Я неслышно прикрыл дверь каюты № 14 и долго стоял, выжидая, пока мои глаза привыкнут к слабому желтому мерцанию щели под дверью ванной.

В конце концов я стал различать очертания его длинной неподвижной фигуры на дальней кровати, смутные сгустки мебели, даже продолговатую записку, приколотую к подушке на пустой постели. Я приблизился к иллюминатору и раздвинул шторы, чтобы палубные фонари усилили внутреннее освещение. Оттуда я мог посмотреть на него сверху вниз, различая медленное, хриплое дыхание. Он лежал на левом боку, почти перевалившись на спину, обхватив руками подушку, согнутая правая нога упиралась коленом в живот.

Я подошел к нему сзади. Простыня укрывала его чуть выше талии. Я протянул правую руку за тело, двумя руками осторожно взялся за простыню и стал медленно снимать, пока не сложил пополам, сгиб пришелся ниже талии. Он спал в пижамной куртке. Я дотронулся до ее края и аккуратно закатал вверх. Вокруг тонкой талии «Мистера Атлета» темнела полоска пояса, сантиметра три толщиной. Было так темно, что не видно, как он застегивается. Судя по всему, обычная конструкция из плотной ткани с двумя ремешками и пряжками спереди, друг под другом.

Я осторожно пробежал пальцами вокруг, легонько прикасаясь к поясу. Спереди, на животе, я нащупал края маленьких металлических пряжек и продернутые через них ремешки. Его живот то поднимался, то опускался в такт дыханию, и, закрыв глаза, чтобы сосредоточить все внимание на осязании, я убедился в том, что знаю, как их расстегнуть.

Я по одному вытащил ремешки из кожаных петель. Следующий шаг был сложнее, предстояло протащить ремешки сквозь первые части пряжек. С нижней стороны каждый из них был немного ослаблен и чуть выступал вверх, я мягко тянул всякий раз, как он выдыхал, выигрывая полсантиметра. Потребовалось десять — пятнадцать выдохов, чтобы ослабить каждый из ремешков. Его дыхание воняло выпивкой. Пояс держался лишь на маленьких металлических штырьках, вставленных в дырки ремешков. Я тянул за ремешок тыльной стороной руки. Каждый раз, когда он выдыхал, я рисковал и чуть усиливал давление. Потом почувствовал пальцами небольшой толчок, и пряжка высвободилась. Я знал, что делать дальше. Расстегнуть вторую, потом осторожно разложить ремень на кровати так, чтобы он прижимал его сверху. После этого кража будет сопряжена с большим риском. Я должен буду крепко ухватить за ремень, резко выдернуть из-под него и выскочить за дверь прежде, чем он успеет продрать глаза, надеясь не столкнуться в коридоре ни с кем из членов экипажа.

Возможно, я гораздо дольше размышлял над последним шагом, чем над последней пряжкой. Или пришлось сильнее тянуть. Он заворчал, перекатился в мою сторону и быстро опустил руку, так быстро, что задел мои пальцы, которые я не успел отдернуть.

Я услышал, как его рука ощупывает пряжки. Он мгновенно сел.

— Сука! — сказал он. — Ты сука чертова! Какого черта ты тут делаешь?

Заметив, что он тянется к выключателю, я сцепил руки и со всей силой ударил туда, где должно было находиться горло. Но в темноте я ударил не слишком далеко назад, и мои кисти наткнулись на толстый резиновый бугор трапецеидального мускула, а он расстроил мои планы, с невероятной скоростью соскочив с кровати, двинул плечом в грудь, обхватив огромными ручищами и повалив на пустую кровать. Я почувствовал, как трещат ребра, а он повернулся лицом в сторону так, что я не мог попасть ему в глаза. Он замычал от напряжения, и я почувствовал, как темнеет в глазах. Я двинул ему кулаком в шею, но у меня не хватило сил на хороший удар, я нащупал ухо, смял его и попытался оторвать, но боль только увеличивала его силу. Тогда, понимая, что остался последний шанс, я надавил большим пальцем на угол челюсти, впиваясь остальными в бычью шею, изо всех сил стараясь вогнать большой палец как можно глубже. Он захрипел, и давление ослабло настолько, что я смог вздохнуть, разгоняя темноту, застилавшую глаза. Внезапно он отпустил меня, отвел руки назад и, попытавшись изобразить прямой удар в лицо и не рассчитав расстояния, попал мне прямо в горло. Боль прокатилась по телу, сотрясая его спазмами и превращая в единый вихрь, перенесший нас обоих с постели на пол между кроватями. Казалось, мое горло наполнилось битым гравием. Он был внизу. Я приподнял его голову за уши и дважды со всей силой стукнул о пол. Тогда он вывернулся вбок и, опираясь на плечи, наискось ударил меня босыми, твердыми, как мрамор, ногами по грудной клетке, и будь у него еще хоть полсекунды, он довершил бы дело. Но я ухитрился ухватить его за яйца. Он издал вопль с присвистом, метнулся и забился, словно рыба на песке, добрался до моих пальцев, ослабил хватку, подтянулся быстрее, чем это удалось мне, сильно и твердо ударил меня, поднимающегося с пола, по подбородку тяжелой подушечкой правой ступни. Я опрокинулся на спину в полном сознании, но абсолютно не в состоянии пошевельнуть ни рукой, ни ногой, даже моргнуть или передвинуть язык за другую щеку.

Я лежал и с поразительным спокойствием думал, что, вероятнее всего, наша драка закончится тем, что он, высоко подняв босую ногу, припечатает ею мое горло. А перила были всего с обратной стороны соседней двери, всего-то в трех метрах по темной и ветреной палубе. «Ты для него всего лишь предмет», — лекторским тоном произнес Мейер.

Моя голова моталась из стороны в сторону, как у мертвеца. Когда она перекатилась к нему, я его увидел. Он сидел на краю кровати, уткнувшись головой в колени, издавая тихое, монотонное мычание.

Потом встал и, превозмогая боль, прошел в миллиметре от меня, согнувшись пополам, и открыл дверь ванной. Я пошевелил пальцем, потом всей рукой. Потер правое колено. С трудом перевернулся на живот, уперся руками в пол, поднял восемь тонн веса на четвереньки, дотянулся до спинки кровати и, цепляясь за нее, встал на макаронообразные ноги. Повернулся и заглянул в ванную. Он стоял, склонившись над раковиной. Обхватив себя одной рукой, он держал в другой сочащуюся водой куклу с болтающимся внизу блоком.

Его рот то открывался, то закрывался, но до меня не доносилось ни звука. Жизнь опять возвращалась в мускулы. Казалось, он так и окаменел там, не замечая меня, не замечая ничего вокруг. Я встал на пороге. В метре от меня на уровне груди выступала полочка. Я снял с вешалки полотенце, плотно обмотал правый кулак и, ввинчивая каблуки в пол, принялся раскачивать свой торс из стороны в сторону, кулак двигался в двадцати сантиметрах, потом все дальше и дальше от точки будущего удара, а потом я ринулся вперед, едва не проехав коленями по полу. Он сделал шаг в сторону и беспомощно упал, ударившись лбом о кафель…

Я нашел пояс под кроватью. Второй ремешок оборвался. Уже собираясь уходить, напоследок огляделся. Я засунул его в постель в той же позе, что и застал. Дыхание звучало так же ровно. Единственный ремешок плотно и надежно удерживал пояс у меня на талии. Под рубашкой. В руках я держал обе части куклы. Темноволосая головка закатилась в угол, но когда я принялся искать ее, корабль тряхнуло, и она выскочила оттуда мне навстречу. Я выпустил воду из раковины. Он никогда не узнает, что из случившегося произошло в действительности.

