В понедельник, в половине одиннадцатого, жарким и ветреным утром мы ехали на черном такси сперва по Нассау-стрит, а потом по Бей-стрит, чтобы выбраться на Роусон-сквер. Взглянув на Бей-стрит, я с первого взгляда определил, что в порт города не зашло ни одного крупного судна. В жаркие месяцы, когда ни одно из них не причаливает к пристани Принс Джордж и не бросает якорь в гавани за маяком, жизнь на Бей-стрит замедляется. Гуляют и болтают между собой хорошенькие продавщицы. Шоферы сидят в машинах. Толстые негритянки, торгующие товарами для туристов, зевают и сплетничают на толкучке. Движение замирает.

Это время отдыха для огромной машины Бей-стрит. Ее компоненты — магазины, переполненные самыми лучшими товарами со всего света. «Копи царя Соломона», «Трейд Виндз», «Джон Бул», «Вина Иларз», «Магазин на острове», английский «Китайский домик», «У Келли», «Лайтбориз», «Лорди», «Мадемуазель», «Нассау шоп», «Парфюмерная шкатулка», «Робертсон и Симоне», «Сью Найз», «Ярмарка тщеславия».

Время спокойствия, когда местные жители могут лениво и задумчиво, расслабившись, походить по магазинам, а многочисленные бары — и «У Дерти Дика», и «Джунану», и «Таверна у Черной Бороды» — совсем пусты.

Мы прошли мимо толкучки и мимо проката лодок на пристань.

— В жизни бы не поверил, что ты возьмешь меня в круиз, — сказал Мейер.

— Как же это тебе так повезло?

Я нашел официально выглядевшего усача, и он сообщил, что «Моника Д.» причалит около часа дня, а датское судно ожидают ближе к вечеру. Мы оставили свой скромный багаж в «Принс Джордж отеле» и, помня об Ансе Терри и его даме, пошли по магазинам. Мейер сомневался, что нам удастся отыскать что-нибудь действительно символическое. Я сказал, что купим что попадется и потом, встретив этого господина, решим, сможем ли мы извлечь пользу из его реакции. Если нам удастся вывести его из равновесия сегодня утром, то смертельнее будет эффект от завтрашней встречи с Ванжи.

Именно Мейер заметил стенд с куклами в витрине «Копей царя Соломона», поманил меня и указал на одну из них. Куклы всех национальностей. И японочка, чем-то напоминающая Ванжи. Около пятнадцати сантиметров в длину, прекрасно сделанная. Продавец вынул ее для нас из витрины. Черные волосы приклеены, кимоно зашито. Мы ее купили. А в хозяйственном магазине «У Келли» приобрели моток тонкого провода, кусок мягкого камня для скульпторов и нож для резьбы.

Потом устроились в приятном полутемном баре в «Карлтоне» на Ист-стрит. Когда бармен смешал каждому по великолепному плантаторскому пуншу и удалился, Мейер сказал:

— Я страшно нервничаю, Трэвис. Это слишком далеко от экономической теории. Я уверен, что совершу какую-нибудь ужасную ошибку.

Я понял, что он не может действовать в пустоте, на ощупь, таким людям нужно личное задание, свое место в игре. Я сказал:

— Макги и Мейер, оба из Лодердейла. Приехали отдельно друг от друга. Мейер поговорил с людьми из Совета развития Нассау о последовательности внесения изменений в общую налоговую систему или еще о какой-нибудь чертовщине, типа твоих обычных суточных и издержек. Макги приехал вместе с большой группой, собиравшейся на большой праздник в «Парадиз-Бич», и теперь, когда веселье подошло к концу, возвращается домой. Мы встретились на Бей-стрит. Мы просто случайные знакомые. Мы возвращаемся на одном и том же корабле, но ты мне порядком поднадоел. Я бы с большим удовольствием подцепил какую-нибудь симпатичную куколку. Может, ты мне еще потребуешься, чтобы подержать Анса Терри за пуговицу, пока я буду выводить из игры его милашку. Или можно это сделать по-другому. Легендарный шарм Мейера прекрасно подействует на куколку, пока я заманю Анса вниз, в твое убогое жилище, где стукну его по голове и привяжу к твоей койке. Во всяком случае, мы создадим центр передачи сообщений и вручим им то, что задумали, пусть им станет жутко при мысли о том, что в мире происходит что-то неладное, вторгающееся в действительность, какой-то обман, не поддающийся осмыслению. Они хладнокровны, Мейер. Бессердечны и способны на убийство. Но любой дикий зверь начинает нервничать, столкнувшись с чем-то загадочным. Просто устроим им карнавал с парочкой гоблинов, пусть поломают голову.

