Весна подходила к концу. По-тропически раскаленное майское солнце жгло голые плечи. Пот заливал лицо. Недавно в рубке со стороны ветрового стекла я обнаружил на передней панели отвратительную гнилую проплешину и целую неделю старался об этом не вспоминать, но потом все-таки достал инструменты, несколько кусочков отличного красного дерева и принялся выпиливать поврежденную часть ножовкой.
Выравнивание и полировка при подгонке новых частей дело весьма и весьма кропотливое. К потным рукам и груди прилипли опилки. Меня поддерживала мысль о темных и прохладных бутылках пива «Дос экьюс», ожидавших меня внизу в ящике из нержавейки. Да полное нежелание тащиться из Бахья-Мар на общий пляж, где мягкий восточный ветер срывал белые барашки с голубых волн.
А еще меня поддерживало сознание того, что этим летом Макги может расслабиться. Особой роскоши не предвидится: средств маловато. Но разумное ведение хозяйства позволит пережить лето, оставив нетронутым основной фонд, чтобы потом, осенью, финансировать какую-нибудь операцию.
Надо было как следует отдохнуть. Механизм из-за плохого обращения изношен. Жирок на талии, дрожание рук, дурной вкус во рту по утрам. Тяжесть в костях и мускулах. Одышка. Каждый раз волнуешься: удастся ли вернуть прежнюю форму? Вернуть прекрасную упругость, ловкость и неутомимость. И вес не больше восьмидесяти двух, и гнусную привычку петь по утрам под душем, и убеждение в том, что каждый день несет с собой массу чудес.
И еще мне хотелось бы провести это лето в одиночестве. Слишком много было чрезмерно пылких бесед, полуночных сговоров и мелких грязных посягательств, к которым я оказывался абсолютно не готов. Розовая метка сантиметров на пятнадцать ниже подмышки служила напоминанием о моем везении. Не соскользни нога как раз в тот Момент, когда…
Натыкаясь на ребро, лезвие ножа издает такой противный и вместе с тем такой близкий тебе звук, что еще с десяток ночей будешь пробуждаться в холодном поту.
Я отлично подогнал самый крупный кусок, просверлил отверстие и как раз ввинчивал на место большие бронзовые винты, когда услышал глухой робкий зов со стороны пристани:
— Трэв! Ты здесь, Трэв? Эй, Макги!
Я повернулся, перешел на кормовую часть верхней палубы и взглянул сверху на пристань. На меня смотрел высокий, хилый, болезненного вида парень в мятом, коричневом, явно великоватом для него костюме. На лице его то появлялась, то исчезала беспокойная улыбочка. Улыбка попрошайки. Так смотрят собаки в тех краях, где их принято бить.
— Как дела, Трэв? — спросил он.
Я уже совсем было собрался спросить, кто он, собственно говоря, такой, как вдруг, невероятно потрясенный, сообразил, что это страшно изменившийся Артур Уилкинсон.
— Привет, Артур.
— Можно мне… Можно, я поднимусь на борт?
— Что за вопрос? Конечно.
Трап и без того был спущен. Он поднялся, шагнул на заднюю палубу, пошатнулся, попытался мне улыбнуться, сгреб руками воздух и со стуком рухнул на тиковые доски. Я в два прыжка очутился рядом и перевернул его на спину. Падая, он здорово содрал кожу под глазом. Я нащупал у горла пульс. Медленный и ровный. Подошли две толстые девчонки и, хихикая, уставились на палубу.
— Смотрите-ка, какой пьянчуга забавный! Как по телеку…
Я открыл заднюю дверь салона, подхватил Артура и затащил внутрь. От него несло вроде бы мочой. Я доволок его до гостевой каюты и уложил на кровать. От кондиционеров по потной коже пробегал холодок. Я попробовал лоб Артура. Похоже, это не лихорадка. Никогда еще не видел человека, который так сильно изменился бы за год.
Он стал хватать ртом воздух, открыл глаза и попытался сесть. Я уложил его.
— Артур, тебе плохо?
— Такое ощущение, что слабость какая-то. Похоже, я в обморок упал. Извини. Я вовсе не хочу быть…
— В тягость? С головной болью? Да пошли ты эти приличия подальше, Артур.