После ранних утренних склянок и звонков, криков в коридорах, торопливых стуков в двери кают и объявлений о том, чтобы багаж вынесли в коридор как можно скорее, я быстро оделся. Она и бровью не повела, лежала, разметавшись в облаке светлых волос, приоткрыв толстые губки, с истомой в глазах.

Согласно маленькому плакатику, нашего стюарда звали Артуро Талиапелолеони.

Я отвел его в заднюю часть маленькой конторки и сказал:

— Я хотел попросить вашей помощи в одном очень важном деле, сделайте мне одолжение, пор фаворе. — Удар в горло придал моему голосу несомненно конспиративный оттенок. Это заставило его оценить ситуацию. Он сказал:

— А?

— Я из нумер сей. — Это в подтверждение большой важности дела.

Он взял бумажку небрежно, приняв ее за десятку. Потом разглядел второй нуль, побледнел и снова порозовел.

— Если я могу что-нибудь сделать для вас, синьор… — Купюра исчезла.

— Я плыл в каюте один. Но теперь там появилась дама. Она из номера сверху. И крайне важно, чтобы нам с ней удалось остаться на борту на все утро.

— Честное слово, это невозможно.

— Но ведь многое можно устроить. И нужно устроить. А не то может случиться так, что когда она выйдет из здания таможни, то муж застрелит ее тут же, на глазах у всех ваших пассажиров. Он человек неуправляемый. Могут пострадать и другие люди. Вряд ли это пойдет на пользу вашей компании.

У него даже губы побелели.

— Это будет очень плохо. Но ведь встает еще вопрос проверки багажа, нет?

— Ее багаж кто-нибудь вынесет. Мой багаж вынесет другой человек, мой друг. Вещи пройдут таможню, и их увезут.

— Но если недосчитаются двух пассажиров?

— Тому, кто их считает, придется объяснить всю необходимость этих мер. — Я достал из кармана еще две бумажки, пятьдесят и двадцать. Пятьдесят отдал ему. — За это можно купить определенное сотрудничество при подсчете?

— Это вполне возможно.

Я отдал ему двадцать.

— А это, естественно, для вас и для горничной.

— Но идет уборка и проветривание от каюты к каюте.

— Неужели человек, занимающий ваше положение, не может вывесить какой-нибудь знак на обоих дверях нумеро сей, чтобы его не трогали до тех пор, пока не закончат с остальными? В конце концов, как я понял, вы не отплываете домой до пятницы.

— Это очень трудно, но…

— Часто ли мужчине представляется возможность спасти жизнь красивой женщине?

Он выпрямился, поднял подбородок:

— Я это сделаю.

— Вы прекрасно все понимаете.

Когда я вернулся в каюту, она лежала по-прежнему. Я отобрал минимальное количество вещей, которые могли ей понадобиться. Они смогут уместиться в белую сумочку. Положил бело-желтую ночную рубашку в пакет и сложил его достаточно плоско для того, чтобы засунуть в свою сумку, и, снова заперев за собой дверь, спустился в землянку Мейера.

— Ты что, простудился? — спросил он.

Я бросил сумку у дверей. Там же уже стояла и его собственная. Обе застегнуты. Обе окажутся на столе таможенника. Потом захлопнул дверь, стянул рубашку и расстегнул пояс.

Он надел его на себя, и я помог закрепить его двумя концами проволоки, протянутыми от концов ремешков к пряжкам.

— Просто на случай, если что-то не получится с вывозом большой суммы. На случай, если кто-нибудь подумает, что это уловки контрабандиста.

Он поправил рубашку и погладил себя по животу.

— Самый дурацкий для экономиста способ держать деньги.

— Слушай, пока мы стоим здесь, помни, что это могло быть просто, как двадцать два цента заработать. Дальше ты должен себя вести как наглая дама в супермаркете.

— Я не в первый раз схожу с корабля, Макги, и окажусь на сходнях в первой тройке.

— Я выбросил твой шедевр за борт. Извини.

— А как она парню, понравилась?

— Нет. Он, наверно, спрашивает себя, что из всего этого ему приснилось. Он моего лица не видел. Но он знает, что это была не Дел. Он посмотрел на куколку. Это его привело в состояние шока. Я этот шок лишь слегка усилил да засунул, уходя, его в кроватку. Стюард подкуплен. Хрюшка храпит с присвистом, и мы — парочка отъявленных и непревзойденных сукиных детей.

— Отъявленных?

— Неважно, с какой точки зрения на это смотреть. — Я открыл дверь. — Удачи тебе.

Когда я вернулся, к обеим дверям были приклеены записки с оранжевыми итальянскими надписями. Я вошел и оглядел комнату. Ее постель пуста, дверь ванной чуть приоткрыта, слышен шум льющейся воды.

Я постучал.

— Милый?

— Все устроено.

— Заходи, милый.

Я зашел. Две маленькие лампочки тускло освещали маленькую ванную комнату. Она сидела в глубокой и узкой маленькой ванной и, пользуясь длинным шлангом, принимала душ. Собранные и сколотые вместе волосы свешивались на спину. Лицо было чисто вымыто, полоска пены высыхала на подбородке. Она улыбнулась, в огромных зеленых глазах засветилась нежность.

— Доброе утро, любимый.

— Ты слышала, я сказал, что…

— Конечно. Я знала, что ты все устроишь. — Она намылила мочалку, протянула мне и сказала: — Потрешь мне спинку, а? — Она убрала волосы, подняла их повыше, на затылок, и, удерживая там, наклонилась вперед, упираясь лбом в круглые мокрые колени.

— Тут есть женщины на борту, так, Боже правый, они шириной в метр. Я-то в эту дурацкую ванну с трудом влезаю. Готова поспорить, им вечно приходится таскать с собой целую толпу итальяшек, чтоб те их оттуда вытаскивали. Джи, я все время слышала этот шум и то просыпалась, то опять засыпала. Все, милый? Спасибо. Слушай, возьми шланг, смой со спины пену. А потом вытри сухо-сухо, чтобы я могла волосы опустить. Честно, у меня такие тяжелые и густые волосы, что, когда намокнут, часами не высушишь.

Когда я сделал все, о чем меня попросили, она стряхнула волосы назад, прополоскала мочалку, отжала, намылила снова и, протянув мне, сказала:

— У тебя так хорошо сзади получилось, что ты и спереди меня вымыть должен.

— Поторопись, детка. Играть сейчас некогда.

— Ну почему ты злишься? Ты простудился? У тебя такой голос хриплый. Может, посидишь здесь и поговоришь со мной?

— Я не злюсь, но порядком нервничаю. Если то, что я устроил, не сработает, то я предпочел бы, чтобы ты была на ногах и одета на случай, если кто-нибудь из экипажа или таможенник в дверь постучит.

— Хорошо, милый, — сказала она неожиданно послушно и безропотно.

