражах. Он мок под внезапными дождями. Покупал бутерброды, но бывал вынужден после первого же укуса от них отказаться. Несколько раз его подвозили на короткие расстояния. Спал Артур где придется, и в его памяти сохранилось очень мало о последних днях путешествия. Но он ясно помнил, как взошел на борт «Дутого флэша» и палубу, качнувшуюся ему навстречу и ударившую в лицо при попытке оттолкнуть ее руками.

— Много ли мне нужно? Да ровно столько, сколько потребуется, чтобы расплатиться с друзьями, — говорил он. — Я понимаю, ты должен прежде всего покрыть расходы, а потом оставшееся из того, что спасешь, поделишь. Если бы не они, я сдался бы, Трэв. Может, это все равно безнадежно. Были у меня эти деньги, да сплыли. Кажется, что их никогда и не было. Мой великий дедушка привез баржами из Нью-Йорка ткани, мебель и станки, снял складское помещение, продал товары, и выручки хватило, чтобы возместить кредит на первую партию и купить вторую. Вот откуда пошли деньги. Тысяча восемьсот пятьдесят один доллар. Тогда две тысячи были большие деньги. Мой отец в них мало смыслил. Деньги начали утекать. Я думал, окажусь лучше, сумею увеличить капитал. Боже мой!

Чук дотянулась и нежно, утешающе, погладила его смазанное жиром плечо.

— Некоторых очень умных людей иногда жестоко накалывают, Артур. И обычно это случается далеко от дома.

— Я просто… не хочу туда возвращаться, — сказал он. — Мне снится, что я там и что я мертв. Я вижу себя мертвым, лежащим на тротуаре, а прохожие обходят меня и кивают, словно знали все с самого начала.

Чук взялась за мое запястье и, повернув к себе, взглянула на часы.

— Артур, пора тебе, братец, проглотить очередной гоголь-моголь, поароматнее, чтобы к ужину появился хороший аппетит.

Когда она ушла, Артур сказал:

— Боюсь, что главная часть расходов — это мое кормление.

Я посмеялся его шутке больше, чем она того заслуживала. В конце концов, это была его первая слабая сторона. Знак, что дело пошло на поправку. Были и другие знаки. Гладко выбритый подбородок. Чук Мак-Колл — неожиданный талант — аккуратно подстригла ему волосы. Солнце подрумянило дряблую кожу. Вес восстанавливается. И Чук велела ему делать какую-нибудь необременительную гимнастику для восстановления мышечного тонуса.

Она вернулась с газетой и гоголем-моголем. Мертвые восстанут. Яйца, молоко, масло и горчица. В Кэндл-Ки магазины самообслуживания открыты и в ночное время, и по воскресеньям. При таком ветре легко плыть в надувной лодке. Моя маленькая английская лодочка ходит, как золотые часы. Плечи жгло, словно их обмотали раскаленной проволокой. Так что не покривив душой я оставил мысль об обычной и моторной лодках, влез в надувную и переплыл на ней тридцатиметровый залив, подгребая крошечными веслами.

Возвращение против ветра доставило не большее удовольствие, чем мигрень, и нисколько не помогло то, что, когда я поднимался на борт и быстро втаскивал надувную лодку, он на минуту стих. Вышла Чук и взяла у меня продукты. Пока она это делала, под лучами меркнущего красного солнца, коснувшегося горизонта, на нас с заболоченного морского берега напал авангард многомиллионной армии комаров. Они не кусаются, но какая-то память предков велит им занять самую удобную позицию для укуса. Большие, черные, они летают медленно, и когда десяток размажешь, на руке остаются черные, как сажа, полосы. Они профессионально непригодны быть комарами, но налетают в таком количестве, что донимают своим звоном, где бы ты ни расположился. И когда их вдыхаешь, то вдруг замечаешь, что восклицаешь в отчаянии:

— Ну что же им, в конце концов, нужно?

Чук с Артуром приняли душ, переоделись. И с первого взгляда было ясно, что им каким-то образом удалось сделать друг друга страшно несчастными. Артур держался покорно и отстраненно, Чук — оживленно и отстраненно. Между собой обменивались лишь чисто формальными вежливыми репликами. Я принял душ в слабом запахе ароматизированного мыла Чук, в этой по-дурацки обвешанной зеркалами кабинке, огромной, словно гараж для «фольксвагена». Эта смехотворная для восемнадцатиметровой яхты — даже если учесть ее семиметровую ширину — трата места почти так же бессмысленна, как и столь же огромная бледно-голубая ванна, три метра в длину и полтора в ширину. Представляю себе, насколько тому престарелому хлыщу с Палм-Бич, который проиграл мне это судно в покер, необходима была подобная зрительная стимуляция для того, чтобы с его бразильской любовницей все получалось прекрасно.

В ответ на неожиданную сумрачность своих гостей я просто нападал на них с весельем, сыпал анекдотами, абсурдными шутками и односторонним остроумием, напоминающим игру в гандбол в одиночестве. Мало-помалу они оттаяли и начали похохатывать. А потом стали вежливо передавать друг другу предметы, которые любой из них в тесной кабинке, соединенной с камбузом, легко мог достать самостоятельно.

Я счел это благоприятным моментом. Люди сами выбирают себе команду. Нас с Чук объединило выхаживание больного. Теперь любые взаимоотношения, даже затаенная вражда, из которых удавалось исключить меня, служили доказательством, что он не был побежден окончательно. Ей нужно было немного поднять в нем боевой дух, иначе мои шансы спасти его имущество окажутся весьма плачевными. И может быть, именно с этого все и началось.