Когда я вместе с Чуки вернулся на «Дутый флэш», Артур лежал так же, как я его оставил. Записка тоже была не прочитана. Я включил верхний свет и услышал, как Чуки судорожно глотнула воздух. Сильные холодные пальцы впились в мою ладонь. Взглянув на ее задумчивый профиль, я заметил, что загорелый лоб сморщился, а белоснежные зубки прикусили нижнюю губу. Я выключил свет, развернул ее, и мы вышли в салон, отгородившись от Артура двумя закрытыми дверями.

— Ты должен вызвать к нему врача! — негодующе заявила она.

— Возможно. Попозже. Лихорадки нет. Он отошел, как я тебе уже сказал, но говорит, что просто чувствует слабость. Я считаю, это от недоедания.

— Может, у тебя и лицензия на врачебную практику имеется? Трэв, он так жутко выглядит! Как скелет, будто не спит, а уже умер. Откуда ты знаешь?

— Что знаю? Что он спит?

— Но что могло с ним произойти?

— Чук, он был очень милым парнем, но не думаю, чтобы обладал нашими с тобой способностями к выживанию. Он — типичная жертва. Его мышеловкой была Вильма, и никому дела не было, покалечит его или нет. И никакого орехового масла. У нас был один такой в Корее. Большой, деликатный, только что выпущенный из школы в Хилл. И все, начиная с командира взвода, пытались заставить этого птенца опериться до того, как ему прищемят хвост. Но как-то раз дождливым днем он услышал ложный вопль, к которым мы все привыкли, и, приняв за чистую монету, бросился на помощь, где его и прошило очередью от горла до самого паха. Я об этом услышал и прибежал как раз тогда, когда носилки затаскивали в джип. Как раз в это время он умер, и в его застывшем взгляде не было ни боли, ни злости, ни сожаления. Он просто выглядел страшно озадаченным, словно пытался вписать это маленькое происшествие в ту систему, которой его так хорошо обучили дома, и никак не мог это сделать. Вот такие шутки играет судьба с искренними людьми.

— Нам следует убедиться, что с Артуром действительно все в порядке.

— Пусть выспится. Виски с содовой хочешь?

— Не знаю. Нет. То есть да. Хочу еще раз взглянуть на него.

Минут через пять я прокрался на цыпочках по коридору почти до самого конца. Дверь каюты для гостей была закрыта. Я услышал ее голос, но не мог разобрать слов. Ласковый голос. Он кашлял, отвечал ей и снова кашлял.

Вернувшись в салон, я включил проигрыватель на малую громкость, достаточно малую, чтобы не заревели мои огромные усилители. Потом вытянулся на большой желтой кушетке, потягивая виски с содовой, слушая напоминающий китайскую головоломку струнный квартет холодного как лед Баха и злорадно улыбаясь тому, как удачно я разрешил проблему Артура.

Чуки присоединилась ко мне минут через двадцать. Лучезарно улыбающаяся, с заплаканными глазами и гораздо менее уверенная в себе, чем ей обычно свойственно. Усевшись на краешек кушетки у меня в ногах, она сказала:

— Я дала ему теплого молока, и он снова заснул.

— Вот и прекрасно.

— Мне кажется, это просто от переутомления, от недоедания и больного сердца, Трэв.

— И я так решил.

— Бедный бессловесный ублюдок. Выведен из высшей лиги.

Я достал виски из морозилки и отнес ей стакан. Чук отпила глоток.

— И больше ты, конечно же, ничего сделать не можешь? — сказала она.

— Пардон?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами:

— Вернуть все, разумеется. Они его до нитки обчистили. Не зря же он именно к тебе и пришел.

Я вскочил, подошел к проигрывателю и вырубил мистера Баха. Остановился перед Чук:

— Теперь подожди минутку, женщина. Помолчи…

— Да Бога ради, Макги, не смотри на меня так, словно собираешься затрубить, как раненый лось. Мы однажды беседовали о тебе.

— Разъясни.

— Он спрашивал о тебе. Ты понимаешь. Чем ты занимаешься. Ну и я его как бы просветила.

— Как бы просветила?

— Ну, только сказала, что ты вмешиваешься, когда люди остаются ни с чем, и оставляешь себе половину того, что удалось спасти. Макги, а почему, по-твоему, он пришел прямо к тебе? У тебя есть какие-нибудь другие соображения подобного рода? Как ты думаешь, почему это бедное, избитое создание проползло через весь штат и рухнуло у тебя на пороге? Наверное, ты не сможешь отказать ему.

— Я могу все хорошенько выяснить, солнышко.

Молчание. Она допила. Со стуком поставила пустой стакан. Встала с кушетки, приблизилась ко мне почти вплотную, руки в боки. Высокая, с горящими глазами.

— Тем, что приехала сюда, я сделала тебе одолжение? — спросила она почти шепотом. — Так вот, ты у меня в долгу за это и еще за два случая, которые я тоже могу припомнить. Хочешь, чтобы я сама это сделала? Ты ведь знаешь, я и сделаю. Но я прошу заняться этим тебя, сопляк ничтожный, лентяй противный. Они его по стене размазали, в дерьме вываляли. И ему больше некуда податься. — Подчеркивая каждое слово сильным постукиванием костяшками пальцев по моей груди, она внушительно выговорила: — Ты поможешь этому человеку.

