С того вторника Артур не исчез с моего горизонта. Скорее знакомый, нежели друг или приятель. Мне кажется, границей понятий служит общение. Друг — это кто-то, кому можно высказать любую пришедшую в голову чушь. Со знакомыми ты навечно обречен помнить об их слегка идеализированном представлении о тебе и поддерживать этот имидж, поэтому все, что говоришь или делаешь, внутренне редактируешь, дабы соответствовать образу, сложившемуся у них в мозгу. Многие семьи состоят из знакомых. Можно провести с человеком всего три часа жизни и обрести друга. А иной в течение тридцати лет остается знакомым.

Пока Артур спал, я покопался в самых дальних ящиках нижней секции шкафа и разыскал тот маленький драный чемоданчик, о котором вспоминал все это время. Купленная одной девушкой одежда для того варианта Макги, какой я представлял собой много лет назад, когда прятался от охотившихся за мной и боялся, что вонь от моей гноящейся ноги наведет их на след. Двоих из них я убил, будучи в бреду. Не помню, как она дотащила меня до больницы. Позднее узнал, каким образом ей удалось упросить хирургов не отнимать ногу. Теперь на этом месте бледная, глубоко вдавленная канавка вроде трещины, идущая вниз до середины правого бедра. Никакие функции не нарушены. Но иногда, при сильной лихорадке, вдруг замерцают перед глазами матовые ворота, заговоришь с мертвым братом и изредка посмотришь вверх из темного колодца на лица медиков, склонившихся над кроватью.

Там лежала одежда, которую она мне принесла, одежда, в которой я въехал в призрачный мир живых, одежда, в которой я, ощущающий себя высотой в три метра и толщиной в пять сантиметров, впервые заковылял по полу, уверенный, что если рухну с костылей, то разобьюсь, как стеклянный аист. Эта одежда прекрасно подойдет Артуру в его истощенном состоянии, ну разве что она чуть-чуть заплесневела от долгого хранения. Хозяйственно настроенный, я встряхнул ее, думая о деньгах, которые абсолютно законно похитили у мертвого брата. Это способ Макги проводить время в одиночестве среди людей, на которых нет необходимости реагировать. Артур не совсем удовлетворял этим требованиям.

Когда стемнело, я снял проветренную одежду, отнес вниз и сложил на стуле в каюте для гостей. Он приглушенно посапывал. Я прикрыл дверь, плеснул себе «Плимутского джина» со льдом, задернул занавески в салоне и разыскал номер телефона Чуки Мак-Колл. Никто не ответил. Я не видел ее и ничего не слыхал о ней месяца два. Потом попытался дозвониться Хэлу, бармену на Милли-О-Бич, хорошо осведомленному о перемещении наших цыганок-кочевниц от индустрии развлечений. Хэл сказал, что до первого мая, пока они не закрылись, она работала в «Кирпичном зале», а теперь по субботам ведет час занятия танцем на «Клак-ТВ». Но ему доподлинно известно, что она готова снова собрать свою шестерку и начать выступления в «Багамах» на Милли-О-Бич с пятнадцатого ноября.

— Хэл, а Фрэнк Деркин еще не вернулся?

— Еще не вернулся? Можешь не ждать его. Ты что, не слыхал, на чем его поймали?

— Только то, что он в пролете.

— Это было нападение с попыткой убийства или преступное нападение, как там они его называют. От трех до пяти лет в тюрьме Рейфорд. И готов поспорить, Фрэнк их там так здорово затрахает, что ему все пять накрутят. Чук его навещает раз в месяц. Приходится далеко ездить. А уж такая женщина могла бы себе найти кого-нибудь получше, Макги, ты-то знаешь. Моложе-то она не становится.

— Моложе? Черт, да ей самое большее двадцать пять.

— Десять лет на эстраде. И когда Фрэнки Деркина выпустят, будет тридцать. Сложи сам, Трэв. Будь у меня желание поймать ее вечером, я бы остановился на Мюриел Гесс, скорее всего она у нее. Поищи в справочнике. Они вместе работают над программой, с которой она будет выступать осенью.