— Главное, что меня радует, Макги, — так это то, что у тебя нет причин преследовать некоего Мейера. Ладно, мне стало полегче. Вперед!

Мы стояли в тени пыльного навеса, наблюдая за тем, как «Монику Д.» с привычной небрежностью подтягивают к пристани. Она была разукрашена и обвешана таким количеством флажков и гирлянд, словно три бензоколонки в день открытия. Экипаж в белой форме и яркая, шумная толпа пассажиров на палубе Б, у правого борта, там, где спустят трап. Это был последний порт с романтическим названием, и я себе хорошо представляю, как главный организатор круиза уже сделал несколько сдержанных комментариев по поводу магазинов на Бей-стрит. Обычная процедура. Главные организаторы круизов не устают нахваливать товары в тех портах, где получают от магазинов гонорары за свое красноречие. Но им не светит получить гонорар с Бей-стрит, потому что она слишком шикарна, имеет слишком прочную репутацию, слишком известна во всем мире, чтобы имело смысл особо вопить, завлекая покупателей. Эта огромная машина перемалывает людей, принося фантастические прибыли.

Четыре часа на берегу в распоряжении этой махины. Пять больших такси уже ждали у пристани. Показатель того, что на пароходе есть желающие участвовать в экскурсии по острову.

Сбросили цепь, и пассажиры, по мере того как их проверяли беспокойные и надоедливые служащие, устремлялись вниз по сходням. Во главе неслось усиленное подразделение грузных и решительных женщин, из тех, кто во время распродажи врывается в складские помещения, если не запереть двери. Мощные телеса выпирали из колоссальных шорт.

— Пожалуйста, внимание! Пожалуйста, внимание! Сошедших на берег пассажиров, записавшихся на экскурсию, просим занять места в машинах слева от трапа. Спасибо.

Последний круиз этого корабля в сезоне, самый короткий, по минимальным расценкам. И все равно, как мне сообщили в агентстве, заполнено чуть больше половины мест. В разгар сезона, в первые три месяца года, когда эти маленькие пароходики для круизов, бороздящие Карибское море, заполнены до отказа, две трети пассажиров относятся к тому разряду, который один мой друг, проработавший сезон на таком кораблике, назвал «материнским». Объясняя, что это означает, он широко улыбался и говорил:

«Я всегда обещал матери, что когда-нибудь устрою ей круиз. И вот, сэр, когда дети завели свои семьи, а магазин уже был продан, я ей сказал: «Мама, собирай вещи, потому что мы отправляемся в круиз»

И они заполняют эти суденышки, едят острую, специфическую круизную пищу, загорают и страдают от морской болезни. Днем они берут уроки танцев в неаполитанском классе, участвуют в массовых играх, устроенных на палубе, бултыхаются в небольшом бассейне, играют в бридж, балуются и хихикают, одеваются к ужину и оценивают платья других женщин, попадают в неловкое положение, путая, где какой порт, берут отрывочные уроки языка, яростно аплодируют посредственным талантам корабельной самодеятельности, ездят на все экскурсии, пишут и отправляют кипы открыток, соревнуются за право получить приз на карнавале и каждый день загорают положенное количество часов на шезлонге, взятом напрокат.