— Теперь послушай…

— И я тоже хочу принять в этом участие, Трэв.

— Так вот, я не собираюсь…

— Первое, что нам нужно сделать, — это поставить его на ноги и вытянуть из него всю информацию, какую только удастся.

— А как же твои еженедельные телевизионные?..

— Я опережаю график на две передачи и могу съездить туда, чтобы отснять за день еще три. Трэв, они ему ни гроша не оставили. Это было что-то типа земельных махинаций. Где-то под Неаполем.

— Может, ближе к осени…

— Трэвис!

В следующую субботу после полудня «Дутый флэш» уже покачивался на двух якорях во Флоридском заливе, в трех километрах от Кэндл-Ки, с полными кладовыми и пятьюстами галлонами пресной воды в баках. Время от времени я пытался в той или иной степени сделать свой старый плавучий дом катерного типа еще более независимым от береговых служб. За исключением периодов, когда мы находились дома, в Бахья-Мар, я предпочитал избегать заполненных судами стоянок. У меня под палубой целый отсек забит мощными аккумуляторами. Достаточно для того, чтобы простоять на якоре четыре дня, прежде чем они начнут садиться. Когда подсядут, их можно использовать, чтобы завести генератор и с его помощью за шесть часов снова зарядить их. Иногда, если оказываюсь столь небрежным, что они окончательно садятся, приходится запускать десятикиловаттный газовый генератор, чтобы включить электрический. Когда я стою на якоре, перевожу все на тридцать два вольта. Кондиционеры не могут работать от аккумуляторов, но их можно подключить к газовому генератору. Так что в этом случае приходится выбирать наименьшее из двух зол — или жара, или шум.

Солнце клонилось к Гавайям. Бриз был силен ровно настолько, чтобы корпус потрескивал, как поджаривающаяся лепешка. Я растянулся на верхней палубе. Ломаная шеренга пеликанов двигалась вдоль берега в сторону родного птичьего базара. То, что мне удалось пока узнать от Артура, выглядело малообещающим. Но я успокаивал себя мыслью о том, что, пока мы будем восстанавливать его форму, можно позволить себе кое-что из запланированного и полезного. Я питался сыром, мясом и салатом. Никакой выпивки. Никаких сигарет. Только одна старая добрая трубка, набитая «Черным взглядом», в часы заката. Уж без этого — никак.

Каждый мускул был растянут и болел так, словно все тело покрыто синяками и язвами. Мы стали на якорь сегодня утром. Часа два я провел в маске и ластах, сбивая и соскабливая с корпуса зеленые подтеки и ржавчину. После обеда улегся на верхней палубе, зацепившись большими пальцами ног за перила, и сделал серий десять упражнений, садясь и ложась снова. Чук застала меня за этим занятием и уговорила попробовать гимнастику, которую она разработала для своих танцовщиц. Однако эти упражнения были просто пыткой. Она-то выполняла их без малейших усилий. Нужно поднять левую ногу, взяться правой рукой за колено и попрыгать вот так на одной ноге через веревочку, вперед и назад, затем, поменяв руку и колено, попрыгать на другой ноге. Потом мы плавали. Я мог бы выиграть в плавании наперегонки, но у нее была отвратительная привычка медленно опускать голову в воду, а потом медленно выныривать и еще более гнусная привычка одаривать меня, хрипящего и пыхтящего, безмятежной улыбкой.

Услышав шум, я обернулся и увидел, что она поднимается по лестнице ко мне на верхнюю палубу. Вид озабоченный. Она села рядом, положив ногу на ногу. В старом вылинявшем розовом купальнике, со спутанными солеными волосами, ненакрашенная, она выглядела божественно.

— Он чувствует некоторую слабость и головокружение, — сказала она. — По-моему, я его передержала на солнце. Оно все силы вытягивает. Я дала ему таблетку солей, а его от нее тошнит.

— Хочешь, чтобы я взглянул, как он?

— Не сейчас. Он пытается заснуть и, знаешь, бывает так чертовски благодарен за каждую мелочь. У меня просто сердце разрывалось, когда я увидела его в плавках, такого жалкого и костлявого.

— Если он будет съедать, как сегодня, по нескольку обедов, это долго не продлится.

Она рассматривала розовую царапину на округлой коричневой голени.

— Трэвис, с чего собираешься начать? Что попытаешься сделать?

— Не имею ни малейшего представления.

— Мы долго тут простоим?

— До тех пор, пока он не созреет, чтобы выказать желание вернуться, Чук.

— Но почему он должен созреть? Я имею в виду, если он этого так боится.

— Потому, милая моя девочка, что он — это собрание моих справочных данных. Он не сознает, что одна крохотная мелочь может оказаться неизмеримо важной, поэтому не станет над ней задумываться и забудет упомянуть, а потом, когда я буду готов поднести запал, сможет подсказать мне, где бикфордов шнур. А это то, чего нельзя сделать, находясь в сотне километров от места будущего взрыва.