Было уже четверть восьмого, и, выйдя взглянуть на залив, я прикинул, что мы причалим через полчаса. Я встретил Артуро Талиапелолеони, дал ему указание насчет завтрака, и новая банкнота исчезла у него в кармане. Десять минут спустя он принес еду. Я закрыл ее в ванной и принял у него поднос в дверях, а он все старался тайком от меня оглядеть каюту. Потом, скорчив гримасу великого конспиратора, удалился.

Она радостно заверещала при виде подноса с завтраком, особенно заказанного к кофе бренди. Усевшись и отпив первый глоток сока, она посмотрела в окно и сказала:

— Эй, похоже, мы сбавляем ход.

— Как раз волнорез проходим.

— А когда мы сойдем, милый?

— Я думаю, в одиннадцать. Хочу через несколько минут подняться наверх и убедиться, что Терри сойдет, не поднимая шума.

— Как кролик смоется, поверь мне на слово. Что о нем беспокоиться?

— Заодно хочу взглянуть, нет ли там фараонов, поджидающих вас обоих. Если они у вас на хвосте, то им может быть известно больше, чем ты думаешь. Я понаблюдаю, встретит ли его кто-нибудь на берегу. Это может изменить всю картину.

Она перестала жевать и через сладкую вафельную трубочку спросила:

— А как она изменится, если…

— Если они спросят о тебе корабельных офицеров, то стюард сложит все, что знает, в единое целое и немедленно струсит.

Она опять стала медленно жевать.

— А, они не могли за это время так глубоко все раскопать. Нет. — Она подмигнула. — Но уж точно раскопают, как только признание получат. Эй, а что ты с ним сделал?

— Напечатал адрес, наклеил марку и отдал своему приятелю, чтобы он отправил, когда сойдет на берег.

— Солнышко, мне кажется, мы должны сами его отправить. А вдруг ему станет любопытно? Мне бы стало ужасно любопытно, что за письмо адресовано в полицию.

— Решения принимаю я. А что делаешь ты?

— Я… я-то делаю, что ты скажешь. Хорошо, милый. Значит, так и будет. Значит, я тоже хочу, чтобы это было так. Босс у нас ты.

Я залпом выпил полчашки кофе, предупредил ее, чтобы не отвечала на стук, и запер дверь снаружи. Потом спустился на прогулочную палубу. Корабль причаливал правым бортом к большой пристани. Там было около ста человек; в яркой одежде, загорелые, они стояли за доходящим до уровня груди ограждением, ожидая пассажиров и экипаж, прибывающих из последнего в этом сезоне круиза «Моники Д.». Они махали руками. До меня доносились приветственные возгласы. Фары машин освещали площадку для парковки. С корабля бросили стальные тросы, и чьи-то руки на берегу накинули петли на чугунные тумбы. Заревела палубная лебедка и стала распрямляться, медленно уменьшая расстояние до пристани. Смолкло низкое гудение главных двигателей, оставив лишь резкий звук генератора, снабжающего береговые корабельные службы. Были подняты и закреплены два трапа, и когда капитан и два корабельных офицера сошли по сходням в белоснежной форме с дипломатами и маленькими чемоданчиками в руках, по громкоговорителю объявили, что все сходящие на берег пассажиры должны собраться на прогулочной палубе у среднего трапа, готовые покинуть корабль, как только спустят багаж.

Я перешел на корму, откуда был виден пассажирский трап, и заметил Мейера, налегающего животом на перила первым в очереди. Он меня не видел. Выглядел он решительно и непоколебимо. Внизу в грузовом отсеке открыли отверстие для багажа и установили конвейер. Багаж поехал вниз, и рабочие принялись наполнять им первую грузовую тележку. Потом откатили ее под навес и стали наполнять следующую, пока другие работники порта разносили багаж из первой по нужным секциям в соответствии с именем пассажира на ярлыке. Каждое третье багажное место оказывалось, похоже, плетеной корзиной с бутылью. Пассажиры выстроились в очередь, достали таможенные декларации и справки о прививках, стоявшие с краю перегибались через перила, пытаясь разглядеть свой багаж. Береговая радиоустановка начала передавать марши так громко, что звенело в ушах и нельзя было разобрать ни слова. Объявили имена нескольких привилегированных пассажиров и попросили их перейти вперед, к другому трапу. Это были мелкие политические фигуры. Им пришлось пройти по широкому кормовому коридору, между проволочными заграждениями и бортом, мимо других пассажиров, чье нетерпеливое ожидание высадки лишь подстегивалось столь явной демонстрацией привилегий. Одноклассный корабль превратился в последние минуты круиза в двухклассный, и десяток особо привилегированных персон, немного гордясь своей значимостью, болтали между собой с излишним воодушевлением. Они окажутся первыми в очереди на таможенный досмотр.

Внезапно я заметил среди них Мейера. Его имени не называли. Он шел, как царь всех медведей, подняв голову и высматривая меня. Заметил и легко махнул рукой, эдакий принц крови, посылающий флорин бедному крестьянину. И я хорошо представил себе, как он будет держаться, если там, под навесом, проявят излишнее любопытство. С огромной помпой и холодным взглядом профессионала, исключающими всякую возможность предоставить герру доктору профессору Мейеру какое-либо другое обслуживание, кроме привилегированного.

Потом я заметил, как он высматривает кого-то за ограждением. Так же как и я, он искал Мерримей Лейн, нашу лже-Ванжи, стоящую в слишком плотном окружении толпы, и, вытянув ее оттуда, повел за собой. Они шли по разные стороны проволочной ограды, пока она не вышла на открытое место. Он приостановился, сказал ей еще несколько слов и поспешил следом за остальными привилегированными пассажирами, широко маршируя в такт «Звездам и полосам навек».

Мне не удалось высмотреть Терри, и передо мной уже вставали тревожные видения Анса, лежащего в постели в той же позе, в какой я его оставил, с кровяным шариком в мозгу, медленно останавливающим функционирование сердца и легких. Он здорово ударился головой. И даже с полотенцем на руке я мог оставить костяшками четыре приличные вмятины. Ушибы мозга распространяются внутри черепа и мозговой оболочки, иногда вызывая разрывы тканей. Гораздо меньшие повреждения заставляют иногда клиента пролежать в коматозном состоянии семь часов, семь недель, а то и семь лет.

Мои опасения нарастали, и я поспешил обратно на лоджию. Двери четырнадцатого номера были распахнуты, две горничные перестилали постели, весело переговариваясь по-итальянски. Это была явно счастливая команда. Последняя партия загорающих развезена по островам, последние чаевые надежно приколоты изнутри к трусикам, и в пятницу они отплывут домой, конец путешествиям, две недели с семьей, пока будут обновлять «Монику Д.» в одном из неаполитанских доков компании, готовя к средиземноморскому круизу с первого июля.

Перед тем как снова спуститься вниз, я подошел к перилам, перегнулся, посмотрел наверх и примерно в шести метрах впереди увидел Анса Терри, прислонившегося к перилам верхней палубы по правому борту.

Там были и другие люди, парочки, расположившиеся вдоль перил на большом расстоянии друг от друга. Это были отдыхающие, не видящие проку в том, чтобы толкаться на нижней палубе. Когда толпа схлынет, они сойдут вниз и спокойно спустятся на пристань. Это те же люди, которые остаются сидеть в самолетах, когда все стадо устремляется в проход в ожидании того момента, когда откроют двери. Когда проход освобождается, они встают, собирают вещи и сплошь и рядом ухитряются получить багаж первыми и сесть в первое такси.