— Да, Макги, ты, похоже, всегда ищешь слабый проблеск воли, хоть какие-нибудь остатки клыков у самой покорной собаки в городе. А я всегда вежлив, — сказал он безо всякого вызова в голосе. — Ты же, Трэв, это знаешь. Очень вежлив. — Он оглянулся. — Даже… Даже когда он убивал меня. Мне кажется, я был очень, очень вежлив.
Потом он затих, словно вышел весь пар, глаза были полуприкрыты. Я опять приложил кончики пальцев к его горлу. Пульс по-прежнему прощупывался.
Пока я размышлял, какого черта делать дальше, он опять сел и нахмурился.
— Не могу я с такими людьми справляться. Она наверняка знала об этом. Наверняка знала обо мне с самого начала.
— Кто пытался тебя убить?
— Боюсь, что сейчас это не столь уж и важно. Если бы не он, так сделал бы следующий или тот, кто за ним. Дай немного отдохнуть, и я пойду. Незачем было приходить к тебе. Это тоже я должен был понять.
Внезапно до меня дошло, почему от него так воняет. Немного похоже на запах свежевыпеченного хлеба, но совсем не такой приятный. Это была вонь истощения, потных испарений тела, питающегося лишь внутренними ресурсами.
— Заткнись, Артур. Ты когда в последний раз ел?
— Точно не могу сказать. Кажется… Не знаю.
— Оставайся где лежишь, — велел я.
Потом отправился на свой камбуз, обитый нержавейкой, заглянул в кладовку, достал банку чистого, крепкого английского бульона, вылил в кастрюлю и включил плиту на полную мощность. Когда плита разогрелась, я снова заглянул к нему. Он улыбнулся — нервно и судорожно. Щека подергивалась тиком, глаза наполнились слезами. Я вернулся к бульону. Налил его в кружку, потом, немного поколебавшись, отпер шкаф с выпивкой и добавил добрую порцию ирландского виски.
Я помог ему сесть и убедился, что он способен удержать кружку, потягивая бульон.
— Хорошо.
— Не спеши, Артур. Я сейчас вернусь.
В роскошной ванной, устроенной прежним владельцем «Дутого флэша», я быстро смыл под душем пот и опилки, переоделся в летние брюки и рубашку с короткими рукавами и снова заглянул к нему. Кружка была пуста. Он немного порозовел. Я открыл долгожданную бутылочку темного пива, вошел и уселся у него в ногах.
— Черт побери, Артур, что ты с собой сделал?
Он сник.
— Наверно, слишком много всего.
— Может, я не так спросил. Что с тобой сделала Вильма?
И снова слезы бессилия.
— О Боже, Трэв, я…
— Ладно, вернемся к этому позже. Раздевайся и прими горячий душ. Потом съешь пару яиц. А затем поспишь. Хорошо?
— Я не хочу быть…
— Артур, ты начинаешь действовать мне на нервы. Заткнись.
Когда он выспался, я осмотрел его вены — гашиш быстро доводит до ручки. Никаких следов от уколов, но это еще ничего не значит. Только те, кто вскрывают большую вену булавкой, ходят со шрамами. Любой аккуратист со скромной дозой серого вещества, у которого хватает ума приложить к ране тампон со спиртом, останется без единой отметины, это любой городской полицейский может подтвердить. Артур все еще выглядел мрачновато. Одним горячим душем тут не обойтись. Да и щетина на щеках не украшала. Я осмотрел его одежду. Все вещи изначально дешевые. Метки из Неаполя во Флориде[15]. В плоскую коробку из-под сигарет бережно уложены три двухсантиметровых окурка. Коробок спичек из хомстедской закусочной. Два цента в кошельке. Я завернул его ботинки в одежду и, держа сверток на вытянутых руках, отнес в мусорный бак на палубе. Потом вымыл руки.
Солнце садилось. Я пошел в рубку: самое время выпить коктейль в кубрике. С соседних яхт доносились музыка и женский смех. Ввинчивая на место оставшиеся винты, на этот раз даже не вспотев, я не переставал думать об Артуре Уилкинсоне, каким он был, когда мы виделись в последний раз, около года назад.
Здоровенный парень, не меньше меня, но совсем другого физического склада. Медлительный, неловкий, рассеянный. По характеру мягкий и довольно педантичный. Помню, я встречал нескольких представителей этой породы на баскетболе в старших классах. Тренеры берут их за один лишь рост. Они все такие открытые и так плохо держат равновесие. Достаточно подловить их справа, просто бедром, и они, путаясь в собственных ногах, вылетают с площадки. Для них учеба в старших классах становилась заключительным этапом приобретения опыта в каких-либо спортивных играх.
