Вернувшись на борт в половине пятого, я проверил условленное место для почты и нашел там записку: «Дома».

Потом пошел на корму и спустился к Мейеру в каюту. Он открыл на мой стук.

— Добро пожаловать в каюту четвертого класса, — сказал он. Потом указал на туалетный столик. Я увидел куклу. Подошел и взял в руки. Он вырезал довольно неплохой цементный блок, который болтался на серебряном проводе сантиметра на три ниже коленок.

Кукла была обнажена. Любая другая просто казалось бы раздетой и голой. Но сделавший ее японский мастер, даже зная о том, что она будет зашита и заклеена в кимоно, отнесся с невероятным вниманием к каждой детали, изготовив скорее статуэтку, чем куклу. Даже пупок был типично азиатским, маленький пенек с вдавленной загогулиной.

— Ничего не мог с чертовыми волосами поделать, — объяснил Мейер. — Пришлось все срезать, подержать в горячей воде, распрямить, снова приклеить — я на берег за клеем сходил — и подровнять маникюрными ножницами.

— Прекрасная работа, Мейер. Просто безукоризненная.

— И после того, как я подвел ей брови черными чернилами, сходство заметно увеличилось.

— Она еще заставит нашего паренька изрядно подергаться.

— А как ты все провернул?

Он сел на койку. Я оседлал металлический стул, привинченный к полу перед столиком. Он был чудесным слушателем, издававшим восклицания от потрясения, удивления, страха, сожаления и одобрения, а также вздохи, ворчание и мычание всюду, где это было нужно.

— И вот я стою под портиком и вижу, как она шагает к Бей-стрит, зная, что она во всем чуть перебарщивает, один лишний поворот — и круг так завертится, что не удержишься. Регулировщик на своем помосте под зонтиком всех птиц с дерева свистком своим посдувал и весь транспорт в центре остановил, чтобы дать ей Ист-стрит перейти, а какой-то парнишка в панаме на старушку с горой пакетов налетел. На нее через плечо засмотрелся.

— Боже мой, Трэвис, ну просто фантастический расклад!

— Это лишь начало. Вот потом пошел расклад. Я с этого момента играл по тому, как она себя вела. Я и понятия не имел, сколько она проглотить может и что это для нее звучит правдоподобно. Когда не срабатывало, я опять створки раковины закрывал. Она из тех, кого дрянными штучками называют. Похлестче нашей Ванжи. И обманывает себя еще больше, чем это делала Ванжи. Она просто рвется поверить в то, что Терри ее кинет, потому что ее самое можно уговорить кинуть его. Чуть поубеждать — и она двоих за одну поездку пришила бы. Сначала помогла бы Терри сбросить очередного голубка за борт, а потом на блюдечке преподнесла бы его самого Гриффу.

— А как насчет того, чтобы держать ее на борту и искать возможность увезти ее с собой? Я на одном из этих поворотов споткнусь.

— Я тебе прямо сейчас дам инструкции, с помощью которых ты тут же влезешь обратно.

Он слушал сосредоточенно и, когда я закончил, безошибочно повторил всю последовательность действий. С таким работать — одно удовольствие.

— Но удастся ли тебе заставить ее это сделать? — спросил он.

— Ей этот выбор покажется вполне удачным.

Мы увидели ее за ужином. Торжественный вечер. Она вышла поздно, в одиночестве села за столик на двоих. На ней был темно-синий корсаж с поблескивающей металлической нитью, голубой кушак и белая юбка до колен, красиво колыхавшаяся при ходьбе. Я заметил, что, сделав заказ, она ищет меня глазами. Потом ее взгляд упал на меня, остановился, потом снова. Она смотрела так лишь мгновение, абсолютно невыразительно, потом чуть заметно кивнула.

Чуть позже я поднял голову и заметил толстого туриста, нагнувшегося над ее столиком, склонившегося к ней и что-то говорившего. Огни столовой вспыхивали яркими бликами на его потной и лысой голове. Она не обращала на него ни малейшего внимания. Он слегка покачивался и с пьяным видом продолжал настаивать. В конце концов она подняла голову, словно только что заметила его. Поманила его поближе. Положила руку на шею, пригнула к себе и что-то пошептала на ухо. Шептала она секунд десять. Он так и отшатнулся. Она спокойно наблюдала за ним. Он, пятясь, налетел на официанта, развернулся и пошел обратно к своему столу. Протопал совсем близко от нас. Побледневший, с открытым ртом. И в глазах у него было такое выражение, словно он только что на мгновение заглянул в ад и тут же обратился в веру.