Я прошел наверх. Встал в трех метрах от Терри. Его длинное, желтоватое и морщинистое лицо казалось пустым. Тело было неестественно неподвижно. Я разглядел на лбу ярко-красную шишку величиной с виноградину. Стараясь представить себе, что происходит у него в мозгу, я вдруг живо вспомнил, как совсем ребенком отправился в зоопарк и был зачарован непрерывным и бесцельным хождением белого медведя взад-вперед по клетке. Шесть шагов вдоль каждой стороны, меняя направление всякий раз, дойдя до поворота. Это очень напоминало то, что делал сейчас мозг Анса Терри. Он не мог знать о том, что Ванжи избежала того, чтобы быть похороненной в своей подводной могиле. Только он и Маклин знали, где она утоплена и с каким грузом. Но ведь он сам держал в руках куклу, похожую на Ванжи. Теперь Дел написала прощальную записку, не имеющую особого значения, и бросилась с борта. Кто-то приходил ночью и отобрал деньги. Его мысль блуждала туда-сюда, шесть шагов, по замкнутому кругу, пытаясь обнаружить какую-либо связь между этими событиями.

Вниз он не смотрел. Он вглядывался в даль безо всякой цели. Я посмотрел вниз и заметил Мерримей, стоящую на открытом месте у ограды, держась одной рукой за трубку, идущую вдоль верха заборчика на высоте груди. Закинув голову, она глядела на меня. Слегка отвернувшись от Анса Терри, я трижды махнул заслонявшей глаза правой рукой в его сторону. Она кивнула. На ней были темные очки.

Марш кончился. Сквозь электрические помехи в перерыве между записями она прокричала нам:

— Анс! Эй, Анс!

Весь напрягаясь, он посмотрел вниз. Заиграли новый марш. Я видел, как он нашел ее и уставился вниз. Она помахала, сняла очки, стоя подбоченясь, как это делала Ванжи, и глядя прямо на него с ее обычной широкой и издевательской усмешкой.

Он уставился вниз, на нее, наклонившись вперед, схватившись огромными желтоватыми руками за перила и открыв рот. Я взглянул на нее. Она поцеловала ладонь и сдула поцелуй. Он не то задохнулся, не то закашлялся, и, посмотрев на него снова, я заметил на подбородке влажно болтающуюся тонкую и блестящую нить слюны.

Внезапно он взвился и бросился к лестнице. Как раз в это время одна из пар отошла от перил, оба средних лет, довольно шикарно одетые. Терри не менял ни направления, ни дороги. Чуть опустив плечо, он прорвался через менее чем полуметровое пространство между ними. Мужчина метнулся в сторону, врезался в перила и схватился за них, чтобы не упасть. Маленькая женщина отлетела под углом вперед, раскинув руки, чтобы удержать равновесие, и я побежал как можно быстрее, чтобы попытаться ее поймать. Это было как в замедленном кино. Она упала головой вперед на стопку сложенных шезлонгов, рассыпав их вокруг, невольно перевернулась на спину и вяло съехала вниз, из-под многочисленных кружевных оборок потекла кровь. Бросив на нее беглый взгляд, я устремился за Терри, услышав позади крики ее мужа; дрогнувшим от страха, злобы и гнева голосом он вопил:

— Помогите! Помогите!

Военная музыка смазывала и заглушала его призывы. Добравшись до нижней палубы, я увидел Терри, бегущего по трапу на главную палубу. У него за спиной на палубе сидел толстый тип, орущий от возмущения. И как раз когда я попытался проскочить мимо, он с неожиданным проворством вытянул ногу, чтобы я налетел на нее коленом. Я успел выставить руки вперед, оперся о палубу, перекатился через плечо, вскочил, сделал три шага назад и тяжело сел напротив него. Потом мы одновременно встали, словно зеркальные отражения друг друга.

— Прекратите эту чертову беготню! — завопил он. — Целую пачку сигар рассыпали.

— Я пытался удержать его от этой беготни.

— С меня и одного из вас хватит, приятель. Слезете каждый в свое время. Всем нужно сойти. И так слишком много беготни.

Услышав нарастающие крики, я бросился к перилам, посмотрел вниз и увидел Анса Терри, спускающегося по грузовому конвейеру и сидящего на нем задом наперед, молотящего кулаком по протянутой с палубы руке, попытавшейся задержать его, ухватив за колено. Такое обращение сбило мужчину с ног, а Терри ухватился за боковые стационарные перила, предохраняющие багаж от падения в воду, перемахнул ногой через конвейер, повис, легко спрыгнул на пристань, развернулся и устремился прямо к тому месту, где стояла за проволокой Мерримей. Мой верный страж твердо прыгнул в руку. Уперев его в левую руку, лежащую на перилах, я взял Терри под прицел. Совершенно не думая об уменьшающейся вероятности такого попадания из короткого дула при увеличении расстояния, помня о том, что он возьмет чуть выше, будучи опущен под углом вниз, и что если я прицелюсь в точку на спине Терри, то область попадания будет намного больше и при удачном выстреле его собьет с ног. Это слепое, яростное, звериное стремление поймать мертвую Ванжи можно было объяснить лишь одним — необходимостью снова с этим покончить независимо от последствий.

Проворный, жилистый работник порта появился откуда-то сбоку и бросился на Терри сзади, схватив руками за горло. Тот согнулся под дополнительным весом, замедляя ход. Береговой охранник, не давая ему покоя, перехватился и нанес мощный удар по животу резиновой дубинкой — прием, моментально понижающий свирепость 99 из 100 мужчин до уровня восточного евнуха. Она глухо стукнулась о тройной слой мускулов, натренированных до твердости дубленой козлиной кожи. Терри схватил дубинку, остановился и, вдавливая каблуки в пристань, замахнулся ею, словно молотком. Кто-то выключил музыку. Я услышал хруст костей, и охранник покатился по бетону. Остановившись, Терри, по-видимому, решил сбросить со спины мешающий ему вес. Он разорвал кольцо рук, сжимавшее его горло, и, наклонившись, с силой дернул охранника за запястья, так что маленький храбрец пролетел вперед, врезался в сетку в пяти метрах от Анса и отскочил от нее рикошетом. К моему глубокому и полному удивлению, Мерримей продолжала по-прежнему стоять, все так же понимающе улыбаясь.

Когда я стал прицеливаться, тот парень, что получил пинок, пытаясь не пустить Терри на конвейер, съехал на нем вниз, подбежал к Ансу, положил руку на мощное плечо, развернул лицом к себе и с огромным энтузиазмом ударил по губам. Люди на борту и на берегу странно притихли. Я слышал, как заплакали дети. Мужчины с различной степенью осторожности и спешки сосредотачивались вокруг места действия. Терри схватил оптимиста поперек живота и запустил туда же, навстречу медленно надвигающейся гибели. Охранник опустил дубинку на светлый парик на макушке. Двое носильщиков одновременно ударили снизу и сверху. Две руки, словно соревнуясь, били его по лицу. А потом подошли и самые осторожные. Кто-то отошел, качаясь, как на резиновых ногах. Один, упав, делал безуспешные попытки встать. Они повалили Терри, но он привстал, и тут же один мужчина закричал и, переваливаясь, побрел в сторону, обхватив живот руками. Еще какое-то мгновение Терри продержался сидя, и кто-то сорвал с него парик. Блеснул голый череп, и я услышал стук опускающейся на него резиновой дубинки. Он скрылся из виду, упав вниз, и суматоха кончилась. Они стали покидать его, расходиться в разные стороны, потирая лицо и осматривая руки, нет ли на них крови. Береговой охранник склонился над Терри, заломил обессиленные руки за спину и защелкнул на них наручники. Сверху на палубе все тот же надтреснутый голос вопил:

— Доктора! Скорее! Приведите доктора!