Артур Уилкинсон в течение нескольких месяцев был членом нашей компании. Мы встретились, когда он пытался решить, стоит ли вкладывать деньги в одно судостроительное предприятие. Он бродил по верфи, беседуя со знатоками. Ко мне явился с расспросами как раз в тот час, когда хорошо выпить по рюмочке, и засиделся. Потом приходил еще и еще… И видимо, приходил слишком часто в те дни, когда кто-то привел сюда Вильму.
Он рассказал мне свою историю. Мальчик из состоятельной нью-йоркской семьи. Сын владельца магазина «Литтл Фоллз». Получил степень бакалавра в Гамильтон-колледже. Стал работать в своем магазине. Обручился с дочерью врача. Торговля в магазине не вызывала у него особо сильных положительных, как, впрочем, и отрицательных, эмоций. Будущее было определенным и надежным, словно ковровая дорожка, прибитая к полу. А потом одно за другим развалилось на куски, начиная со смерти вдового отца. Потом его девушка вышла замуж за другого, и так далее, пока в конце концов он, беспокойный, издерганный и несчастный, продал свой контрольный пакет акций большой сети магазинов, ликвидировал все остальные виды собственности и отправился во Флориду.
Он прекрасно ладил со всей компанией. Добродушный и очень скромный. У всех возникло желание взять его под свою защиту. Выживанию он учился в «Литтл Фоллз» и, по-видимому, прекрасно адаптировался в той среде, но вдали от нее чувствовал себя немного не в своей тарелке. Он всегда абсолютно честно рассказывал о своих проблемах. После уплаты налогов у него осталось почти четверть миллиона. В хороших и надежных ценных бумагах, дававших около девяти тысяч в год, не считая подоходного. Но он считал позорным влачить на них жалкое существование. Рвался пустить их в дело, заставить работать, оборачиваться и приносить доход. Не давали покоя гены великого прадедушки.
Состав нашей компании меняется, но дух остается. Когда он с нами ездил, всегда был тем, кто собирает хворост для костра на пикнике у моря, отвозит пьяных домой, не забывает взять пиво, наконец, жилеткой, в которую плачутся девушки, голубчиком, дающим немного денег взаймы. Простофилей, освобождающим вас своим приходом от покраски забора. Такой, наверное, есть в любой компании. Тонкая натура, легко краснеющий. Он всегда казался чисто вымытым, смеялся любой шутке и почти всегда там, где нужно, даже если уже слышал этот анекдот раньше. Короче, какой милый человек этот Артур Уилкинсон! Он дружил со всеми, но ни с кем по-настоящему не был близок. В его душе всегда находилось место для хранения самых глубоких тайн. Алкоголь развязывал бы ему язык, если бы не одно обстоятельство. Одна лишняя рюмка сверх нормы — и он окончательно и бесповоротно засыпал, улыбающийся и безмятежно спокойный. И продолжал улыбаться во сне.
Припоминаю, что одно время у Артура что-то намечалось с Чуки Мак-Колл. Она тогда как раз закончила контракт, по которому танцевала в «Багамах» на Милли-О-Бич. Чуки — крупная, великолепно сложенная, живая и пышущая здоровьем брюнетка с правильными чертами лица. Она поругалась с Фрэнком Деркином, и он отвалил, а ей пришлось отступить, и уж конечно Артур был гораздо лучшей парой, нежели Фрэнк. Даже без гроша в кармане Артур стоил девяти Фрэнков Деркинов. Почему так много девушек разбивают собственную жизнь, зациклившись на Фрэнке Деркине? Когда она получила временный трехнедельный ангажемент на Дайтон-Бич, Артур вполне мог уехать вместе с ней, но он не предпринял никаких шагов. А потом, когда Чуки исчезла, появилась Вильма.