Она задумчиво поглядела на меня:

— Он хочет бросить это дело.

— Хорошо. И ради Бога!..

— Черт тебя побери!

— Сладенькая моя, ты можешь взять хорошую ласковую лошадку и пообрабатывать ее цепью. Может, сделаешь из нее убийцу. А может быть, окончательно сломишь ее, превратив в груду дрожащего мяса. А вот удастся ли тебе потом превратить ее обратно в лошадь? Это зависит от породы. Иногда у тебя не будет желания держать жертву при себе. Иногда, как теперь, возникает чувство, будто он тебе нужен. Без него я в это дело не сунусь. Так что ему придется позабыть про цепь. Ты должна сделать так, чтобы он снова выпрямился. И в этом деле мне от тебя больше ничего не надо.

— А почему бы и нет?

— Дальше это, похоже, станет слишком грязным.

— А я только что вышла в белом передничке из ворот монастыря. Продолжай, Трэв.

— Мисс Мак-Колл, самый страшный в мире зверь — это не профессиональный убийца. Это дилетант. Когда они чувствуют, что кто-то отбирает то, что они с превеликим трудом добыли, тогда и прибегают к самому жестокому насилию. Глубоко нечестный человек способен выразить свое негодование самым что ни на есть убийственным способом. В данном случае эта сука почувствует, что за ней следят, активизируется и будет жаждать крови. Не думаю, что ее привлекает проигрыш.

Чуки смотрела на меня изучающе, и я почувствовал приближение грозы.

— Боюсь, что все мужчины находят ее возбуждающе хорошенькой.

— Черт, весьма возбуждающе быть вышвырнутым в окно. Или почувствовать, как тебя переезжает машина.

— Милый, и ты не ощутил даже самого слабого позыва? А ведь она, между прочим, одно время глаз на тебя положила.

Высокая коричневая девушка в крохотном розовом лоскутке, сидящая по-турецки на моей виниловой имитации тика. Внизу, на кормовой палубе, настлан настоящий тик, что отчасти оправдывает такую подделку. Глядя на меня с сомнением, она продолжила:

— Мужики с такими ведут себя весьма раскованно.

— Артур не вел.

— А что же тебя-то уберегло? Радар?

— Сигнализация. Холостяцкие изобретения для определения ядовитых видов. Один неплохой способ состоит в том, чтобы понаблюдать за реакцией других женщин. И ты и другие девушки, чуть только появлялась Вильма Фернер, тут же сразу поджимали губы и обращались с ней вежливо-превежливо. И никогда не вели с ней женских разговорчиков. Не обсуждали наряды. Не пережевывали свидания. Не водили на массаж. Не поверяли девичьих секретов. Точно так же, солнышко, как женщине следует быть осторожной с мужчиной, с которым не имеют дел другие мужчины.

Это было чуть неосторожно и слишком напоминало камень в ее огород. Фрэнки вызывает у большинства мужчин горячее и сладостное желание как следует вмазать ему по роже. В темных глазах Чук появилось отсутствующее выражение.

— Если бриз стихнет, сюда налетит куча мошкары.

— Согласно долгосрочному прогнозу, слабый ветер сменится более сильным.

Я героически встал. Будь я один, я, наверное, со стонами дополз бы до перил верхней палубы и перевалился через них. Тщеславие — чудодейственное лекарство. Я мог рассчитывать еще на три-четыре дня пыток, прежде чем к телу, как я надеялся, вернется былая гибкость в сочетании со стальным прессом, сброшенным весом и нерасстроенной нервной системой.

Когда я выпрямился и зевнул, Чук сказала:

— Эй! — подошла поближе и очень робко, лишь кончиками пальцев, потрогала розовую вмятину под моим левым локтем.

— А, просто царапина.

— Ножом?

— Угу.

Она проглотила слюну и сникла.

— Сама мысль о ножах… У меня от нее все внутри переворачивается. И заставляет вспомнить про Мэри Ло Кинг.

Пока я отсутствовал, занимаясь тем последним делом, что обеспечило мне финансовую сторону летнего отдыха, какой-то зверюга порезал Мэри Ло. В марте, когда двойняшки работали на Майами-Бич. Его поймали за два часа, перебрав всех замешанных в малых преступлениях на сексуальной почве. Этого считали безопасным. Несколько раз его сажали на небольшой срок. Подглядывал, появлялся на людях в неприличном виде. По профессии был поваром. И все время настраивал себя на то, чтобы стать по-настоящему крутым. А Мэри Ло просто оказалась в неудачном месте в неудачное время. Он был неразборчив, напал на первую встречную. Они не сосчитали, сколько ран она получила. Просто сказали «более пятидесяти».

Психиатры называют это болезнью. Полицейские называют это страшной проблемой. Социологи называют это продуктом нашей культуры, нашим пуританским стремлением считать секс наиприятнейшей гадостью.