Я поблагодарил его и позвонил Мюриел. Чук была там.

— И что ж у вас на уме, незнакомец?

— Хочу угостить танцовщицу бифштексом.

— Обеих?

— Нет, если тебе удастся.

Последовало долгое молчание в зажатой ладошкой трубке, а потом она сказала:

— А какого рода место, Трэв?

— В «Открытом круге»?

— Ну! Мне придется заехать к себе и переодеться. Как насчет того, чтобы подъехать ко мне и выпить по рюмочке? Минут через сорок?

Я побрился, переоделся и оставил Артуру записку на случай, если он проснется. Моя «Мисс Агнесс», голубой, оттенка «электрик» «роллс-ройс», которую я, побеседовав по душам с одним отчаянным идиотом, выписывающим квитанции, забрал с платной стоянки, была припаркована поблизости. Старушка еще не настолько дряхлая, чтобы голосовать у обочины, но близка к тому. Зажигание включилось от одного прикосновения, и я поехал по набережной туда, где мисс Мак-Колл жила в дальнем крыле мотеля, столь почтенного, что давным-давно перешел из разряда временного жилища в ранг постоянного места жительства с так называемыми двухкомнатными квартирами. Закутанная в халат, пахнувшая мылом и паром, она по-сестрински чмокнула меня и велела смешать ей бурбон с водой. Я передал ей бокал.

Спустя в меру короткий промежуток времени она вышла в туфлях на высоком каблуке и блеклом зеленовато-сером платье.

— Макги, по-моему, я согласилась только потому, что с немногими знакомыми могу позволить себе высокие каблуки. — Она оглядела меня. — Что-то ты больно потяжелел.

— Спасибо. Я и чувствую себя изрядно потяжелевшим.

— А ты собираешься что-нибудь предпринять?

— Уже начал.

— С бокалом в руке?

— Я немного медленно раскачиваюсь, но, вообще-то, из тех, кто худеет от зарядки. Не так уж и поздно. Но дальше — больше. А ты, Чук, отнюдь не выглядишь слишком потяжелевшей.

— Потому что я все время над этим работаю.

Она действительно была в форме. «Такая женщина», как сказал бы Хэл. Метр семьдесят пять, пятьдесят пять килограммов, размер примерно 96-62-96, и каждый сантиметр твердый, лоснящийся, подвижный, живой и в идеальном состоянии, какое бывает лишь у преданных своему делу профессиональных танцоров, цирковых гимнастов, акробатов и комбатов-десантников. Так и слышишь работу невидимого мотора. Сердце бьется ровно. Экстраординарные легкие. Белки глаз голубовато-белые. Не красавица. Черты лица слишком энергичны и тяжеловаты. Тяжелые брови. Волосы жесткие, черные и лоснящиеся, как у скаковой лошади. Индейски-черные глаза, курносый нос, большой широкий рот. Симпатичная неординарная человеческая особь. Когда ей было пять, ее отдали в балет. В двенадцать она вымахала слишком длинной для любой труппы. В пятнадцать, выдавая себя за девятнадцатилетнюю, пела в хоре бродвейского мюзикла.

Пока я подливал по новой порции, она рассказала, что они с Мюриел придумали вариации музыки и ритмов на тему «Новой нации». Объяснила, что это придаст им некоторую экзотику, даст возможность сделать кое-какие хорошенькие костюмы и кое-какую сексуальную хореографию. Мы присели допить то, что осталось в бокалах. Она сказала, что Уосснер, новый управляющий, собирается в следующем сезоне выпустить их маленькую труппу на сцену без лифчиков и теперь прощупывает почву, чтобы выяснить, насколько за это надают по шее. Сама она надеется, что это не пройдет, потому что иначе придется либо увольнять двух хороших девушек, которых она уже наняла, либо уговаривать их на накладной бюст и грим.