В рекламных брошюрах, разумеется, были изображены красивые люди, грациозно танцующие при романтическом лунном свете и огоньках японских фонариков на палубе прекрасного нового корабля, и те же милые люди, улыбающиеся под теплым солнцем, так что золотое свечение вокруг голов эффектно смотрится на фоне яркой голубизны огромного корабельного бассейна.

Но в действительности все не так. Это маленькие, многократно перекрашенные суденышки с переутомленным экипажем, жестким расписанием и несогласованными объявлениями по громкоговорителю, из-за чего все стадо бросается то в одну, то в другую сторону.

И совсем не похоже на то, как они все себе представляли. Но ни на что увиденное раньше также не похоже. Может быть, в каком-то ином, печальном и грустном смысле, они и есть красивые люди, потому что это их исполнившаяся мечта, и они крепко за нее ухватились, переводя ее с языка реальности. И там внизу, в треске маленьких, неудобных кают, в отдающем нефтью ветерке от корабельных кондиционеров, в приглушенном ворчании двигателей и вибрирующем покачивании судна, пересекающего тропические воды, загорелая плоть снова соединится страстью, словно много лет тому назад, и утром за завтраком они интимно улыбнутся друг другу, связанные общей тайной.

Это был самый конец сезона, и кого только не было на борту. Стайки бездельничающих малышей. Отяжелевшие мужчины средних лет, с понимающим видом сопровождающие своих юных, пухленьких блондинок в магазины Бей-стрит. Компания розовощеких, словно только отмытых, школьников под присмотром нервно суетящейся пары, напоминающей мужской и женский вариант Вудро Вильсона. Группа первокурсников, уже без всякого сопровождения. Девочки, словно тропические пташки, с ярким оперением. Мальчики, просто одержимые сумасшедшей идеей к импровизированным розыгрышам. И еще тридцать — сорок пар «материнской» категории.

Отбыл караван экскурсионных лимузинов. Остальные рассеялись по Бей-стрит. Машина заработала вновь. Она была готова перемолоть всю толпу пассажиров четырех люксовых кораблей для круизов, в два раза больше маленькой «Моники Д.» каждый. В барах включили музыку. Женщины на толкучке загалдели, принялись торговаться и грубо комментировать ямайские панамы некоторых участников круиза. Полторы сотни человек были лишь крохотным кусочком для этой мясорубки. Но, при наличии нужного давления, классификации, распределения уровней, валов и шлюзов, из этой разношерстной компании можно было выкачать не менее восьми тысяч долларов, да и в любом случае что еще было делать в июньский понедельник.

Мистика этого действа состояла в том, что покупательница приобретет нечто такое, что ей вовсе и не нужно, или то, что она не может себе позволить, но обнаружит, что дома это стоит на тридцать долларов дороже.

Наши мишени в общей толпе отсутствовали, и я уже предложил подняться на борт, как она вдруг стала медленно спускаться по сходням. Несомненно, это была она. Театральная дива, изволившая появиться не раньше, чем всю эту чернь уберут с дороги.

Белые твидовые брюки невероятно плотно облегали стройную фигуру. Они едва доходили до колен, слегка поблескивали, с внутренней стороны ноги — небольшой разрез. Широкий пояс туго стягивал тонкую талию, над ним сантиметров пятнадцать голого и гибкого тела, а сверху укороченная блузочка с рукавом до локтя в красную и белую полоску, с таким количеством накрахмаленных оборочек, что она выглядела как витрина рождественских сладостей. На завитых и уложенных светлых волосах возвышалась изящная широкополая шляпка из белой соломки, с каймой из белых шариков, качающихся вдоль всего края. В руках она держала красную сумочку в форме корзиночки. На ногах босоножки на невысоком каблуке, с белыми ремешками и толстыми пробковыми подошвами. Очень широкая оправа темных очков разрисована в красную и белую клетку.