Около меня стоял толстяк. Он смотрел вниз, на вздернутое дуло тридцать восьмого калибра, все еще остававшееся у меня в руках. Я сунул его в кобуру, и пистолет щелкнул, входя в гнездо. Толстяк сказал:

— Я ничего ни о чем не знаю, и у меня ужасное зрение.

Он удалился, стараясь уйти попроворнее.

На борту и на берегу вдруг разом зашумели. И конечно, каждый все видел по-своему. Последние из зевак встали, некоторые — держась за друзей. Терри стал кататься из стороны в сторону, и его поставили на ноги, всего в крови от свежих ран на безволосой голове. Он шел послушно, поддерживаемый с двух сторон. Шагов через десять он вдруг запрыгал, задергался, принялся лягаться и страшно затрясся всей спиной, завопил, широко открывая пасть:

— Ха-о-о! Ха-а-о! Ха-а-о-о-о!

Его рев перекрывал шум толпы. Он вырвался из рук одного из конвоиров. Другой вцепился ему в руку, и его забросало из стороны в сторону. Подбежал третий, остановил это дикое вращение и снова ударил по черепу. Терри рухнул на колени. Они подняли его и повели прочь к какому-то зданию позади таможенного навеса. Его качало, голова упала на грудь и моталась то влево, то вправо. Вновь усилился шум толпы. Охранник подошел к светлому парику, наклонился и уставился на него с явным любопытством. Потом потянулся было поднять, убрал руку, вытер о бедро. Затем приподнял его дубинкой, неся на вытянутой руке и удерживая на кончике. Это вызвало смех и аплодисменты. Охранник отвесил поклон в сторону корабля, повернулся к ограде и замаршировал туда, в то время как по радио, после временного затишья вследствие инцидента, заиграли «Колониальный марш».

Я взглянул на Мерримей. Она посмотрела на меня, сдвинув на лоб очки, вопросительно развела ладони. Я нарисовал в воздухе кружок и проткнул его пальцем, она кивнула, повернулась и пошла туда, где, как было оговорено, ее встретит Мейер, как только пройдет через таможню. Последний багаж перевезли под навес. У трапа опустили цепочку, и толпа в панамах и с соленым морским загаром ринулась вниз. Я быстро вернулся в каюту № 6. Было девять часов утра.

Когда я вошел, она посмотрела вопросительно.

— Не волнуйся, — сказал я. — Он сошел нормально. Никаких комитетов по приему.

— Так я и думала. Любимый, а что там за шум был?

— Какой-то пьяный сходил. Пьяница, роняющий свертки: поднимает два — роняет еще три, настоящая комедия.

Кофе в большом кофейнике почти не остыл. Артуро принес неплохой флакончик бренди, и она уже опустила уровень сантиметра на три. У меня все дрожало внутри при мысли о том, как близко подобрался Терри к Мерримей и она едва не попала ему в лапы, так что я тоже выпил.

Время от времени до нас доносился громкий и радостный итальянский говор проходивших по коридору и палубе. Уборка подходила к концу. Она вытерла с губ всю розовую краску.

Потом повернула к себе мое запястье и посмотрела на часы.

— Мне так не хватает моих часиков в виде сердечка. Все время смотрю на пустое запястье. Они прекрасно шли. Я их тогда по сниженным ценам купила. Девяносто долларов. А было сто семьдесят пять. — Она погладила меня по руке, глядя широко открытыми зелеными глазами. — Джи, ну и повесил же ты на себя дельце, а? Я в этой дурацкой одежде, без гроша в кармане, даже в сумочке ни монетки на счастье. Бедный Макги! А ведь у меня были полные ящики и вешалки самой лучшей одежды и, по крайней мере, сорок пар обуви — это мое любимое занятие обувь покупать, и духов больше, чем в магазине, а я теперь к ним даже близко подойти не могу. Наверно, Анс все продаст. Или попытается нанять девушку моих размеров. Ой, я и забыла. Ты сказал, они, возможно, и его пристукнут, и Франки Лойала. — Она закрыла глаза и покачала головой, постучала по виску согнутым пальцем. — Я, должно быть, совсем из ума выжила. Когда полицейские получат это письмо, то ни у кого не будет времени уйти. Знаешь, это как-то сверхъестественно — думать о том, что я одна спасусь. Благодаря твоей потрясающей смекалке, Т… Т… Милый, ты меня простишь? Это обижает, я знаю, но ты вчера назвал мне имя, я помню, оно с «Т» начинается, но никак не могу вспомнить дальше.

— Трэвис. Трэв.

— Хорошо, я его теперь никогда не забуду. Трэвис, как «travel», путешествовать. Потому что мы собираемся путешествовать, малыш. Далеко и широко. Ты знаешь, какой я с тобой милой могу быть? Ты еще и половины этого не знаешь. А где ты меня спрячешь в Лодердейле? Наверное, что-нибудь остроумное. Мне даже все равно, если это окажется чулан, или погреб, или еще что-то такое. Знаешь что, солнышко? Я чувствую себя как ребенок перед началом каникул. Мне надо имя сменить. Только надо, чтобы оно тебе понравилось, я не то не возьму. Я уже об этом тут подумала. Посмотрим, понравится ли тебе. Я решила, что в первом имени должны быть звуки, к которым я привыкла. Ты понял, так что я скажу. Я придумала. Нел. Не так уж и много Нел вокруг, и оно довольно необычное. Что касается фамилии, то я тут подумала об этом магазине на Бей-стрит, потому что мы там встретились. И как насчет такой, с черточкой в середине? Меня эта черточка всегда в восторг приводила. Так что скажи, как тебе такое понравится. Мисс Нел Коул-Томпсон.

— Просто замечательно, — сказал я. Потом разлил пополам остатки кофе. Она захотела лишь капельку бренди, так что я взял остальное.

Она обошла меня кругом и уперлась пальчиками в мускулы на затылке.

— Трэв, милый, ты весь прямо узлом закручен. Это от напряжения, все время кажется, будто ты злишься. Расслабься, опусти головушку. Дыши поглубже, а там увидим.

Она принялась старательно постукивать, потирать, надавливать и поглаживать.

— Бесполезно, — заключила она. Потом снова обошла меня, уселась на колени, обвила шею руками. Поцеловала меня в ухо, легко дунув туда теплым ветерком. — Что мы будем делать, у нас уйма времени. Дел… то есть Нел хочет, чтобы ты расслабился по ее методу. Все, что тебе нужно, — это лечь и закрыть глазки.

— Слишком велика вероятность того, что Артуро не удастся принимать меры так долго.

Она пожала плечами, вздохнула и встала.

— Хорошо. Но когда мы доберемся туда, куда едем, мы устроим себе, как говорится, большую постель, можешь мне поверить. Ты так расслабишься, что забудешь, кто ты есть. И я тоже.