— Всякие там позы, затемнения и прочая дребедень, — пояснила она, — это совсем не то. Просто задираешь подбородок, слегка выгибаешь спину, расправляешь плечи. Но я все время пытаюсь объяснить мистеру Уосснеру, что танцы — это кое-что еще. Боже мой, такие шаги в быстром темпе, и потом вдруг понимаешь, что со стороны смотришься как комик в кино. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Если он думает, что это пойдет, так все, что ему нужно, — это найти пару больших и глухих кобыл, просто поставить их, скажем, на возвышении на сцену и медленно поворачивать под слабыми прожекторами.

Когда я согласился, последовало заключительное молчание под выпивку, а я знал, что должен что-нибудь сказать о Фрэнке Деркине. Словно меня заставляли обсуждать притирания с человеком, страдающим неизлечимой кожной сыпью.

— Мне очень жаль, что Фрэнка упекли, как я слышал, надолго.

Она вскочила и наградила меня взглядом, которым, наверное, глядел замученный Кастер, перед тем как его изрубили на куски.

— Черт побери, это же несправедливо! Этот парень был тот еще умник, а Фрэнки вовсе не был ему должен пятьдесят долларов. Это ошибка. Когда он там, на стоянке, за ним погнался, Фрэнки хотел только попугать его. Но он прыгнул не в ту сторону, и Фрэнки на него налетел. Трэвис, поверь мне, они засудили его за остальные разы, когда он попадал в беду. А ведь это антиконституционно, правда? Правда ведь?

— Не знаю.

— У него просто нрав крутой. Прямо в зале суда придушить судью! Поверь мне, он сам свой злейший враг. Но все равно это совершенно несправедливо.

Что можно ей ответить? Посоветовать забыть его? Так она взорвется и в глотку вцепится. Единственно когда она пыталась забыть — это недолгие периоды после диких ссор. Держал ее на крючке обещаниями жениться. Считал себя ловкачом, но в большинстве сделок умудрялся обхитрить самого себя. А потом кусал локти. Я сказал бы, ему грех жаловаться на судьбу, потому что его давным-давно следовало посадить за решетку или поджарить как убийцу, если бы он в ряде известных мне случаев не добивался своих заветных желаний. Как-то раз я видел его в ярости. Бледно-голубые глаза побелели до цвета молока. Плебейская физиономия стала дряблой, как суфле. И, рыча с каждым выдохом, он бросился на моего друга, пытаясь убить его. И убил бы, будь они вдвоем. А поскольку он не стоил того, чтобы ломать о него костяшки пальцев, я взял гарпун, с которым хожу на зубастую рыбу, и врезал ему по черепу. После трех ударов он все еще пытался доползти до горла Мака, но четвертый его утихомирил. Придя в себя, он, похоже, с трудом сфокусировал свой взгляд, как человек, переболевший тяжелой лихорадкой. И не испытывал ни малейшего душевного дискомфорта.

— Как он это переносит?

— По-настоящему тяжело, Трэв. Все время повторяет мне, что не выдержит, что должен что-то сделать. — Она вздохнула. — Но он ничего не может поделать. Может… выйдет оттуда созревшим, чтобы остепениться. Пойдем отсюда.

«Мисс Агнесс» беззвучно перенесла нас на большой остров, к «Открытому кругу» — ресторану, разукрашенному ширпотребом техасских народных промыслов, охотничьими рогами, тавро для клеймения скота, лошадиной сбруей, свернутыми кольцом лассо и кнутами. Но кабинки там уютные, обиты мягкой тканью, освещение слабое, а бифштексы большие и сочные. Чук заказала себе настолько «с кровью», что я порадовался слабому свету лампы. Еще немного денег из фонда спасения Артура я вложил в бутылку бургундского. Я видывал, как Чук ест в самых разных условиях. Но со мной она могла вести себя естественно и есть деловито, увлеченно, с восхищенным молчанием батрака или подсобного рабочего, вгрызающегося, ничего не видя и не слыша, в даровой поджаристый и прекрасно приготовленный кусок, чтобы в конце, откинувшись назад, отодвинуть пустую тарелку и одарить меня отсутствующей мечтательной улыбкой, подавляя сильную отрыжку.