Она медленно спускалась с трапа на пристань, усиливая наклон толстыми подошвами босоножек, отчего бедра ее раскачивались еще сильнее, чем если бы она шла по земле. Все члены экипажа, кто мог подойти к перилам с правого борта, бросили работу и смотрели на нее. Подчеркнутые узкими штанами ляжки, слишком длинные и тяжеловатые, притягивали взгляды. Она слегка загорела, ровно настолько, чтобы разделить пояс и блузку контрастной полоской. Я уловил еле слышный вздох сожаления, когда она спустилась на бетонную пристань, Она двигалась так, словно совершенно не замечала, что за ней наблюдают, шла прямо вперед, не глядя по сторонам. Это был триумф торговли, идеальный образец, демонстрирующий технические возможности, такой же эффектный и впечатляющий, как работающие модели двигателей на автовыставке, представляющие продукцию фирмы. Она обернулась и посмотрела на палубу. Появился верзила в облегающих бедра джинсах, спускавшийся следом за ней. Он двигался быстро, большими шагами. Мускулы тяжело бугрились под синей трикотажной рубашкой. Бледные руки были преувеличенно мясисты, как у героев мультфильмов, а походка и манера держаться напоминала о беспокойстве, рожденном синдромом «Мистер Америка». Его невыразительное лицо казалось значительно старше тела, длинное, обветренное и желтоватое, с бесцветными бровями и ресницами. Было нечто необычное в его бледных волосах, я даже подумал о парике. Тонкая длинная сигара торчала в углу рта под прямым углом. Девушка продолжала идти вперед, но, когда он догнал ее, остановилась. Она откинула голову назад, чтобы смотреть на него снизу вверх из-под полей шляпы. Увидев их рядом, я понял, что он достаточно высок, одного роста со мной.

Она достала из сумочки листок бумаги. Они вместе его посмотрели. Потом он пожал плечами, стряхнул пепел с сигары, и они двинулись по направлению к Бей-стрит.

Я забрал свои вещи из отеля и первым прибыл на корабль. Когда я предъявил билет, меня должным образом поприветствовали.

— Несколько минут назад я тут заметил одну пару. Оба в белых штанах.

— Ах, мистер и миссис Терри. Да-да, конечно. Они и раньше с нами путешествовали. Вы их знаете?

— Да нет, имя как-то не так звучит. Наверно, я ошибся.

— У вас еще будет возможность рассмотреть их поближе. Вы почти соседи. Они тоже с левой стороны, каюта с выходом на лоджию, номер четырнадцать. Через несколько комнат после вашей, сэр.

На посту стюарда никого не было, горничная не показывалась. Я нашел шкафчик с ключами, открыл стеклянную дверку и снял с крючка ключ от шестого номера. Каюта была солнечной и приятной. Я отыскал четырнадцатый номер, а потом, как и было запланировано, отправился на лоджию. Белый потолок был достаточно высок, чтобы мне не приходилось сгибаться. Но было очень просто оставить свой скальп на одном из мягеньких круглых светильничков, свешивающихся вниз. Временами попадались расставленные то тут, то там диваны и кресла с голубой, желтой, пурпурной или розовой обивкой вокруг круглых черных столиков с приподнятыми хромированными краями. Пол был выдержан в темной гамме. Я выбрал себе кресло с желтой обивкой и велел официанту принести пиво. Время от времени мимо пробегал кто-нибудь из пассажиров, всегда энергично, сосредоточенно и нахмурившись, с фотоаппаратом на шее.

Появился Мейер и, тяжело вздохнув, уселся рядом.

— Я похоронен там внизу, в призрачном мигании крохотных лампочек. — Он указал на корму. — Я нашел, где оставить нашу посылку. Первый лестничный пролет вон от той двери, на полпути вниз, у поворота стоит ящик с пожарным рукавом. Крышка слегка задвинута в нишу. Так что, когда поднимаешься по лестнице, правый верхний угол находится как раз на уровне твоего лица.

— Очень хорошо.

— Мне пришло в голову, что можно использовать систему оповещения в своих интересах. Я слышал, они нумеруют пассажиров.

— Это тоже очень хорошо, в зависимости от ситуации. Я выбываю. У нее был список. Значит, это на случай, если они потеряются. Иди играй со своей куклой.