Некоторые из них доходят до настоящего насилия. Другие довольствуются малым, подглядывая в окна спален. За это нельзя вынести пожизненного приговора и даже оказать эффективную психиатрическую помощь в течение короткого срока заключения. Он подстригает кусты вокруг здания окружной тюрьмы, слушает откровения других узников и все глубже погружается в свое безумие. А потом выходит на свободу и убивает Мэри Ло. И уж тут все как по команде становятся экспертами по вопросу о том, что власти должны были с ним сделать после первого же нарушения общественного порядка в парке: от суровых предложений вплоть до кастрации. Просто отбоя нет.

— О Мэри Ли никто ничего не знает? — спросил я.

— Только то, что она вернулась на Гавайи. — Чук отступила на шаг и оглядела меня с ног до головы, словно изучая металлическую скульптуру в парке музея современного искусства. Печально покачав головой, проговорила: — Макги, клянусь, я действительно никогда прежде не замечала, как много раз тебя калечили.

— Ну, эта отметина появилась, когда мне было три года. Мой старший брат зашвырнул на дерево молоток, чтобы сбить яблоки. Вот этот молоток и упал вместе с ними.

— И тебе нравится это сумасшедшее занятие, при котором ты сплошь и рядом оказываешься на волосок от гибели?

— Ну, разумеется, ушибаться не люблю. Каждая зарубка побуждает становиться осторожнее. Может, я со временем и стану настолько осторожным, что придется подыскать какую-нибудь другую профессию.

— Ты серьезно?

— Серьезно. Шахтеры зарабатывают силикоз. Врачи — стенокардию. Банкиры — язву. Политики — инсульт. Помнишь анекдот про аллигаторов? Радость моя, если бы с людьми ничего не случалось, мы во всем этом погрязли бы, словно в дерьме.

— А мне следовало бы присмотреться, что происходит с другими парнями. Ладно, ты не можешь об этом говорить серьезно. — Она пошла к лестнице и спустилась по ступенькам вниз, как… как танцовщица, спускающаяся по лестнице.

Именно в данном случае я мог говорить серьезно, но не в том смысле, какой в это вкладывала она. На мне швов не меньше, чем на стеганом одеяле, и, ей-богу, ни единый из них не доставил ни малейшего удовольствия. Что делать, и самые младшие сестры не свободны от синдрома старшего сержанта.

Я спустился вниз и достал вожделенную трубку. Чук гремела кастрюлями на обитом нержавейкой камбузе. Я прошел в комнату для гостей, где поселился сам. Это решение приняла Чук, когда мы, снаряжая яхту в плавание, запасались провизией. Она перенесла на борт свои шмотки и ровным голосом объявила, что не собирается ходить вокруг да около. Нам всем троим известно, что она спала с Артуром до его женитьбы, а огромная кровать в моей каюте, которая уже стояла там, когда я выиграл яхту, предоставляла ей гораздо лучшую возможность присматривать за ним. И если он пожелает этим как-то воспользоваться, то она готова пожалеть его — или в лечебных целях, или из хорошего отношения, или в память о старых временах, или из соображений морали. В общем, Макги, называй это как тебе угодно, черт побери.

Мне осталось сказать ей, что я стараюсь вообще избегать называть как-либо такие вещи и единственное мое желание сейчас — это перенести пожитки и вернуться к грязной и жаркой работе смазывания левого двигателя, который после слишком долгого простоя работал с перебоями.

К вечеру Артуру Уилкинсону стало лучше. Была нежная ночь. Мы сидели в шезлонгах на кормовой палубе, любуясь длинной серебристой дорожкой лунного света на черной поверхности воды.

Я пересилил его нежелание и заставил заново рассказать кое-что из того, о чем он уже поведал, время от времени перебивая своими вопросами, пытаясь понять, не удастся ли разблокировать то, что было глубоко запрятано в тайниках его памяти.

— Как я тебе уже объяснил, Трэв, я считал, что мы собираемся уехать еще дальше, может быть — на юго-восток. Но после того, как переночевали в Неаполе, она сказала, что, наверное, лучше на некоторое время снять дом на побережье. Так как стоял апрель, она надеялась, что нам попадется что-нибудь приличное. Домик, который она нашла, был вполне милый, в самый раз. Отдельно стоящий, с большим участком земли вдоль берега и с бассейном. Семьсот в месяц плюс плата за электричество и телефонные разговоры. В эту же сумму входили услуги садовника, который наведывался дважды в неделю и ухаживал за участком. Но еще двести пятьдесят надо было платить женщине, которая ежедневно, кроме воскресенья, приходила в полдень.

— Имя?

— Что? А… Милдред Муни. Я думаю, ей около пятидесяти. Грузная. У нее была своя машина. Она ездила за продуктами, готовила и делала всю домашнюю работу. Накрыв к ужину, уходила, а посуду мыла уже на следующий день. Так что в месяц на хозяйство уходило около тысячи двухсот. И примерно столько же на саму Вильму. Парикмахер и портниха, косметика, заказы по почте из «Сакса», «Бонвитс» и тому подобных мест. Массажистка, особое вино, которое она любила. И туфли. Боже, эти туфли! Так и получалось — две с половиной тысячи в месяц, что означало тридцать тысяч в год, втрое больше моего дохода. После свадебных расходов и покупки машины у меня, помимо ценных бумаг, осталось пять тысяч наличными, и они таяли так быстро, что я просто испугался. По моим оценкам, их не осталось бы уже к концу июня.