Она побродила, снова посмотрела на мои часы, затем свернулась клубочком на кровати, потерлась о подушки и стала бесконечно трепаться о своем детстве в Миннесоте.

Слушая ее, я никак не мог удержаться от того, чтобы не связывать ее поведение с теорией, изложенной ночью Мейером. Она легко смирилась с исчезновением Анса Терри из ее жизни, даже после целых семи лет, проведенных вместе, потому что она была «я», а Анс Терри «не-я», то есть просто объект, а когда объект перестает быть полезным для «я», от него избавляются, не удостоив прощальным взглядом. Он утратил свою полезность как объект наслаждения, и пустое место должен заполнить я. О четырнадцати жертвах она забыла в тот же миг, как поняла, что избежит наказания. Ее слезы по поводу смерти Ванжи также ничего не значили, просто традиционный траурный ритуал по подруге, потому что Ванжи тоже была объектом, предметом, прислоненным к стенке в одной из комнат ее жизни, и приведи ее жизнь обратно в эту комнату, ей будет недоставать Ванжи, как недостает зеркала, всегда висевшего на определенном месте. Когда привыкаешь к объекту, исчезновение которого может вызвать боль, то стараешься принять простые меры предосторожности, задабривая этот объект.

Возможно, она считала, что относится ко мне особенно хорошо, посвящая в подробности своего детства, девичества и жизни с Ансом Терри. Все, что она вспоминала, было тривиальным и пустым. Поверхностный ум придавал ей фальшивый аромат невинности.

Она совсем не участвовала в управлении своей жизнью. Она плыла по течению, находя свое удовольствие в одежде, фигуре, восхищении ею и ублажении ее мужчинами, в наслаждении сексом и смене причесок.

Ей было двадцать три. И чем бы она ни занималась в жизни, из всего выходила неизменной в своей сущности, с теми же интересами и внутренней пустотой.

В конце концов я сказал ей, что пора уходить. Она снова подкрасила розовым рот, надела темные очки, захлопнула сумочку и сказала:

— Ух, и сыта же я этими круизами по горло!

Я оставил ее в каюте, выглянул и убедился, что на палубе никого нет. Потом вернулся за ней, и мы пошли вниз по сходням. Ворота в проволочном ограждении были оставлены открытыми. Мы прошли сквозь них, и она постояла в тени навеса, пока я вызывал такси. Пришлось пять минут подождать.

Когда мы шли по солнечной улице к открытым дверям такси, она одаряла меня ободряющими улыбочками и томным покачиванием налитых бедер.

Следуя моим указаниям, шофер вывез нас из порта на Первое шоссе и свернул налево. Через четыре квартала я сказал:

— Водитель, мне нужно сделать несколько телефонных звонков. Пожалуйста, подождите на стоянке у торгового центра с правой стороны, постарайтесь встать поближе к аптеке.

Он нашел место в самом конце расчерченного асфальта, ближайшая стоянка к аптеке. В такси работал кондиционер.

Я погладил ее по ноге и сказал:

— Просто посиди немного, солнышко. Мне нужно кое о чем позаботиться, кое-что организовать. Для нас с тобой. Это займет не более пяти минут.

— Хорошо, сладенький, — ответила она.

Я похлопал водителя по плечу и вложил в лапу пятерку.

— На тот случай, если начнете волноваться, — сказал я.

— Под дождем, в час «пик», когда платят за то, чтобы в аэропорт за четыре минуты добраться — вот тогда я начинаю волноваться. А больше — никогда.

Я прошептал Дел на ухо:

— Постарайся не вызвать подозрений. Просто на всякий случай.

— Я сделаю все, что скажешь.

Торговый центр расширили, открыв позади него новую часть, на боковой улице. Некоторые магазины просто удвоили свою площадь и повесили новую вывеску с другой стороны. В том числе и аптека. Мейер и Мерримей сидели в последней кабинке напротив прилавка. Она снова была блондинкой, сняла парик, убрала накладной грим из-под глаз, так что они вернулись к своему обычному размеру. Губы были заново подкрашены в соответствии с ее собственным вкусом. И еще она успела где-то переодеться в полосатую блузку и красную юбку с разрезом. Оба выглядели и вели себя весьма раздраженно.

— Он близко остановился? — спросил Мейер.

— Прямо в дверь уперся.

— Отлично!

Она встала и показала нам монетку на вытянутой руке.

— Лучше тем же девичьим голоском, что и раньше, как вы думаете?

— Да, конечно, — сказал Мейер. Она поспешила в телефонную кабину. — Она очень умная девочка. Придумала отличный способ, как доставить им признание. Оставаясь в костюме Ванжи и в ее парике, остановила паренька посреди квартала и дала ему доллар, чтобы он отнес конверт в отдел расследования самоубийств.

— А когда она позвонила снова?

— В половине одиннадцатого. Потребовала сразу высшее начальство. Они тут же признали, что это очень интересный документ и что следует отправить копию в Бровард-Бич. Потом она их спросила, не хотят ли они поймать ту девушку, что его написала. Она передумала кончать жизнь самоубийством. Она пытается уехать из этого района. Говорит, что слышала, как они там ржали. Попытались засечь, откуда она говорит. Но она велела им поставить полицейскую патрульную машину в шести кварталах к северу отсюда, на стоянке Ховарда Джонсона, и повесила трубку.

Вернулась Мерримей и сказала:

— Нам лучше ехать, как вы думаете?

Мы вышли в новую часть торгового центра. У нее была своя маленькая белая машина с закрытым верхом. Она протянула мне ключи. Мейер втиснулся на заднее сиденье. Выезжая со стоянки, я сказал:

— Патологическим любопытством никто не страдает?

— Я бы посмотрел конец, — сообщил Мейер.

Я обогнул квартал, въехал на стоянку на противоположной стороне, проехал по проходу между двумя рядами машин и встал на свободное место. Сквозь поднятое стекло такси виднелось ее бледное лицо.

Бесшумно и быстро подкатила патрульная машина и остановилась, слегка взвизгнув тормозами, прямо за такси, заблокировав выезд. Свет мигалки отражался от всех гладких поверхностей и казался ярким даже на солнце. Вылезли двое ребят в бледно-голубой форме, с пистолетами в руках. Покупатели остановились и вытаращили глаза.

Дверь такси распахнулась, Дел выскочила оттуда и бросилась бежать от нас, наискось, между машинами. Короткая зеленая юбка не стесняла движений, и она быстро неслась на своих длинных ногах. Крикнув ей, чтобы она остановилась, полицейские ринулись следом. Один побежал между машинами, другой рванул по проходу, обходя сбоку и отрезая ей дорогу. Мы наблюдали за ними, пока они не скрылись из виду, а потом увидели, что они ее поймали на открытом месте. Дел пыталась отбиваться сумочкой, и один из них вырвал сумочку у нее из рук. Она лягалась и брыкалась, но полицейский обошел ее сзади, обхватил обеими руками за талию, заломив руки, и приподнял. Другой застегнул одну половинку наручников на ее правом, а вторую — на своем левом запястье. Тогда она покорно замерла, опустив голову. Начала собираться толпа. Полицейский потащил ее вперед, и она поплелась за ним мимо окруживших их людей. Она не поднимала глаз. Шофер так и стоял, уперев руки в боки. Подъехала еще одна патрульная машина. Я даже не заметил, как она появилась. Другие полицейские поговорили с водителем, и я видел, как он указал на аптеку. Двое из них отправились туда вместе с ним, надеясь, что, несомненно, обнаружат меня в телефонной будке.