Выждав подходящий момент, я спросил:

— Сделаешь мне небольшое одолжение?

— Все, что угодно, Трэв, солнышко.

— Я хочу подбросить тебе одного гадкого утенка, который только что объявился. В ужасном, ужасном состоянии. Ну, для тебя это будет что-то типа «воспоминаний о добром старом времени».

— Кто?

— Артур Уилкинсон.

По-моему, прежде чем она разозлилась, во взгляде мелькнула нежность. Она наклонилась ко мне через стол:

— Я тебе скажу, чем я никогда не была. Мусорным ведром. Местом, куда сбрасывают объедки.

— Не кипятись, Чуки. Кто у тебя в труппе самый наивный цыпленок?

— Что? Ну… Мэри Ло Кинг.

— Она помолвлена с кем-нибудь?

— Вроде того. И что из этого?

— Теперь предположим… На нее набросится с воплями Рок Хадсон[16], все пушки палят. Что сделает Мэри Ло?

Чук хихикнула.

— Бог ты мой! Повалится на спину, как мертвая букашка.

— Я в невыгодном положении. Мне ведь так и неизвестно, какого статуса ты добилась в отношениях с Артуром. Как сама прекрасно знаешь, он об этом никогда не трепался. Могу только догадываться, что все осталось в довольно сыром состоянии.

Она рассматривала собственные ногти.

— Тогда Фрэнки, перед тем как уехать, всю мою квартиру разнес на куски. Всю. Даже альбом газетных вырезок изорвал. Сказал, чтобы до конца своей жизни и смотреть на него не смела. А я даже не помню, из-за чего поссорились. Ну хорошо, я нуждалась в ласке. Не в сексе. Я не холодная, может, в чем-то, напротив, даже слишком. Но, черт побери, я всегда могу поставить старую пластинку, раскопать свои старые номера и форму для тренировок, уработаться за несколько часов и спать как младенец. — Она бросила на меня быстрый взгляд исподлобья. — Скажу тебе откровенно. Надо, чтобы иногда рядом был кто-нибудь близкий. И незачем приплетать что-то еще. Наверное, я просто использовала его, чтобы отойти от своей любви к Фрэнки. Сперва выплакала ему все свои дурацкие горести. И мы стали совершать совместные прогулки. А одну из таких прогулок закончили у меня в постели. И если бы я оставила все на усмотрение Артура, мы никогда там не оказались бы. Пришлось помочь ему, а то он просто не успевал понять, что я делаю. Ты меня знаешь, Трэв. Я не развратница. Мне кажется… Если бы я преподавала в третьем классе школы, все было бы иначе. Но при моем роде занятий… считается, что все делается решительно и недвусмысленно. Знаешь ведь?

— Знаю.

На какое-то мгновение у меня возникло чувство, будто я проигрываю и зря трачу время. Слишком велики ее проницательность, врожденный ум и понятливость. Да еще и умение забывать о себе, цельность натуры и чувство собственного достоинства, столь редкие в наше время. Начинаешь задумываться над тем, чем могло стать существо с такими богатыми возможностями, избери она другое направление в жизни. Слишком много хороших людей так и не находят себя до конца дней.

Эта мысль вызвала небольшой резонанс и в моих собственных чувствах. Потому что я тоже так и не нашел своего настоящего призвания. Пришлось остановиться на своем способе вести бурное существование, шатаясь по празднику жизни, пока золотые запасы не подходят к концу, а затем снова идти на риск, пытаясь настричь шерсти с самих виртуозов стрижки, вырвать украденный кусок мяса — украденный, как правило, вполне законно — прямо из челюстей биндитов, а потом делить спасенное пополам с жертвой, которая без помощи Макги осталась бы ни с чем, что, как я довольно часто напоминаю, гораздо меньше, чем половина.