Около половины третьего я заметил ее, одну, как раз заходившую в «Нассау шоп» с пакетом, содержащим, судя по размеру, коробку из магазина одежды. Я вошел за ней. Она убрала темные очки в сумочку. Медленно побрела через весь магазин и остановилась у круглого стеллажа с рубашками фирмы «Дакс». Я стоял метрах в трех, когда к ней подошел продавец.

Она заговорила, и я понял, что у нее детский голосок, тоненький, милый, девичий голосок.

— Вот эту, в зеленых тонах, это чистый лен, да? Никаких других добавок, чтобы она не мялась?

— Чистый лен, мисс.

— То есть вы ее надеваете, и через час она выглядит так, словно вы в ней спали. Нет уж, спасибо.

— Может, красивую шерсть, мисс? Очень нежный серый цвет.

— Не думаю. Но все равно, спасибо.

Я покружил вокруг и столкнулся с ней у прилавка лицом к лицу, глаза в глаза, вместо того чтобы обойти, и почувствовал в ее глазах легкий щелчок: меня оценили и отвергли, словно там, внутри, была установлена старая камера, из тех, какие использовали в прошлом пляжные фотографы для вышедших из моды снимков.

Ее личико выглядывало из-под шляпы и копны волос. Брови выгибались вопросительными знаками, уже не задающими никаких вопросов. Ротик маленький, ненакрашенные губы сильно выпирали вперед, такие полные и пухлые, словно она собиралась свистнуть. Остренький носик и остренький подбородочек, плоские щеки. Но что объединяло остальные черты в единое целое, так это глаза, очень-очень большие, широко расставленные, поразительно яркие, сверкающие, зеленые. Эротическая невинность и невинный эротизм. Она прошла мимо, зная, что я обернусь поглазеть на нее, что замечу это высокомерие, ленивую медлительность, шикарную разницу между длинными белыми ляжками и мягкой, гибкой и задорной попкой. Она напоминала мне куклу Барби.

Я не знал, что предпринять и каким образом. Я не мог понять, насколько крепкие у нее нервы и насколько она умна. И в какой степени ею завладел Терри. Если, благодаря счастливой случайности, мне удастся выточить клин нужным образом и вбить его в нужное место и с нужной силой, то, может быть, кристалл раскроется. Но скорее моя попытка окончится плачевно, вызовет подозрение, заставит броситься туда, где ее ждет Терри, с немедленным описанием моей внешности. Но если бы удалось моментально убедить ее в том, что она тоже предназначена стать жертвой казни… Если бы я только знал, как много ей известно о том, что случилось с Тами. Тогда я нашел бы такой способ, чтобы он сработал наверняка.

Она перешла к прилавку, где под стеклом были выставлены элегантно поблескивающие швейцарские часы. Помогавший ей продавец отошел достать что-то из шкафчика. Я быстро подошел, встал сзади и тихо сказал:

— Если вы Дел Витни, то мне нужно с вами поговорить. Передать кое-что от Тами.

— Должно быть, вы меня с кем-то перепутали. Извините.

— Перед тем как ее убили, Тами просила передать вам одно сообщение и рассказала о том, как вас найти.

Уголком глаза я заметил, как она обернулась и уставилась на меня из-под широких полей шляпы. Я медленно повернул голову, взглянул на нее и увидел, что она просто окаменела, глаза стали еще шире от шока.

— Уб-б-били! — прошептала она.

У меня было такое чувство, какое бывает в покере, когда долго колеблешься, как сыграть, и внезапно ситуация меняется так, что ты вдруг знаешь наверняка, какую повести игру.

— Вы хотели вот это, мисс? — спросил продавец.

— Что? Нет. Нет, спасибо. — Она отошла от прилавка, остановилась в десяти шагах и снова уставилась на меня. Я почувствовал, что она начинает подозревать, что ее сейчас обведут вокруг пальца, и поэтому грубо ответила:

— Не думаю, что будет здорово, если Терри увидит нас вместе.

Я вытащил бумажник, нащупал отделение за фотографиями и вытащил сложенную газетную вырезку об установлении личности по отпечаткам пальцев.