Ее посадили на заднее сиденье первой патрульной машины. Я сказал исключительно безобразное слово с исключительно безобразной интонацией, откинулся на спинку кресла и поехал к шоссе, где свернул на север, в сторону широкой, обсаженной деревьями улице, что приведет нас к Бахья-Мар.

Проехав квартал молча, я сказал Мерримей, сидевшей на соседнем сиденье:

— Извините меня за мои слова.

— Я думаю, что мы могли это сказать одновременно с вами, Трэвис.

— Все трое, — подтвердил Мейер.

— Мерримей, — спросил я, — как получилось, что вы остались стоять там, когда Терри бросился на вас?

— Я решила, что народ достает кинокамеры, а когда в кадре столько звезд, то статисты в кадр не попадут. К тому же мне казалось, что для меня все это как-то нереально. Я была Ванжи, и он раньше пытался убить меня, и в случае, если он доберется до ограды, я ему ногтями пол-лица раздеру. — Она приподняла одно колено и поменяла их местами, снова положив ногу на ногу. — Мне кажется, он был… не в себе.

— Вышел за пределы, — сказал я. — Перешел в ту область, где его разум уже не работал.

— Тогда мое перевоплощение совершило именно то, что вы хотели?

— Свыше любых ожиданий, мисс Мерримей. Все, что мне было нужно, — это вывести его из себя, чтобы он начал совершать ошибки. Я и не надеялся на такой обоснованный арест. Теперь он у них в руках, и они добьются весьма интересной реакции, когда дадут ему прочитать то, что написала девушка. А я в это время предлагаю вам выпить что-нибудь на борту «Дутого флэша».

— С удовольствием, — сказала она. — Надеюсь, что и следующая моя роль вызовет столь же сильную реакцию.

Усевшись в салоне «Флэша», и Включив кондиционеры, чтобы понизить температуру вокруг, и взяв бокалы, мы перешли с обсуждения машины Мерримей Лейн на наши почтенные суда.

Мейер сказал:

— Меня вот что удивляет. Предположим, что месяц, другой, шесть, семь, восемь все спокойно. Потом вдруг эта ядовитая потаскушка начинает упоминать твое имя при каждом удобном случае. Ты абсолютно неизвестен местному гестапо. И как же ты собираешься остаться в стороне от всего этого?

— От чего? Никто ее в моей каюте не видел. Вы думаете, хоть кто-нибудь на этом корабле признается, что их можно подкупить, чтобы они разрешили людям оставаться на борту до тех пор, пока таможня не свернет свой навес и не уйдет домой? Мисс Мерримей Лейн, клиентка нашего хорошего друга, встретила нас обоих после прохождения таможенного досмотра. Мы приехали сюда. Кто была та темноволосая девушка, которая отправила признания и звонила в полицию? Я понятия не имею. Ах, как эта блондинка узнала мое имя? Ха, ребята, так я с ней вчера на Бей-стрит познакомился и дружески выпить пригласил. А вы бы этого не сделали? Мы представились друг другу. Миссис Дел Терри. Но я не стал продолжать это знакомство на борту, после того как хорошенько разглядел, какие плечи у этого верзилы. Ребята, поверьте, я в жизни не слыхал ни о какой Тами Вестерн или какой-то там Ванжи. Может, я и похож на того парня, что встретил ее на пристани и уехал оттуда, и она его прикрывает, называя вам мое имя. Вы что, из ума выжили?

Мерримей поставила свой бокал и встала.

— Милые, не хочу сказать, что это не было интересно. Но у меня сегодня днем свидание в Майами с одним старым и потным акробатом. Мне понравились ваши замечательные денежки и потрясающая маленькая премия. И говорят, для гланд полезно иногда пугаться. Но больше всего я люблю удачу. Мне нравится, что вы появились и заставили дядю Джейка взглянуть на меня получше. И если потребуется, чтобы я солгала ради вас, то у меня будут самые большие и невинные карие глаза, какие вам только встречались. — Она погладила Мейера и поцеловала в лоб. Я вывел ее на заднюю палубу, к маленькому трапу, ведущему на пирс.

Она легко положила руку мне на плечо и изучающе посмотрела внимательными карими глазами.

— И вы, Макги. Если моя удача вдруг повернется ко мне не тем боком, у вас найдутся свежие запасы?

— В любое время.

Она быстро прижалась ртом к моим губам. Ее губы были нежными и оставляли ощущение прохлады.

— Может, я и загляну как-нибудь.

Я смотрел, как она быстро идет к своей машине, красная юбка колыхалась вокруг хорошеньких ног. Она не оглянулась.

Мейер выложил на стол пояс. Я переложил двадцать шесть тысяч в свой подводный сейф. Позднее в газетах я нашел ту информацию, которой мне так недоставало, — адрес разведенной жены Поуэлла Дэниелса и их пятнадцатилетних сыновей-близнецов. Я завернул деньги в бумагу. У меня есть правило всегда печатать адрес на машинке. Ни один эксперт в мире не определит, где напечатаны эти исключительно заглавные буквы. Я отправил их заказной бандеролью с почтамта Майами.

И к тому времени, естественно, их уже всех схватили — Терри, Лойала, Берга, Макми, Бантри и Стассланд, и еще долго прочесывали все от Гудзонского залива до Акапулько в поисках Уолтера Гриффа. Маклин сказал, что это Грифф толкнул Ванжи под колеса украденной машины, что она была так напугана, что находилась в полубессознательном состоянии. Маклин вел машину. Ногс отдал приказ.

Какой-то репортер обозвал их «Топители, Инкорпорейтед», несмотря на все фантастические усилия индустрии туризма в Бровард-Бич подать дело с той же интонацией, что и штраф за неположенную стоянку. И все это, как вы помните, вышло на первую полосу, назойливо напоминая о себе изо дня в день огромными передовыми — о жадности, бессердечности и разрушении столпов морали.

Еще до того, как суд присяжных в положенный срок рассмотрел обвинения, меня вызвали в женское отделение тюрьмы Бровард-Бич для очной ставки с женщиной по фамилии Стассланд. Хотя они и держали ее всего десять дней, но ее четкий загар побледнел до цвета теста, жизнь ушла из светлых волос, и они повисли серыми прядями. На ней было мешковатое серое платье без пояса и картонные тапочки для душа. Под глазами темнели фиолетовые синяки.

Только сладкий детский голосок остался прежним.

— Почему ты это сделал со мной? Почему?

— Сделал что? Угостил в баре в Нассау?

У нас была большая и внимательная аудитория.

— Солнышко, пожалуйста. Ты подстроил все так, чтобы я написала это признание. Расскажи им! Боже мой, милый, расскажи им, как это было! Ты же обещал! Ты же собирался увезти меня в Джерси.

— Девушка, я бы рад вам помочь. Но я не знаю, что вы от меня хотите. Да это и не имеет значения. У меня нет брата-близнеца, и в последний раз я видел вас, не считая сегодняшней встречи, в столовой на корабле. Я не понимаю, чем может вам помочь, если вы приплетете меня к этому. Либо вы делали то, о чем написали, либо нет.