Он сел, поковырялся в тарелке, а потом ушел.

Когда я в следующий раз поднял голову, ее уже не было.

Ровно в половине одиннадцатого она постучала в дверь, выходящую в коридор. Быстро вошла, бросила большую белую сумку и голубой пакет на кровать и бросилась ко мне в объятия, крепко обхватив руками за талию. Она дрожала — мне кажется, наполовину наигранно, наполовину всерьез. Она тесно прижималась и шептала:

— Милый, милый, милый. Теперь я спасена.

Я мягко разжал ее руки и отступил:

— Тебе не следовало забирать ничего из вещей.

— Но я знаю это. Я и не забирала! Не злись на свою Делли. Я теперь твоя, милый. Я просто купила кое-что из мелочей, всякую ерунду, только самое необходимое, милый, и еще этот пакет, чтобы сложить то, что не влезет в сумку. Она тоже новая. Он весь мой гардероб знает. Он такой. Он там все найдет, и сумочку мою, и документы, и все деньги, какие у меня остались. Он обнаружит, что единственное, что исчезнет, — это моя ночная рубашечка, и заметит, что она была для сна приготовлена. Она в голубом пакете, милый. Он увидит, что я даже то любимое платье не взяла, что с витрины купила, и поймет, как я была расстроена. Я даже свои милые часики сердечком на тумбочке оставила. И постель разворошила, словно заснуть пыталась. А записку я к подушке приколола. Написала, как ты велел, милый, что услышала по радио про Ди-Ди, и Тами и поняла, почему он так странно себя ведет. Дверь надо ключом закрывать, так что мне ее пришлось незапертой оставить. В общем, я сложила записку и приколола вот так. И написала, что не могу больше жить с сознанием того, что мы наделали. Ох, да у него никаких сомнений не возникнет! Так что вот я, здесь, вся твоя, без гроша, лишь с этой одежкой, в которой меня так не поймают. Я ее специально купила, чтобы самой на себя не походить. Видишь? Короткая зеленая юбочка, эта закрытая блузка, и чулочки совсем детские. Давай я тебе все вместе покажу. — Она бросилась к своей новой сумке, вытащила расческу и уселась перед зеркалом. Вытащила шпильки, распустила волосы и, кусая губы, расчесала густую светлую шевелюру. Потом сделала «конский хвост» чуть набок, так что он спускался на правое плечо. Обвела губы розовой помадой. Надела новые темные очки в шикарной оправе, встала и повернулась ко мне, улыбаясь в ожидании оценки.

— Вот так и сойду с и-итальянского ко-орабля.

— Тебя выдает походка.

Она прошлась до двери и обратно, чуть расставляя носки, сутулясь и слишком свободно размахивая руками.

— А так?

— Хорошо. Тебе восемнадцать. Снова восемнадцать.

Она сняла очки, остановилась и взглянула на меня снизу, задрав голову.

— Ты решил «да». Я вижу.

— При одном условии.

— При любом.

Я положил на стекло туалетного столика фирменный корабельный блокнот и свою ручку.

— Садись тут и пиши то, что я тебе скажу. — Когда она села и взяла ручку, я велел поставить вчерашнее число. — «В полицейское управление Бровард-Бич, штат Флорида. Господа…»

— Эй! Ты что…

— Пиши. Можешь потом порвать, если захочешь, если сама не понимаешь, для чего это нужно сделать. Можешь порвать и выметаться после этого из моей каюты.

Она склонилась над бумагой, как школьница, и принялась писать. Я диктовал:

— «Я решила покончить жизнь самоубийством, выбросившись в море до того, как этот корабль доберется до Флориды. Я отдам кому-нибудь это письмо и попрошу переслать вам».

— Только чуть-чуть помедленнее, пожалуйста!