— А ты не пытался заставить ее понять это?

— Конечно. Но Вильма смотрела на меня так, словно я изъяснялся на урду. Казалось, она просто не могла этого понять. Я начинал чувствовать себя тупой дешевкой. Она говорила, что не такая уж это и великая проблема. Вскоре я принялся искать способы заработать деньги, которые нам понадобятся. Я волновался, беспокоился, но все это казалось чем-то второстепенным. Единственное, что тогда имело значение… чтобы она оставалась со мной. В самом начале это было чертовски… здорово.

— Но это изменилось?

— Да. Но я не хочу об этом говорить.

— А позднее?

— Может быть. Не знаю. Все стало… совсем другим. Не хочу даже пытаться объяснять это.

— А если я уйду? — предложила Чук.

— Нет. Спасибо. Это ничего не изменит.

— Тогда поехали дальше. Когда ты впервые столкнулся с людьми из земельного синдиката?

— В конце мая. Как-то во второй половине дня она ушла гулять по набережной и вернулась с Кэлвином Стеббером. Там какой-то паренек подцепил на крючок акулу, и, пока он с ней боролся и вытягивал на берег, собралась толпа. Вот так она случайно с ним и заговорила, а когда выяснилось, что у них полным-полно общих знакомых, привела его к нам выпить. Как он выглядел? Такой грузный, приземистый и очень загорелый. Он казался… важным. Они трещали наперебой про людей, которых я знал только из газет. Про Онасиса и ему подобных. Он очень смутно говорил о том, чем они занимались. Сказал лишь, что приехал поработать над одним небольшим проектом, но это затянулось на гораздо более долгий срок, чем он предполагал. По-моему, ему… нравилась Вильма. Он пожелал нам счастья.

Когда он ушел, Вильма так и загорелась. Сказала мне, что Кэлвин Стеббер несметно богат и всегда делал очень успешные инвестиции в самых различных областях. Что если мы все правильно разыграем, то, может быть, он позволит и нам принять участие в том, чем сейчас занимается. И тогда наверняка самое меньшее, чего можем ожидать, — это получить вчетверо больше, чем вложили, потому что малые прибыли его никогда не интересовали. Честно говоря, мне это показалось прекрасным выходом из положения. Увеличив капитал в четыре раза, я смог бы получать достаточный доход, чтобы обеспечить ей ту жизнь, которой она хотела. Стеббер жил у себя на яхте в «Катласс-яхт-клубе» и, уходя, пригласил нас заглянуть к нему на следующий день на рюмочку.

— Название и порт приписки?

— «Пират», Тампа, штат Флорида. Сказал, что одолжил яхту у друзей. Вот тогда-то я и повстречал остальных трех из синдиката.

Пришлось попросить Артура рассказывать медленнее, чтобы я мог разобраться с этими тремя, представив себе каждого в отдельности.

Дж. Гаррисон Гизик. Старый, больной, высокий, хилый и тихий. С нездоровым цветом лица. Передвигается медленно, с заметным трудом. Из Монреаля. Как и Стеббер, Дж. Гаррисон Гизик приехал без женщины, а двое остальных — с женщинами. Двое остальных были местными.

Крейн Уаттс, местный адвокат. Темноволосый, симпатичный, дружелюбный. И неприметный. Приехал с супругой Вивиан. Зовут Ви. Темноволосая, сильная, хорошенькая. Обработана солнцем и ветром, атлетичная. Теннис, парусный спорт, гольф, верховая езда. По мнению Артура, настоящая леди.

Бун Уаксвелл. Другой местный. Возможно, из местного болота. Заметный. Грубый, громкий и напористый. Корни его акцента затерялись где-то вдали, в зарослях ризофора. Черные вьющиеся волосы. Бледно-бледно-голубые глаза. Желтое лицо. Буна Уаксвелла все называют Бу. И он тоже приехал не один, но не с супругой, а с рыжей Дилли Старр, девушкой с исключительно развитыми молочными железами. Такая же шумная, как и славный старый Бу, и, когда напивается, ведет себя несколько неприлично. А напивается быстро.

— Ну, ладно, — сказал я. — Значит, всего в синдикате четыре члена: Стеббер, Гизик, Крейн и Уаксвелл. И Стеббер — единственный из них, кто живет за границей. Вечеринка с Бу и его бабой подействовала на всех вас, людей благовоспитанных, несколько раздражающе. И что?

— Мы сидели вокруг стола и пили. На борту был специальный человек, смешивавший коктейли и подававший напитки. Кажется, кубинец. Марио, как они его называли. Улучив минутку, когда Дилли вышла в уборную, а Бу спустился на берег за сигарами, Кэлвин Стеббер объяснил нам, что иногда не удается выбрать партнера по сделке из своего социального круга. «Уаксвелл — это ключ ко всему проекту», — сказал он.