В мире несравненно больше Артуров Уилкинсонов, чем Вильм Фернер. И эта Вильма была классическим представителем своего типа. Миниатюрная, но так славно сложенная, что ухитрялась выдавать свои сорок пять килограммов за роскошные формы. Прекрасные белокурые волосы вечно в той первой стадии беспорядка, которая побуждает растрепать их окончательно. Хриплый театральный голос на две октавы ниже тона ее нормальной речи. Тьма-тьмущая анекдотов, в которых она обыгрывала каждого из персонажей. Подвижные, как у клоуна, черты лица, разнообразие жестов, резкие движения… Все казалось неловким, пока вдруг не становилось ясно, что именно это приводило ее маленькое, но вполне зрелое тельце в состояние постоянного оживления, создавало впечатление, умело поддерживаемое ее гардеробом. При нормальной речи, когда она никого не изображала, чувствовался небольшой акцент, но, похоже, каждый день новый. Посмотрите на просвет небольшой чистый бокал «Бристол милк» — и получите довольно точное представление о цвете ее глаз. И если удавалось продраться сквозь все эти ужимки, сверкания и подмигивания, то можно было разглядеть: ее глаза невыразительны, так же как неподвижное вино.
Она приехала из Саванны на большом «Хьюкинзе» среди других пассажиров, страдающих различными недомоганиями, причем большая их часть проистекала, очевидно, от того, что одни люди били других по лицу кулаками. Сойдя на берег, она сняла комнату в отеле «Янки клиппер» и, после того как корабль отбыл дальше по маршруту круиза уже без нее, умудрилась каким-то образом прибиться к нашей компании, говоря, что эти очаровательные ребята с «Хьюкинза» собираются забрать ее на обратном пути в Нассау и что она умоляет избавить ее от этого, потому как просто не переживет еще раз этого вонючего Нассау.
В этом устоявшемся и весьма полезном состоянии шоу-представления она пребывала постоянно. Девушки, похоже интуитивно, отнеслись к ней настороженно. Мужчины были заинтригованы. Она утверждала, что родилась в Калькутте, упоминала трагическую смерть отца на австралийской дипломатической службе, прямо и косвенно приоткрывала собственную карьеру дизайнера в Италии, модельера в Брюсселе, фотомодели в Йоханнесбурге, редактора отделов моды светской хроники в каирской газете, личной секретарши жены одного из президентов Гватемалы. И должен признать, пару раз, когда она ворковала, извивалась, скакала, восклицала, изображала и хихикала, во мне пробуждалось жгучее любопытство. Но слишком много сигнальных флажков предупреждало об опасности. Слишком сильно загибались острые ноготки за мягкие подушечки маленьких пальчиков. Слишком тщательно была выверена длительность каждой паузы или позы. И обаяние и возбуждение ее тоже были немного нарочиты. Возможно, появись она на несколько лет раньше, когда я еще не повидал и не изучил все виды искусства декламации, до того, как я обнаружил, что существуют некоторые болезни, не диагностируемые ни одной клиникой…
Так что мы ждали, кто попадется на удочку. Или наоборот. Она была вооружена до зубов и ожидала лишь подходящей мишени.
Помню, я засиделся как-то допоздна с моим другом, волосатым экономистом по имени Мейер, в кубрике его круизной яхты, окрещенной им как «Джон Мейнард Кинес», после целого дня на пляже, где Вильма была в ударе и блистала, словно морская гладь под луной.
— Интересно, сколько ей лет? — спросил я между прочим.
— Друг мой, я дотошно подсчитал сумму времени всех упомянутых ею происшествий. Чтобы проделать все, что, по ее словам, она сделала, ей нужно было бы не менее, чем сто пять — сто семь лет. Сегодня я прибавил еще пять.
— Патологическая лгунья, да, Мейер?
— Неточные науки оперируют неточными терминами. Экспертиза, проведенная в гостиной, никуда не годится, Трэвис.
— Естественно. И все-таки у меня есть одно подозрение. Слишком много товара на витрине, так что в торговом зале ничего не осталось.
— Нет, на это я бы тоже не поставил.
— А на что ты, черт побери, ставишь, Мейер?
— На мужчину безо всяких следов женственности, безо всякой двойственной натуры. На мужчину без нежности, сочувствия, предупредительности, доброты и ласки. Такой суровый тип, молоток, кулак. Макги, что представляет собой женщина без единой мужской черты в гриме?
— М-м-м. В чистом виде? Безжалостность…
— Ты подаешь надежды, Макги. Чувство доброты — это результат двойственности, а не женственность. Наш странный приятель, Алабамский Тигр, обращается с этой дамой как раз так, как нужно. Припирает ее рогатиной, а потом прижмет голову к земле и поднимет таким образом, чтобы она не смогла дотянуться до него своим ядовитым зубом. Наверное, женщины — это единственное, в чем он так здорово разбирается.