— «Я предпочитаю расстаться с жизнью по своей воле… чем ждать и позволить им… убить меня так же, как и Еванжелину Беллемер. Точка. Я считаю, что все, кто с этим связан, должны заплатить за свои преступления. Точка. Вот потому сейчас я и… делаю полное признание. Я сообщу вам… где вы сможете всех их обнаружить… и чем мы занимались… на протяжении двух последних лет».

Я подождал. Она дописала последнюю фразу, повернулась и посмотрела на меня:

— Ты, я вижу, чертовски прочную страховку получить захотел.

— Ты головой своей подумай, женщина. Это же и для тебя страховка. Она Анса Терри за пять минут расколет, и он подтвердит, что ты за борт выпрыгнула. Фараоны возьмут всех, кто в этом участвовал, и не останется никого, кто бы стал тебя преследовать, даже если нападут на след. Никто тебя искать не будет, с обеих сторон — никто.

— Мне… мне кажется, ты прав. Но я просто ненавижу все записывать. Может, мы это потом сделаем? Можешь мне доверять, милый, я все напишу, как только мы в безопасности окажемся.

— Вот когда ты все напишешь и подпишешься и я получу это, и положу в конверт, и адрес напишу, и марку наклею, и отошлю, тогда и поговорим, насколько я могу доверять тебе, Дел.

— Бог ты мой, ну и крутой же ты, а?

— И свободен как птица, причем собираюсь и впредь таким оставаться. Если тебе это не подходит, можешь попытать счастья с Терри, с Гриффом.

Она быстро развернулась и схватила ручку.

— Хорошо, хорошо, будь ты проклят. Что дальше?

— «Мисс Беллемер проживала… по адресу: 8000, Кав-Лейн, квартира 7Б Квендон-Бич… под именем Тами Вестерн. Точка». Как зовут Гриффа?

— Уолтер Грифф.

— «Уолтер Грифф проживает там же в квартире 7С. Скорее всего, именно он организовал ее убийство путем наезда машиной, сделав это по приказу…» Как зовут Мака?

— Вебстер Маклин.

Когда Мейер трижды твердо стукнул в дверь каюты, она вскочила как ужаленная. Мы с Мейером заранее выработали шифр, основанный на тех обычных фразах, которые произносят, если кто-нибудь постучится.

— Да? — отозвался я. Это давало ему понять, что она упростила ситуацию, оставив четырнадцатый номер незапертым, так что можно без опаски доставить Ансу наш маленький подарок.

— Извините. Ошибся номером, — громко сказал он.

Я продолжал диктовку. Она то и дело принималась упираться, например тогда, когда я потребовал изложить подробности самого последнего убийства. Он был пятидесятичетырехлетним химиком из Янгстауна, штат Огайо, проводившим отпуск в одиночестве. Они взошли на борт по отдельным билетам под именем мистера и миссис Терри, и у него было двадцать шесть тысяч наличными в поясе зашито, результат от продажи каких-то облигаций и наличных выплат по страховому полису. Теперь этот пояс носит Анс Терри, а мистер Поуэлл Дэниелс торчит из илистого дна где-то к юго-западу от Майами, и на нем теперь совсем другой пояс, из тех, что надевают при подводной охоте, каждое отделение которого запечатано особенной печатью, не позволяющей подняться вверх.

Она объяснила мне так:

— Я просто просила его пойти присмотреть за багажом, чтобы его доставили в нужную каюту. Мы поднимались сюда отдельно друг от друга на случай, если кто-то из экипажа меня узнает. Он входил в каюту, и я предлагала ему выпить, чтобы отпраздновать. Это зелье их совсем с ног валило. Потом я впускала Анса. Приходилось ждать четыре-пять часов, прежде чем удавалось их выкинуть, полусонных. Мы еще с предыдущих поездок знали, где на каком корабле самое подходящее место. Это на прогулочной палубе, примерно в девяти метрах от ее конца. А кончается она у дверей столовой. Примерно на середине корабля. Это место ниоткуда сверху не разглядеть. Нет никаких перил, никакой боковой палубы, как на лоджии, а на верхней палубе стоит по шлюпке с каждой стороны. Делали это обычно часа в три ночи. Они толком не просыпаются. Но ногами перебирают, если с двух сторон поддерживать. Мы поем, спрашиваем, не стало ли ему лучше, если люди встречаются. Потом я иду и караулю у ближайшей лестницы и, если никого нет, щелкаю языком, а Анс поднимает их, как сонных детишек, переносит через перильца и отпускает.