— А как скоро они взяли тебя в дело? — спросил я.

— Не сразу. Это случилось примерно через две недели. Вильма от него не отходила и все время твердила: он говорит, нет, дескать, никакой возможности, еще недостаточно подготовлена почва. Но она продолжала надеяться. В конце концов он позвонил мне как-то утром с яхты и попросил зайти к нему без Вильмы. Он тоже был один. Сказал, что у меня очень настойчивая жена. Одной настойчивости было бы недостаточно, но эта сделка тянется так долго, потому что один из инвесторов вышел из игры. Он сказал, что чувствовал себя обязанным предложить это остальным партнерам, но, поскольку я появился на сцене уже давно и ему глубоко симпатична Вильма, он уговорил мистера Гизика согласиться на то, чтобы я вошел в дело на определенных условиях.

— Он именно тогда объяснил тебе, в чем состоит договор?

— Только в общих словах, Трэв, безо всяких подробностей. Мы сидели в большом салоне, и он разложил карты местности на журнальном столике. То, что он называл «Кипплер-тракт», было отмечено и закрашено. Двадцать четыре тысячи четыреста гектаров. Довольно странной формы полоса, начинающаяся на севере острова Марко, расширяющаяся к востоку от Эверглейдз-Сити и доходящая практически до границы округа Дейд. Синдикат вел переговоры об оптовой закупке этой земли при условии выплаты по семьдесят пять долларов за гектар в течение двух лет при продажной стоимости триста долларов. Как только этот договор будет подписан, Стеббер вместе с другой группой организует корпорацию развития для покупки полосы у синдиката по цене девятьсот пятьдесят долларов за гектар. Это означает, что после выплат синдикату и накладных расходов все члены получат по пять долларов на каждый доллар, вложенный в оптовую закупку, и нужна сумма в один миллион восемьсот тридцать тысяч долларов на всю операцию. Он показал мне проспект о деятельности «Делтоны» на острове Марко, где интересы «Колльера» с канадскими деньгами должны были быть представлены предприятиями, охватывающими триста тысяч человек. Он сказал, что его люди изучили все аспекты этого плана: расширение, водные ресурсы и тому подобное. И что если удастся добиться оптовой закупки, мы своего не упустим.

Потом он сказал, что вложил в дело семьсот тысяч, Гизик — четыреста тысяч, нью-йоркская ассоциация — пятьсот тысяч. Остальные двести тридцать тысяч были внесены Крейном Уаттсом и Бу Уаксвеллом, конкретно Уаттсом — его доля. Он сказал, что от этой ерундовой доли одна головная боль, но было весьма существенно вывести на сцену блестящего молодого адвоката, а Бу Уаксвелл был одним из тех, кто тесно связан с наследниками Кипплера и имеет возможность, если ее вообще кто-нибудь имеет, уговорить их на эту сделку. Теперь нью-йоркская ассоциация вышла из игры, и вопрос о пятистах тысячах остался открытым. Он сказал, что мои пятьсот тысяч обернутся тремя миллионами, чистая выручка, сверх инвестиций, после выплаты налогов составит один миллион девятьсот тысяч.

Я сказал, что предпочел бы вложить сто тысяч, и он, взглянув на меня, как на уличного пса, свернул карты и заявил, что не понимает, зачем тратить попусту мое и свое время, и благодарит за то, что я заглянул к нему в гости. Вильма пришла в ярость. Говорила, что я испортил все дело, что она поговорит еще раз с Кэлвином Стеббером и выяснит, нет ли у него возможности принять меня на условиях двухсоттысячных инвестиций. Я ответил, что не слишком разумно ставить на карту весь капитал, а она ответила, что это вовсе не игра в карты.

— Тогда он тебя принял?

— Неохотно. Я отправил по почте сообщение в свою брокерскую контору, чтобы они продали весь пакет акций и выслали мне заверенный чек на двести тысяч. Мы встретились на яхте. Я подписал синдикатское соглашение, оно было заверено свидетелями и нотариусом. По нему мне причиталось одиннадцать и три десятых процента прибыли синдиката.

— И ты не привел своего адвоката для проверки?

— Трэвис… ты просто не понимаешь, как все было. Они казались такими солидными и словно оказывали мне одолжение, принимая в дело. Не будь Вильмы, они никогда меня туда не допустили бы. Это был мой шанс, чтобы иметь возможность содержать ее. А с того момента, как я в первый раз чуть все не испортил, Вильма меня к себе не подпускала. Почти не разговаривала со мной. Перебралась в другую спальню нашего дома на побережье. И потом… они сказали, что это стандартное соглашение. Страниц шесть, через один пробел, лист обычного размера… Мне нужно было подписать четыре экземпляра. Пока я подписывал, Вильма стояла рядом, положив мне руку на плечо, а когда я закончил, поцеловала от всей души.

— Стеббер вскоре после этого уехал?

— Через день или два. В это время Бу Уаксвелл стал крутиться вокруг. Заглядывал к нам без предупреждения. Стало очевидно, что его привлекает Вильма. Когда я ей на это пожаловался, она ответила, что Кэлвин Стеббер посоветовал нам быть с ним подружелюбнее. Я пытался выпытать у Уаксвелла, как обстоят дела, но он лишь смеялся в ответ и просил не бздеть.