Я сказал Мейеру, что он псих, что любому с первого взгляда ясно, что Алабамский Тигр и Вильма Фернер друг друга на дух не переносят. Мейер не спорил. На соседней палубе большого и богатого «Уилкера» Алабамский Тигр устраивал самую к тому времени долгую в мире вечеринку. Такой огромный, с небрежными жестами мужик, убийственный истинно американский тип, сколотивший впоследствии немало деньжат и спустивший их на плавание, попойки и подружек. Весь день он разгуливает, вежливый и жизнерадостно подтянутый. Лицо, словно вырубленное скульптором из необработанного камня, застыло в слабой усмешке. За сорок секунд он способен заставить вас поверить, что вы самый интересный человек, какого он когда-либо видел, а вы почувствуете, что в жизни не встречали большего понимания. Он мог очаровать и помещика-арендатора, и начальника почты, и цирковых лилипутов, и оценщиков имущества для обложения налогом.
Когда Вильма выбрала в конце концов себе цель, Артур Уилкинсон оказался такой чертовски беспомощной мишенью, что никто из нас ничего не мог поделать. У него было меньше шансов уцелеть, чем у красотки, когда в город входят варвары. Он парил в облаках с неизменной дурацкой широкой улыбкой на лице. Она висела у него на локте, направляя его и следя, чтобы он не врезался в неподвижные предметы. Он считал ее уникальным жучком, остроумной, нежной, милой и бесконечно ценной. Он чувствовал себя на седьмом небе, удостоившись столь редкостной награды. И малейший намек на то, что уникальный жучок может оказаться скорпионом, был для него оскорбительным. Он просто не слышал, что ему говорили. Смеялся, считая это шуткой. Сократив время ожидания до минимума, они как-то днем после полудня в местном здании суда поженились и уехали в новеньком белом «понтиаке», на заднем сиденье которого уместился весь ее скромный багаж, а его улыбка сверкала не хуже нового золотого кольца на пальце — капкана для хищников, выписанного от Хертера. Я поцеловал хорошенькую щечку невесты. Она пахла мылом и чистотой. Назвала меня милым мальчиком. Мой подарок состоял из шести частей: «Метакса», «Фундадор», «Плимутский джин», «Чивас Регал», «Олд Кроу» и «Пайне Хейдсик» 59-го года. Долговечной семье — долговечный подарок. Она оставила записку для ребят с яхты, которые так и не пришли забрать ее. И я знал, что, пока она командует парадом, они оба в Лодердейле не покажутся. Она чувствовала, насколько наша компания одобряет этот брак, и будет искать более доверчивого окружения.
Через три дня после их отъезда все уже поняли, что с Алабамским Тигром творится что-то неладное. Вместо того чтобы пребывать в своем обычном добродушном и безмятежном состоянии слабоалкогольной эйфории, он качался, как маятник, между мрачной трезвостью и диким, безрассудным и опасным пьянством. Непрекращающаяся вечеринка стала сходить на нет. Кто докопался до правды, так это Мейер, обнаруживший его как-то на рассвете, неуклюже усевшимся на пляже с заряженной пушкой 38-го калибра под рубашкой. И поскольку ему нужна была помощь, чтобы присмотреть за Тигром, он рассказал мне эту историю.
Как-то утром Вильма тайком пригласила Тигра в свою штаб-квартиру в отеле. Там, сказал Мейер, с невероятной искусностью, характерной скорее для Востока, а не для наших менее древних культур, Вильма начала быстро вертеть им, словно он был марионеткой, а она дергала за ниточки. Затем, ужасающе управляя ситуацией, подвела его к самому краю и оставила, так что он был не в силах ни отступить, ни расслабиться.
— По его собственным бессмертным словам, — сказал Мейер, — он дергался и трясся, как на воткнутом в сеть проводе. Он честно верил, это его прикончит. Чувствовал, что его сердце вот-вот разорвется. А она смеялась над ним, говорил Тигр, и лицо у него было как у привидения. Он внезапно почувствовал себя трупом. Из душа доносилось ее пение. Одевшись, Вильма чмокнула его в лоб, потрепала по щеке и ушла. Он подумывал ее убить, когда она наклонилась для поцелуя, но счел, что даже ради этого не стоит делать каких-либо усилий. Внезапно почувствовал себя стариком. Она ощутила возникшее между ними напряжение, соревнование, поняла, чья воля сильнее, и на прощание потратила немного времени, чтобы его, так сказать, высечь. И тебе, Макги, будет, видимо, небезынтересно узнать, что это произошло во вторник утром. А после полудня она вышла замуж за Артура Уилкинсона. Тут могло все кончиться небольшой сердечной драмой, — сказал Мейер. — Но в действительности, похоже, налицо огромная психологическая травма.