Я продиктовал ей ее же рассказ. Мейер идеально вычислил систему прохода на корабль по гостевой карточке.

Я поинтересовался, как такие, в общем, неглупые люди столь легко позволяли себя одурачить.

— Ой, ну всегда можно отличить, с каким можно попробовать, а уж из этих выбирать тех, кто действительно тобой заинтересовался. Женатых отбрасываешь. А также тех, кто слишком хорошо все вокруг знает. Работаешь над тем, чтобы выяснить имя, домашний и местный адрес, и если ему скоро уезжать, то такой тоже не подходит. Иногда по десять дней ищешь и никого стоящего найти не можешь, такого, чтобы Маку имело смысл наводить справки. И потом, он, когда все разузнает, часто говорит «нет». Если, скажем, это слишком важная шишка и у него слишком много денег, и это будет не так просто, как если бы у него только минимальные двадцать тысяч оказались. Когда получаешь разрешение, начинаешь его дразнить, а иногда позволяешь и поближе подойти. Мы все делали примерно одно и то же. Много плачешь. Говоришь, что не можешь себе позволить с ним встречаться, что это слишком опасно. Встречаешься с ним тайно, скрываешься. Потом говоришь, что твой бывший муж — псих и непременно убьет тебя. Говоришь парню, что этот бывший про него проведал, и заставляешь переехать на другую квартиру, причем под другим именем. Потом начинаешь ублажать их и вешать лапшу на уши, что вроде бы с ума от них сходишь и в жизни ничего подобного не чувствовала. Они верят любой глупости, которую ты им говоришь, и делают черт-те что, о чем бы ты ни попросила. Потом попытку самоубийства разыгрываешь и говоришь, что единственный способ отсюда выбраться — это взять билеты на чужое имя, сесть на корабль и побольше денег с собой взять, а в Кингстоне, или Сент-Томасе, или еще где-нибудь, куда судно заходит, у тебя старая подруга живет, и она вроде бы разрешит вам пожить в ее старом коттедже под другими именами. А его друзья и родственники и деловые партнеры получат потом открытки из Толедо или из Альбукерка, и оттуда уже поиски и начинают, когда он исчезает. Мы всегда все работали примерно одинаково, только Ди-Ди с парнем немного иначе держалась, чем мы с Тами, а у меня чуть другой по сравнению с Тами подход. Дело в том, что как он поймет, что ему предстоит провести с тобой некоторое время на корабле, так у него уже и глаза ни на что другое не смотрят. И гораздо безопаснее заставить его поверить, что ты не решаешься появляться с ним вместе в общественных местах. У меня всегда, помимо своего багажа, был еще и чемодан с вещами Анса. А уж как быстро удается все устроить с круизом, это по-разному. Один как-то раз за день до отплытия со мной смотался. Они над этим еще долго прохаживались, и Ди-Ди и Тами. Мне кажется, что если в общем смотреть, то лучше и быстрее всех их Ди-Ди к рукам прибирала, но если ты в самом начале дашь им подумать, будто тебя легко заполучить, пиши пропало. Одинокие мужики после сорока пяти, все до одного, фантастически помешаны на молодых женщинах, на это-то и следует нажимать.

Потребовалось немало времени, чтобы все это изложить. Она сопротивлялась, хотела сама сухой остаться, а я требовал список четырнадцати убитых. Она вспомнила лишь девятерых и к тому же не была уверена, что точно помнит и первые и вторые имена. Их общий с Терри доход она оценила примерно в восемьсот тысяч долларов.

Было уже начало третьего, когда она сказала, что устала.

— Солнышко, у меня уже рука не двигается, честное слово. Просто судорогой сводит.

— Отдохни, пока я все прочту.

Там было пятнадцать страниц, заполненных ее плохим почерком, все строчки правым концом уезжали вверх. Любому следователю хватило бы с лихвой. Вряд ли имело смысл вытягивать из нее еще какие-нибудь детали. Она была утомлена и эмоционально и физически.