— Если вам не пришлось узнать ее под таким именем, Дел, то это не имеет большого значения.

Она развернула лист. Внезапно у нее против ее воли задрожали руки. Коробка с одеждой выпала из рук на ковер.

— Ох, Боже! О Боже мой! Господи Иисусе! — В голосе появился свистящий отзвук.

Я поднял ее пакет.

— Соберитесь! Если вы хотите остаться в живых, то успокойтесь, черт побери. Где Терри?

— Ж-ж-ждет меня в этом, в «Черной бороде».

— Вам лучше выпить.

Я отвел ее в «Карлтон». — После перенесенного шока она шла странно прямо, на негнущихся ногах, словно на ходулях. Я усадил ее в темный задний угол террасы бара, в этот час абсолютно пустой. Принес двойное виски со льдом. Она выпила залпом, а потом заплакала, нащупывая в красной сумочке тонкий носовой платочек. Наконец она вытерла глаза, высморкалась и выпрямилась, слегка дрожа.

— Я просто не понимаю. Кто вы? Что происходит?

— Они пытались убить ее. Промахнулись. Она пришла ко мне. Я всего-навсего старый друг, которому она могла доверять. Я живу в Лодердейле. Она не могла пойти на такой риск, как связаться с вами и Ди-Ди, поэтому заставила меня пообещать, что я попробую это сделать. Ди-Ди исчезла. Если хотите услышать мою догадку на этот счет, то ее стукнули по голове и где-нибудь закопали.

— Боже мой! Что вы хотите со мной сделать?

— Тише. Я пытаюсь передать вам послание Тами. Она пыталась во всем этом разобраться. Вы видите, в самую суть она не проникла. Попыталась пробраться к себе домой, чтобы забрать спрятанные там деньги, и, видимо, наткнулась на Гриффа, кто бы он ни был. Она очень боялась на него наткнуться и просила передать, чтобы вы бежали. Они внезапно обнаружили, что закон слишком близко подбирается, и решили свернуть операцию. И поскольку через вас могут выйти на остальных, да к тому же все и так на убийстве повязаны, они приняли стратегическое решение убрать вас троих. И похоже, вы одна остались, Дел.

— Но они не сделают этого!

— Прочитайте еще раз вырезку. Детка, они так сильно ударили ее этой машиной, когда убивали, что она расплющилась о стену на уровне второго этажа каменного дома. — Заметив, что ей дурно, я продолжил начатое, взял ее за руку и произнес: — У нее половина лица смазана начисто, до самого носа. А ниже талии она просто мешок рубленого мяса.

Она поперхнулась, проглотила и сказала:

— Но я все узнаю об этом, когда…

— Когда вернетесь? Кто даст вам возможность прочитать газеты за последнюю неделю? Они вас уберут еще до того, как вы распакуете чемоданы.

— Я должна сказать Ансу! Нам пора удирать отсюда!

Я смотрел вниз, на ее тонкую талию, — до тех пор, пока боль не исказила ее губы.

— Поумнейте-ка быстрее, а то я не смогу помочь вам, деточка. В прошлый понедельник, вечером, как раз накануне вашего отплытия, добрый старина Анс привязал к коленкам Тами бетонный блок и сбросил с автомобильного моста ниже Маратона. Она была в полном сознании. О чем они не знали, так это о рыбаках под мостом. Те ее вовремя вытащили. Она приехала ко мне в Лодердейл. И вот я здесь по-дурацки рискую вляпаться в это вонючее дело, а вы не хотите пошевелить мозгами. Они считали, что она умрет. И беседовали прямо при ней. Анс с Гриффом заключили между собой эдакий сентиментальный договор. Анс топит Тами, а за это Грифф отдает вас в его распоряжение. Тами сказала: «Пожалуйста, предупреди Дел, чтобы Анс ничего не узнал». Я не мог ей отказать. Она была просто потрясена. Оказаться на восьмиметровой глубине, в черной воде, с бетонным блоком, прикрученным к ногам проводом. И вот я полетел сюда и заказал обратный билет на «Монику Д.». Я не знал, удастся ли узнать вас на берегу по описанию Тами. Может, вы и после моего предупреждения не воспользуетесь последней возможностью. Но я должен был попытаться. Дурите дальше, и вскоре вам крышка, потому что, солнышко, вы участвовали в деле, откуда на пенсию выходят лишь таким образом.