— Когда они потребовали еще?

— Первого августа я получил письмо от Крейна Уаттса. Ссылаясь на параграф такой-то подпараграф такой-то, он просил выслать ему чек на тридцать три тысячи тридцать три доллара тридцать четыре цента, согласно подписанному соглашению. Я вытащил свой экземпляр текста соглашения и прочитал указанный параграф. В нем говорилось, что члены синдиката обязуются совместными усилиями покрывать дополнительные издержки. Я тут же отправился к Уаттсу. Он был уже не так дружелюбен, как раньше. Я не бывал прежде в его офисе. Крохотный кабинетик в придорожной конторе по недвижимости в северном конце города под названием Тамиами-Трейл. Он вел себя так, словно я отнимаю его бесценное время. Сказал, что переговоры продвигаются и уже достигли требований восьмидесяти семи долларов за гектар при оптовой продаже’ со стороны посредников Кипплера, а это означало, что члены синдиката должны внести дополнительно триста пять тысяч долларов и что несложная арифметика дает те одиннадцать и три десятых процента этой суммы, которые и были указаны в письме.

Я сказал, что мне вряд ли удастся достать деньги и что, по-видимому, придется согласиться на соответствующее уменьшение своей доли во всем предприятии. Он посмотрел на меня с удивлением и сказал, что может понять мой отказ, но если я изучу следующий параграф, то конечно же осознаю, что это сделать невозможно. Там говорилось примерно, что если один из участников не сможет выполнить подписанных обязательств, то его доля в предприятии конфискуется и делится между остальными членами пропорционально тем интересам, которые они в данный момент имеют в деле. Он сказал, что это абсолютно законно и что документ был подписан, зарегистрирован и завизирован у нотариуса.

Я вернулся в наш дом на побережье, и мне потребовалось немало времени, чтобы растолковать это все Вильме. В конце концов она усвоила, что если я не внесу дополнительной суммы, то мы потеряем двести тысяч долларов. Она сказала, что это несправедливо. Сказала, что позвонит Кэлвину Стебберу и все исправит. Не знаю уж, где она в конце концов его поймала. Она не хотела, чтобы я присутствовал при разговоре, потому что я ее раздражаю. Побеседовав с ним, она сообщила: он говорит, у него руки связаны. Если он ради меня пойдет на какие-либо уступки, остальные поднимут хай. Добавила, что просила выкупить мою долю, но он ответил, что ситуация с наличными в данный момент не позволяет на это рассчитывать: рекомендовал внести деньги, говоря, что это, несомненно, последняя доплата и договор может быть подписан со дня на день. Вильма долго еще была взбудоражена, но в конце концов мы сели и постарались вместе найти выход. У меня еще оставались два пакета «Стандард ойл» из Нью-Джерси и «Континентал кэн» на общую сумму пятьдесят восемь тысяч по текущим рыночным ценам. Я все равно собирался продать что-либо, так как у нас оставалось всего пятьсот долларов и неоплаченных счетов на три тысячи. Оставив двадцать тысяч в акциях, я заплатил Крейну Уаттсу, погасил счета и положил три тысячи в банк.

Первого сентября оптовая цена поднялась до ста долларов за гектар, они снова потребовали ту же сумму. К тому времени у меня оставалось двадцать тысяч в акциях и четыреста долларов на счету. Но я знал, что мы должны заплатить. Тогда у меня уже был заключен договор с другим адвокатом. Он сказал, что это гроб и что только последний идиот мог подписать такое соглашение. На этот раз Вильма действительно действовала со мной заодно. Мы сели и обдумали, что можно продать. Мне казалось, что она наконец-то начинает узнавать цену деньгам. Оставшиеся акции, машина, мои фотоаппараты, ее драгоценности и меха. Она поехала в Майами и продала свои вещи. Нам удалось набрать нужную сумму и еще около четырехсот долларов сверх. Расплатившись, мы отказались от дома на побережье и переехали в номер дешевого мотеля «Цвет лимона» в пяти-шести кварталах от пересечения Пятой авеню и Трайл. Готовили прямо в комнате на электроплитке.

Она не переставала спрашивать, что мы будем делать, если они потребуют еще. И плакала. Это ей принадлежала идея составить список моих старых друзей, которые могли бы оказать мне помощь. Она настаивала на этом. Мне этого делать не хотелось. В конце концов я составил список из тридцати двух достаточно преуспевающих людей, которые могли оказать мне доверие. Она несколько раз переделывала мое письмо, пока оно не зазвучало как призыв вложить деньги в выгодное дело, как описание величайших в мире возможностей. И мы, отпечатав тридцать два экземпляра на гостиничной машинке, разослали их друзьям, прося у каждого минимум тысячу долларов и любую сумму денег, вплоть до десяти тысяч, какую они пожелают вложить в это дело. Потом мы стали ждать. Пришло шестнадцать откликов. Восемь человек написали, что очень сожалеют. Восемь прислали деньги. Четверо прислали по тысяче. Двое прислали по пятьсот долларов. Один прислал сто долларов, и еще один прислал пятьдесят. Пять тысяч сто пятьдесят долларов, которые мы положили на общий счет в банке. На следующей неделе ни одного ответа не пришло.