— Хорошо, Дел. Еще совсем чуть-чуть, чтобы закончить. Готова? С новой строки: «Я не собираюсь ставить Анса в известность об этом письме. Я оставлю ему записку… о том, что покончила жизнь самоубийством. Точка. Я ее приколю к своей подушке… после того как он уйдет в бар… завтра вечером. Точка. Я рада, что написала… это письмо. Точка. Боже, помилуй мою душу. Точка». Подписывайся, Дел.

Я следил через ее плечо, как она выводит свое имя — Адель Витни. Потом поколебалась.

— Это было мое настоящее имя, когда я регистрировалась пару раз, как в Чикаго.

— Напиши и второе тоже.

Она написала: Джейн Адель Стассланд.

Потом выронила ручку, посадив на лист кляксу прямо под подписью. Встала, повернулась и бросилась ко мне в объятия. Глубоко зевнув, задрожала и прижалась лбом к моему подбородку.

— Я получу золотую звездочку, учитель?

— Из чистого золота, Джейн.

Она отвела голову.

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Хорошо.

Она снова зевнула.

— Я выдохлась жутко, милый. Хочешь меня раздеть?

— Я думаю, нам обоим лучше отдохнуть. Завтра может быть трудный день.

В ее взгляде появилось холодное любопытство.

— Меня лишь в одном случае отвергали, приятель. Ты голубой или еще что-нибудь?

Я медленно сложил ее полное признание и засунул в конверт. Вдруг «Моника Д.» резко накренилась, словно провалившись вниз, и мы оба, потеряв равновесие, невольно сделали шаг навстречу друг другу, словно в начале импровизированного танца. Каюта затрещала, и я понял, что мы вышли в пролив, где попали в непогоду.

— Завтра я спрячу тебя в надежном месте в Лодердейле. И пройдет четыре-пять дней, пока страсти улягутся и я смогу поднять паруса. Так что у нас будет уйма времени познакомиться с тобой поближе, Дел.

Огромные зеленые глаза сузились, она склонила голову набок. Потом спокойно сказала:

— Конечно, — взяла сумочку и пакет, прошла в ванную и заперла за собой дверь.

Когда она снова ее открыла, я уже погасил свет в каюте. Сложил брюки, рубашку и ботинки на полу под кроватью, с обратной стороны от второй кровати; толстый, сложенный пополам конверт был засунут в задний карман, а ключ от каюты — в боковой. Я лежал в постели в одних трусах. Сквозь ресницы увидел ее, появившуюся на пороге. Длинные пышные волосы распущены, как у Алисы в Стране Чудес. На ней была та штука, которую она называла ночной рубашкой, — свободная, с кружевами на подоле, вороте и коротких рукавчиках, длиной чуть выше колен. Костюм утопленницы.

Щелкнул выключатель. В темноте все звуки «Моники Д.» казались громче: и плеск воды о покачивающийся борт, и почти незаметное ровное ворчание двигателя, и подрагивание входящей в резонанс переборки.

Что-то опустилось на угол моей постели, натягивая одеяло у ног. Маленькая рука нащупала мое колено и сжала.

Монотонные жалобы тонкого детского голосочка были слаще карамели. Массируя мне колено толстенькими пальчиками, она говорила:

— Это то же самое, что бросить меня одну. Это выглядит так, словно все это ложь и уловки, чтобы выманить у меня признание. Слова ничего не значат. Что я, по-твоему, чувствую? Боже мой, Трэвис! Я что, такая свинья безобразная, что ты ко мне прикоснуться не можешь? Они же меня убить собирались. Я совсем не чувствую себя в безопасности. Пожалуйста, милый, обними меня. Позанимайся со мной любовью. Тогда я буду на самом деле принадлежать тебе и нам обоим будет хорошо. Ну, пожалуйста!