Это ее пробрало. Она смотрела широко раскрытыми глазами прямо перед собой, толстенькие губки приоткрылись, обнажив блестящие крохотные зубки.

— Он так странно себя вел, — прошептала она. — Все время наскакивал. В любой момент готов вспылить. И ни в одном другом круизе столько не пил. И такой был злой по отношению ко мне. Отвратительный, гнусный. Такую трепку мне устроил! А с чего все началось? Я просто спросила его, когда все закончится. Сначала это должно было быть три-четыре раза. Потом поднялось по десяти. А это уже в четырнадцатый раз, и я ему сказала, что, как бы все гладко ни проходило, если продолжать этим заниматься, то удачу разгонишь. Я сказала ему, что устала от постоянного напряжения и насколько все было лучше, когда мы просто были вдвоем в маленькой квартирке в Корал-Гейблз и я на побережье работала. Но у него не было никаких оснований задавать мне такую трепку. У него гораздо больше причин совсем для другого. Я с ним уже семь лет. Это, конечно, большие деньги, но… иногда, когда бессонница мучает, никак не могу отделаться от мысли об этих бедных ребятах. Я просто не могу поверить, что Анс… разрешит им это сделать со мной.

— Нет, конечно нет. Он очень сентиментальный парень. Он хочет оставить вас в живых, чтобы фараоны смогли вас взять, и определить личности уймы людей, и сначала отдать вас под суд за умышленное убийство, а потом позволить заключить с ними сделку и помочь прижать всех остальных. Пораскинь мозгами, детка. Они знали, что Ди-Ди заключит эту сделку. Ванжи заключит сделку. Так почему же они должны верить в то, что третья будет держать рот на замке?

Она сгибала и разгибала пальцы на ноге.

— Во вторник утром он домой долго не приходил, часов до трех. Потом пить уселся и в постель идти не хотел. Знаете… мне кажется, он действительно переживал, что пришлось это сделать с Тами. Наверно, ему это тяжело далось.

— А Грифф так просто горькими слезами зарыдает, когда ему придется засунуть вас в какое-нибудь болото.

Она задрожала.

— Пожалуйста, перестаньте, а? Мне надо подумать. Бог ты мой, я понятия не имею, что мне делать. Сами понимаете, как много мне Анс бабок оставляет. У меня и сотни долларов не наберется. У меня их в жизни-то своих никогда и не было. Я же с шестнадцати лет с Ансом. С тех пор, как была третьей на конкурсе «Мисс Океанское побережье», а он — третьим на конкурсе «Мистер Атлет». Ему тогда двадцать семь было. Мы стали одной командой выступать, чтобы вроде как помогать друг другу. Миллиарды миль на этом старом драндулете отмахали, в основном на титулах своих зарабатывая, целый год. А потом он так тяжело заболел там, в Чикаго, в то время как я официанткой работала, ну и рассказала о своих несчастьях одной подруге, и как он попал в палату для бедных, и какие лекарства дорогие, и как у меня ноги болят от этих чертовых кафельных полов. Ну, моя подруга официантка и взяла меня на то парное свидание, и потом мне парень пятьдесят зеленых сунул под столом в сумочку.

Она медленно покачала головой, нахмурилась.

— Когда он узнал о свиданиях, для него это просто пытка была. Он плакал и плакал. Потом ему стало лучше, и мы попытались нормально выкарабкаться. Он бензин накачивал, но у него аллергия, и так руки опухали, что он работать не мог. И я опять к этому вернулась, и его это уже не так огорчало, а потом и вовсе не волновало.