Позднее, в понедельник вечером, я забрел на широкую палубу «Уилкера» и с пятнадцатиметрового расстояния увидел с тем грустным чувством потери, которое возникает, когда заканчивается легенда, что самая долгая в мире непрекращающаяся вечеринка на борту в конце концов завершилась. Там мерцал лишь слабый огонек. Однако с пяти метров я уловил ритм гавайской музыки, воспроизводимой проигрывателем, включенным на очень малую громкость. Приблизившись, в мерцании палубных огней разглядел девичий силуэт, медленно танцующий в одиночестве на задней палубе под полосатым парусиновым тентом: при ее поворотах верхние огни поблескивали на стекле бокала в руке.
Завидев меня, она затанцевала в сторону перил, и я разглядел, что это одна из желтых сестричек, не то Мэри Ли, не то Мэри Ло, двойняшек, певших и плясавших в заведении «Вокруг да около», закрытом по понедельникам. Она была поглощена танцем, напоминавшим о родных Гавайях. По отдельности двойняшек невозможно отличить друг от друга. Почти невозможно. Я слышал, что Мэри Ло отличается крошечной яркой татуировкой в виде драгоценного камня, но расположенной в столь интимном месте, что к тому моменту, когда до нее доберешься, сама мысль о выборе между ними останется далеко позади.
Когда она повернулась, волосы качнулись темной тяжелой массой, в полумраке блеснула белозубая улыбка.
— Привет, Макги, — тихо сказала она. — Пока хоть одна малышка танцует, можно считать, вечеринка у папаши Тигра все еще продолжается. Причаливай, плесни себе чего-нибудь.
Когда я вернулся с бокалом, она сказала:
— Мы по очереди дежурим, парень. Поддерживаем его на плаву. Танцующие курочки это хорошо делают.
— Как он, Мэри?
— Сегодня вечером поулыбался чуток и поплакал совсем недолго, потом сказал, что создан для счастья, и все такое прочее. Немного погодя моя сестра вышла на палубу в полном изнеможении и сказала, что он выкарабкался, и теперь они там трахаются, как черти, а вся вечеринка, дружок Макги, состоит тут из одной меня. И теперь еще тебя, но Франки придет, как только закончит в два работу, и приведет этого кота-ударника. Так что, я тебе скажу, все возрождается, все пойдет на поправку. Яхта качается при такой попойке, приходится брать управление на себя, когда он внизу.
— И это единственная причина, Мэри?
Она остановилась передо мной на расстоянии вытянутой руки.
— Когда этот грязный фараон вздумал нас прикрыть, папа Тигр помчался наверх и всыпал им по первое число. Когда нашему племяннику потребовалась рекомендация в школу, папа Тигр настрочил классную бумагу. Просто я хочу сохранить этого мужика с его бесплатной выпивкой и наведываться в его холодильник с отличной говядиной.
— Я так и знал. Подумал, что приятно будет услышать, как ты это скажешь, Мэри.
— Ради меня сделай этот адский напиток, там, в баре. Это высокоградусная водка с кубиком льда, и подкрась еще клюквенным соком из банки.
— Понял.
— Не пей, только сделай.
Мы выпили по паре бокалов, я посмотрел, как она танцует, немного посмеялись над старым медведем. Франки привела еще нескольких ребят из клуба, где она работала. И я в качестве побочного продукта этого праздника получил возможность наверняка убедиться, исключив тем самым какую-либо возможность попасть впросак, что ночной танцовщицей была Мэри Ло. Обычно выбор представительниц когорты Тигра не в моем вкусе, поскольку имеет тенденцию привести к случайному и чисто механическому акту, тогда как вычурный романтизм Макги вечно требует привязанного к верхушке остроконечного шлема шарфа цветов дамы, рвущих душу взглядов, ударов сердца и чувства — или его иллюзии — обоюдного выбора и взаимной значимости. Но Мэри Ло не оставила дурного привкуса. Она провела это словно детскую игру, улыбаясь и напевая от удовольствия, и это действительно приятно заглушило воспоминания о том, что извлекала из подобной игры Вильма.
После того как короля утопили в кипящем вине, в лечебных целях полезно опьянеть от более приятного напитка.