Это не очень-то почтенное призвание. Так что будем называть мое занятие просто способом зарабатывать на жизнь. Временами я ощущаю очень слабые отголоски психоза странствующего рыцаря. И пытаюсь извлечь из этого побольше. Но ведь у каждого чулан полон кружев, щитов и прочего турнирного снаряжения. Парень, продающий вам страховку, чувствует дыхание своего собственного тайного дракона. И его собственная Прекрасная Дама вдохновляет его с замковой башни.

Может быть, где-то на моем рискованном пути я и мог свернуть в сторону, выбрать другой маршрут. Но со временем входишь во вкус охоты. Становится интересно, как скоро и близко сможет подобраться к тебе следующий. А после этого просто необходимо увидеть все собственными глазами. И ничто так не притупляет рефлексы, как тяжесть закладных, сдерживающие импульсы, супружеское удовлетворение, регулярные проверки и бесцельное хождение по собственной лужайке.

Но теперь вольных стрелков классифицируют. Безо всяких больших теорий, диодов, подключения проводочков и порядковых номеров, их просто-напросто честно раскладывают по полочкам, регистрируют в журналах, подключают к сигнализации со звонками во всех коридорах. Еще несколько лет — и для таких, как Макги, просто места свободного не останется. Их будут хватать, тащить куда-то, приспосабливать к реальности и ставить на какую-нибудь полезную работу в одном из крохотных кубиков-ячеек гигантской конструкции.

Так спрашивается, кто ты такой, чтобы рассуждать о более полной жизни для мисс Чуки Мак-Колл?

— А у тебя могло что-то получиться с Артуром? — спросил я.

Она пожала своими сильными плечами:

— Он почти на пять лет старше меня, но казался совсем ребенком. Не знаю. Такой внимательный и такой… благодарный. Он мог стать еще лучшим любовником. Только нужно было, как в первый раз, предоставить ему возможность считать, будто это его идея. Трэв, ну, как на духу, что я должна была сделать? Попросить его: пожалуйста, поезжай со мной в Джэксонвилл? Хочу сказать, у меня тоже есть гордость. Он хотел поехать, но считал, что это неправильно. Я хотела, чтобы он поехал. Наверно, это было так, словно я по кирпичику складывала стенку, заделывая пролом, который оставил Фрэнки. Может, мы и могли тогда сложить достаточно высокую и толстую стену. А может, и нет. Может, с возвращением Фрэнки для меня все обернулось бы точно так же, как всегда. Есть Артур или нет Артура, Фрэнки пальчиком поманил бы — и я на четвереньках поползла бы. Я так и не узнаю, поползла бы или нет, потому что Артур со мной не поехал, так что у нас не было трех недель там. И не было еще четырех месяцев после, до того, как вернулся Фрэнки, больной, разбитый и злющий, словно корзина змей. Я вернулась, а Вильма припечатала Артура к стойке бара, и этот сукин сын пожал мне руку, словно имени моего вспомнить не мог. Для меня гордость — не пустое слово. Я не собираюсь брать на себя эту чертову спасательную миссию, Трэв. Можешь мне поверить. Так что подыщи ему где-нибудь другую мамочку. Он сам сделал дурацкий выбор.

— Хорошо. Я твою позицию понял и уяснил. Но ты просто подойди как-нибудь к яхте и взгляни на него разок.

— Нет уж! Со мной этот номер не пройдет. Однажды у меня в Экроне в гримерной тьма-тьмущая мышей развелось, и я поставила мышеловку. И все, что из этого вышло, — так это то, что попался один крохотный покалеченный ублюдок, и три недели спустя, после того как я его на ноги поставила, он до такой степени избаловался, что ореховое масло у меня с пальца слизывал. Так что, Трэв, я к Артуру и близко не подойду.