Эго было похоже на Ванжи во всех смыслах, но она не обладала стальными нервами. Эту мне захотелось обнять. Наверно, любой когда-нибудь, рано или поздно, чувствует сильное влечение к чему-то столь сладкому и отвратительному, что гарантирует полную деградацию. Мне хотелось повалить ее и попасться в эту горячую и опытную ловушку, стоившую жизни четырнадцати мужчинам. И к тому же есть прекрасное рациональное объяснение. Это способ заставить ее доверять тебе, парень. Давай, вперед, убаюкай крошку. Это сократит твою жизнь лишь на девять минут. Ты уже взрослый. Женщина есть женщина есть женщина[13], и кто заметит разницу?

Ты заметишь, Макги. И запомнишь ее надолго.

Но ей требовался какой-нибудь жест. Ей нужно было как-то убедиться. Так что я сел, придвинулся к ней, обнял и прижал лицом к шее.

— Все будет хорошо, детка.

Она тяжело дышала и вздрагивала. Она вылезла из ночной рубашки, кожа американской модистки была нежной, как шепот, и необыкновенно горячей. Она крепко прижалась ко мне и сказала:

— Спеши, милый. Ах, Джи, я уже почти готова, я сейчас кончу.

— Нет, солнышко. Давай подождем и сделаем все как следует. У меня есть некоторые представления о том, что все должно быть в свое время и на своем месте, так будет гораздо лучше. Куда нам спешить? Вот сойдем с этого корабля, где одни нервы, спокойно скроемся и будем проводить целые дни в постели.

— Но ведь можно и то и это.

Я знал самый быстрый способ остудить мой пыл. Маленькие толстые губы вызывали у меня брезгливое отвращение. Так что я поцеловал ее достаточно долго и крепко, чтобы размазать их по зубам и чуть не сломать ей шею и ребра. Она запыхтела, словно маленькая топка, когда я ее отпустил, поднял с кровати, развернул и шлепнул сзади, изображая пистолетный выстрел.

— Эй! Ой!

— Иди к себе в кроватку, детка.

Она поворчала, но, оказавшись в своей постели, хихикнула:

— По крайней мере, я доказала, что ты не голубой, солнышко.

— Постарайся заснуть.

Я знал, что утомление от пережитого страха возьмет свое. И, дав ей достаточно, как мне казалось, времени, встал, быстро и молча оделся. Наклонившись над ней, я услышал медленное и глубокое посапывание, тихое, доносившееся из глубин сна. Я запер за собой дверь и ушел.

Мейер, потягиваясь, открыл мне дверь. В своей полосатой зелено-черно-оранжевой пижаме он напоминал циркового медведя. Зевая и вздыхая, он уселся к свету и прочел признание Дел. Он был так поглощен этим, что, казалось, не замечал моего присутствия. Закончив, он снова сложил его, сунул в конверт и положил во внутренний карман пиджака, висевшего в шкафу костюма.

Повернувшись ко мне, он нахмурился и сказал:

— Слишком абсурдно, Трэвис, упрощать ее действия, пытаясь выразить их в терминах морали. Злость. Бессердечие.

— Мейер, ради Бога!

— Можно найти гораздо более точный ответ в одной книге, написанной женщиной, имя которой я, к сожалению, в данный момент позабыл. А называется она, насколько я помню, «Я и не-Я». Это расширенная интерпретация одного из положений теории Юнга[14].

— В это время суток?

— Она развивает концепцию о том, что пугающее ее огромное число людей мало задумывается о том, что другие человеческие существа живут реально. То есть полное отсутствие проникновения в их действия. Сами, конечно, они считают себя реально существующими, но им не хватает воображения, чтобы понять, что и другие люди реальны, точно так же и в том же смысле, что и они. Таким образом, хотя они и проходят через все необходимые социальные формальности и межличностные отношения, но другие люди скорее выступают для них в роли объектов, нежели реальных личностей. Все прочие люди — объекты, следовательно, отношение к ним как к объектам не связано ни с какой психической травмой. Эта парочка уничтожила четырнадцать объектов, а не четырнадцать братьев. Они чувствуют себя неловко не вследствие жалости или от сочувствия к мертвым объектам, а всего лишь из понимания, что общество плохо смотрит на подобные действия.

— Мейер, я прошу тебя!