— Значит, это так выходит, ублюдок?

— Это выходит так, как выходит, вот и все.

Вначале она пыталась совершить весьма неплохую попытку выцарапать мне глаза ногтями, но надзирательницы поймали ее и призвали к порядку. Когда ее уводили, толстые губки раскрылись, словно круглый вход в пещеру ужаса. Своим сладостно-нежным голоском сна произносила такие слова и фразы, что, похоже, они клубились, как дым, в тюремном воздухе, издавая ясно ощущаемый запах дряни. Последние из них выкрикнула уже через плечо, когда ее выволакивали, и после того, как шум стих, некоторые высокопрофессиональные служители закона вытащили платки и принялись вытирать лица.

Четвертого июля я заставил Мейера взять десять тысяч из тех денег, что нашел в потолке квартиры Ванжи. Вначале он не желал в этом участвовать, но потом, хмуро поглядев полминуты куда-то в пространство, неожиданно согласился.

На следующий день он показал мне нечто, отпечатанное на машинке и озаглавленное «Манифест Мейера». Там была масса рассуждений на тему, где и зачем это будет устроено, и, разобравшись наконец в сути дела, я понял, что десять тысяч кладутся в банк под четыре с половиной процента годовых и что каждый год он будет снимать четыреста пятьдесят долларов и использовать их для проведения Фестиваля Мейера, начиная с четвертого июля и в последующие дни, сроки не ограничиваются. Приглашения будут рассылаться веселым и общительным людям, как из постоянной, так и временных групп, и все это будет проводиться в прибрежной зоне, заново определяемой каждый год в соответствии с единственным требованием о том, чтобы это был пустынный пляж, куда можно добраться только морем. Главной темой фестиваля станут Бабы, Бутылки Пива, Бах, Блюзы и Ритмы, Братство, Блажь и Беседы о психологии поведения.

Я думаю, он заметил, что я сфальшивил, изобразив приличествующее одобрение. Все казалось плоским, печальным и скисшим.

Огромные деньги все время напоминали о «Топителях». Наиболее приятным было то, что суд штата уготовил Терри и Лойалу электрический стул и что Джейн Адель Стассланд и Делила Делберта Бантри получили пожизненное, так же как и Маклин. А Эмил «Ногс» Берга загремел на двадцатку.

Почему-то мне не удавалось справиться с хандрой. Я продолжал соскальзывать в нее все глубже и глубже. Когда такое случается, то нет никакой самоотверженности, никаких частых похвал… только время от времени маленькая, неприятная вспышка в памяти, от которой поспешно отворачиваешься, потому что не любишь яркого света.

То и дело я замечал, как рука сама наливает полный, с верхом, бокал «Плимута» со льдом, втягивал его в себя, проливая немного, и, вытирая подбородок, чувствовал, что давно не брился.

А как-то утром я отправился погулять по набережной часа в три ночи и поднял голову как раз вовремя, чтобы успеть заметить падающую звезду. Она так и скользнула на землю, быстрая, горячая и яркая. Я был просто восхищен. Старый обломок металла, прокрутившись полмиллиарда лет вокруг нас, разгорелся и, делая по восемь миль в секунду, осветил рассудок мрачного пигмея на ночной набережной.

Внезапно я почувствовал отвращение к самому себе, Какого черта брать отпуск по частям, когда я мог позволить себе его целиком, если слоняться вокруг, ныть и тыкать пальцами в печальные струны своей бессмертной души? В противоположность психу неврастеник знает, что дважды два четыре, но не может этого вынести. Я восхитился терпению своих друзей, общавшихся со мной в течение нескольких последних недель. Виджи меня слегка расстроила, а Ванжи свалилась с моста, закрутив весь процесс, а потом я действительно стал задраивать люки, подтолкнув эту тупую и пустоголовую потаскушку к пожизненному приговору.

Что огорчаться, если на какое-то время ты остался без женщин? Если есть какой-то смысл в усреднении, то дела должны пойти на поправку. Но, естественно, ничто не наладится само собой, если я буду продолжать шататься вокруг, словно привидение раненого скрипача. Мир прекрасен и это была чертовски хорошая звезда!

В десять утра того же дня, развлекаясь игрой, смысл которой заключался в том, чтобы вспомнить как можно больше любимых песенок той любовницы, что, засунув голову под мышку, одновременно красила палубу, я случайно взглянул вниз и увидел Мейера, уставившегося на меня снизу вверх с нескрываемым удивлением.

— Иногда звучит немного фальшиво, — сказал я, — зато уж действительно громко.

— Да. Это так. Действительно.

— Залезай сюда, выпьем.

Мы пили, пока в глазах не закачалась палуба.

Мейер сказал:

— Еще несколько лет попрактикуешься, малыш, и сможешь доработаться до настоящей маниакальной депрессии. Никогда не знал, когда ты собираешься допрыгаться до того, чтобы окончательно опуститься. Или почему.

— Решил, что я порчу себе весь отпуск к чертям собачьим.

— Ты и мой не улучшаешь.

— Мейер, давай наберем полную яхту добродушных клоунов, веселых девок и старых дружков-пьяниц и поплывем над подводной страной на этом винном бочонке, заглянем в старые хижины, попугаем морских птиц, изобретем несколько игр и позлим береговых простофиль. А заодно подправим наше здоровье и наш чистый, юношеский, американский внешний вид.

— Макги, когда я в последний раз вернулся из такого плавания домой, то на неделю улегся в постель.

— Давай попробуем, хоть на десять дней.

Я услышал, как где-то вдали зазвенел телефон, обругал его, но в конце концов решил ответить.

Тоненький, печальный голосок, который я совсем не узнавал, сказал:

— Трэвис?

— Да, милая.

— Так я насчет удачи. Как у тебя с запасами?

Голосок был такой неуверенный и нетипичный, что я лишь теперь догадался, кто это.

— Мерримей, если я сейчас же не избавлюсь от части этих запасов, то они потопят всю яхту. Что случилось?

— Оx, я должна была далеко пойти, ты знаешь. И дядюшка Джейк устроил мне пробы. И я их провалила. Вышла как домашний окорок. Как старая калоша. Актриса! Ха! Я не хочу больше видеть никого из этих вербовщиков, с которыми я встречалась, чтобы меня гладили по головке и говорили, что зато я все-таки неплохая танцовщица. Трэвис, если бы ты мог… оказать первую помощь!.. И еще пожелал мне немного удачи… Толстый бифштекс и… красное вино… Но, может, ты по горло занят?

— И принести его к тебе в половине шестого?

— Или в пять. Хотя вряд ли я буду выглядеть эдакой кучей хорошего настроения. — Она вздохнула. — Карандаш взял? Записывай адрес.

Когда я снова вылез на верхнюю палубу, Мейер сказал:

— Я составил примерный список пассажиров для твоего эпохального вояжа. Давай посмотрим вместе.

— Конечно, Мейер.

После шести имен он наклонился и ткнул пальцем мне в лицо:

— У меня такое странное чувство, что ты не слушаешь.

— Прекрасные имена. Замечательно, Мейер. Кого ты там называл?

— Пьерс, Феннер, Смит, Киддер, Бьюн и Гудбоди, — с отвращением сказал он и ушел домой.

Мне кажется, я просидел там долго.

Просто улыбаясь.