Восьмерым друзьям я выслал расписки, как и обещал в первом письме. Потом в отель мне позвонил Крейн Уаттс. Кэлвин Стеббер остановился в «Трех коронах» в Сарасоте и хотел, чтобы мы пришли с ним повидаться. Уаттс сказал, что это могут быть хорошие новости. У Вильмы разболелась голова, и она попросила меня поехать без нее. Машины у нас не было. Я доехал до Сарасоты на автобусе «Трайлвей» и к пяти часам уже прибыл, но в регистрационном окошечке мне сказали, что мистер Стеббер выписался, но оставил мистеру Уилкинсону записку. Я показал документы, и они отдали ее мне. Там говорилось, что, похоже, пройдет еще месяцев шесть или около того, прежде чем договор будет подписан, и возможно, в течение этого времени будет еще один сбор, совсем небольшой, на покрытие накладных расходов. Моя доля, видимо, не превысит восьми — десяти тысяч долларов.

Я обомлел. Казалось, просто утратил способность трезво соображать. Потом сел в автобус и поехал назад. До мотеля я добрался не раньше начала первого. Мой ключ не подходил. Я постучал в дверь. Вильма не ответила. Я спустился вниз, в контору, и после того, как черт знает сколько времени звонил, показался хозяин. Он сказал, что замок сменили и что ему не заплатили за две недели, так что не отдаст мою одежду и чемоданы, пока не расплачусь. Я ответил, что здесь какая-то ошибка, и моя жена отдала ему деньги. Он возразил, что нет. Я спросил, где она, и он ответил, что вечером видел ее и какого-то мужчину, выносивших к машине чемоданы и покидающих мотель. Это-то и заставило его подумать, будто мы собираемся улизнуть, не внеся платы. Вот он и убрал мои вещи в кладовую, поменяв после этого замок. Машину почти не разглядел, запомнил только, что светлая и с флоридским номером. Она не оставила мне никакой записки. Остаток ночи я провел, бродя вокруг мотеля. А когда открылся банк, обнаружил, что утром предыдущего дня она сняла все деньги со счета, как раз тогда, когда будто бы ушла за продуктами и вернулась с головной болью.

Ближе к концу рассказа голос Артура стал бесцветным и утомленным. Чук пошевелилась и вздохнула. Порывы освежающего бриза раскачивали яхту, какая-то хищная ночная птица пронеслась над нами, закричав, словно от боли.

— Но ведь потом, позднее, ты нашел ее, — сказал я, чтобы снова разговорить его.

— Я страшно устал.

Чук протянула руку и погладила его:

— Солнышко, иди спать. Приготовить тебе что-нибудь?

— Нет, спасибо, — пробормотал он. Потом с трудом поднялся и пошел вниз, пожелав нам спокойной ночи, пока со свистом задвигалась прозрачная дверь.

— Бедный израненый ублюдок, — вполголоса произнесла Чук.

— Это была профессиональная работа. Они забрали все, кроме того, что было на нем. Даже старых приятелей подоили.

— У него все еще не хватает сил, чтобы начать бороться. Ни физических, ни моральных.

— И то и другое зависит от тебя.

— Конечно. Но постарайся сделать это полегче для него, а, Трэв?

— Она уехала в конце сентября. Сейчас конец мая, Чук. След уже восемь месяцев как простыл. Где они и много ли зацепок после них осталось? И хотя бы насколько они умны? Очевидно одно: Вильма была спаниелем, вспугивавшим утку. А потом она брала ее в зубы и приносила в Неаполь. Помнишь, она приехала на круизном катере из Саванны. Мне кажется, там был один коротышка, слишком приземистый для нее, а она огляделась, присмотрелась к тому, что у нас тут есть. И подцепила Артура. Брак может усыпить подозрение, а секс она использовала в качестве кнута и когда полностью приручила мужа, да еще и заставила как следует забеспокоиться о том, где достать денег, то связалась со Стеббером, чтобы сообщить ему, что голубок готов лечь в кастрюлю. Солнышко, это было проделано профессионально. Они заставили его заерзать от желания влезть в дело. Он так хотел этого, что подписал бы собственный смертный приговор, не прочитав.

— Это было законно?

— Не знаю. По крайней мере, достаточно законно для того, чтобы тебе три года пришлось доказывать в суде, что не было. И в результате это окажется всего-навсего гражданской процедурой по восполнению фондов. Он этого оплатить не сможет. Он и две чашки кофе оплатить не сможет.

— Ты в состоянии что-нибудь сделать?

— Я мог бы попробовать. Если тебе удастся немного подлечить его.

Она встала, подошла ко мне, быстро обняла, поцеловала в переносицу и сказала, что я сокровище. Когда она ушла, прошло немало времени, прежде чем сокровище, оторвав от шезлонга свой мешок болей и горестей, отправилось спать.