— В определенном смысле им можно позавидовать, Трэвис, потому что, в отличие от тебя и меня, они не могут разглядеть, не могут представить. Мы можем и потому так страдаем от сочувствия. Мы сочувствуем такой дрянной женщине, как мисс Беллемер. Ты не можешь никак забыть, как выглядела шея этого Гриффа. Эта же парочка плывет по жизни безо всякого неудобства, причиненного столь тягостным багажом. Интересно, не правда ли, связать эту концепцию сознания с индивидуальными целями?

— Ты завершил?

— Устное изложение всегда помогает мне развивать подобные отношения.

— Мейер, как это прошло?

— А, мой маленький визит. Я туда проскользнул как истинный дух — провозвестник смерти. Через несколько минут я понял, что с тем же успехом мог и промаршировать туда в сопровождении духового оркестра и отряда барабанщиков. Тут мое сердце перестало стучать в диафрагму и встало на то место, где ему и следовало быть. Я выбрал более эффектное место для нашей куколки. Затычка в раковине, похоже, хорошо держится. Я ее оставил под водой, а раковина там, к счастью, очень глубокая. Она обладает неплохой плавучестью. Пористый камень впитал достаточно воды, чтобы удержать ее внизу. Она покачивается в такт движению корабля. Эффект жуткий. В рассветные часы пьяным часто приходится совершать небольшое путешествие в ванную. Я для парня даже свет в ванной оставил. Когда начинаешь приходить в себя с похмелья, мир кажется немного иллюзорным. Ему потребуется время, чтобы различить, где реальное, а где нереальное.

— Напоминай мне впредь не будить тебя в это время суток. Ты столь велеречив, что у меня уже голова раскалывается. Я хочу обратить твое внимание на то, где сейчас находятся деньги Поуэлла Дэниелса.

— На поясе у Терри. Ну и что?

— Если мы не хотим, чтобы он с их помощью успешно смылся, сниму-ка я лучше крылышки с его сандалий.

Он взглянул на часы.

— Уже начало пятого. Действие алкоголя снижается. У него было, по-видимому, часов семь. Не думаю, чтобы этот риск был оправдан, Трэвис. Он исключительно груб и силен. Почему бы его просто не оставить в одиночестве?

— Я хочу попытаться.

Умные глаза смотрели на меня изучающе.

— Я нахожу, что принуждение излишне. Твой обычный настрой подкисает и портится. Уж не потребовала ли, по своему обыкновению, маленькая хрюшка, чтобы ей заткнули дырочку?

— Отвяжись, Мейер.

— А, значит, охота за поясом выполняет роль епитимьи, нового подтверждения настоящей сущности Макги, символического соскребания пятна позора.

— Неужели ты действительно мог подумать, что я отхвачу себе кусочек этого?

— Мой милый мальчик, если бы я так думал, то не стал бы так нудно шутить на эту тему.

— Тогда знай, что я к этому вполне приблизился.

У него глаза округлились.

— Действительно?

— Похоже, я не так уж и разборчив, как считал раньше. Так что, в конце концов, может быть, и есть смысл в соскребании пятна.

— Желание — еще не поступок, если сделать исключение для защитников. Ты ему не последовал. А если и последовал, то она молода, воздушна, похотлива и, несомненно, весьма опытна. К тому же любые родители тебе скажут, что стоит только одеть ребенка во все лучшее и отправить играть, как он разыщет самую глубокую, грязную и вонючую лужу в городе и вываляется в ней, совершенно не задумываясь над взбучкой, ожидающей его дома. Есть что-то гипнотически сладостное в этой грязи.

Я усмехнулся:

— Сир, мне следует чаще беседовать с вами. Ладно. Что касается остальных твоих обязанностей, все в порядке?

— Абсолютно. И будь очень осторожен с этим типом.

Я влез по веревочной лестнице с кормы на лоджию и постоял у перил. Мы двигались навстречу северо-западному ветру. Корабль ворчал и пыхтел, прокладывая себе путь по черному и густому морю, оставляя вспененный зеленовато-белый флюоресцирующий след.

Я раздумывал, не пойти ли в каюту и не утяжелить ли немного карман спасительным стражем. Но тогда я рисковал разбудить ее. И к тому же не хотелось признавать, что существует хотя бы один-единственный шанс, что я не смогу справиться с сонным пьяницей, сколько бы слоев мускулов ни таскал он на себе под кожей.