Потом снова нахмурилась и сказала:

— Он слабый. И всего боится. Он мог это с Тами сделать, если испугался. И его гложет внутри, что меня тоже убить надо. Потому-то он такой злой и так на меня бросается и все такое… — Тоненький детский голосок совсем затих.

Она сидела, опустив голову, в тишине пустой террасы, поля шляпы закрывали лицо. Ее рука, неподвижно застывшая у пепельницы, была маленькой, пухленькой, с короткими пальцами и толстой ладошкой, ногти обкусаны почти до подушечек, так что кончики пальцев казались деформированными. Она носила дешевое обручальное колечко с крохотными бриллиантиками и золотые часики в форме сердечка на черном плетеном ремешке. Они съехали со своего обычного места, и на легком загаре кожи заметно выделялось белое сердечко.

Женское запястье и маленькие аккуратные локотки всегда казались мне нежными и трогательными, а чувственная артикуляция, не изменившаяся с тех пор, как ей было десять — двенадцать лет, была единственным, что не затронуло в ней взросление.

Матовый свет отбрасывал золотисто-оранжевый блик на панель стены у нас над головой. Она повернула голову, посмотрела на меня из-под полей белой соломенной шляпы, оставлявшей глаза в тени.

— Он знает, что я не хотела в это впутываться. Но он, понимаете, он слишком много этого наслушался. А они сказали ему, что теперь мы столько знаем, что рискнем здоровьем, если не войдем в дело. Боюсь, им-то мы сейчас и рискуем. Все рискуем. Готова поспорить, он тоже знает, что его ждет. Может, оттого и пьет столько. Он всегда слишком гордился своим телом, чтобы столько пить. Сколько Анс и Франки Лойал протянут, если они решили прикрыть лавочку?

— Франки она не упоминала.

— Он с Ди-Ди работает. Работал с Ди-Ди. Он скорее Анса напоминает, того же типа. Издерганный, нервничает, как все пройдет. Грифф — тот другой. Он ближе к Маку или Ногсу. Грифф скорее помогает дело закрутить, и мне кажется, он от всех трех команд процент получает. Что в Гриффе есть, так это то, что он ни о чем не переживает. Для него человек — словно жучок какой-то, и если под ноги попадется — только хруст раздается. По крайней мере, если я ему попадусь, он все сделает безболезненно, как только сможет. Я это знаю. Я ему всегда нравилась. Он намекал пару раз, что не худо бы нам перетасовать команды.

— А что это за имя такое — Ногс?

— Я не знаю, как его на самом деле зовут. Давным-давно была какая-то шутка насчет гоголя-моголя под Рождество, оттуда и пошло — «Ногс». А полностью — Ногс Берга. Я слышала, Мак говорил, что у Ногса в куче дел доля есть, и в легальных всяких там крокодильих питомниках. И нашу операцию Мак для него проворачивает и получает от него сведения о том, сколько денег на счету у тех мужиков, которых мы ловим, и указания, на какой корабль билеты брать, и еще он устраивает так, что из дальних мест от этих мужиков открытки приходят, чтобы не получилось так, будто в одном месте слишком много народу пропадает, а то больно жарко станет. Что я буду делать? Как вы думаете, что мне делать?

— Вы можете держаться так, чтобы Анс ничего не заподозрил?

Она бросила на меня быстрый взгляд, некрасиво передернув толстыми губками.

— Дружок, у меня всегда была уйма вещей, о которых он не должен был ничего заподозрить.

— Но если это произойдет и он все из вас вытянет, то и я могу в ящик сыграть, Дел.

Она пожала плечами:

— Я ему скажу, что зашла в одно местечко, где по радио новости Майами передавали, и услышала про Тами и Ди-Ди, и все вычислила по тому, как он себя вел. Во всяком случае, если вам так этого не хочется, зачем плыть на этом корабле? Вы меня нашли. Сделали мне большое одолжение. А я даже имени вашего не знаю. Летите обратно самолетом.

— Мое имя Трэвис Макги, и я плыву в каюте номер шесть по прогулочной палубе. Я могу подать вам идею насчет того, что делать дальше. Он выпьет столько, сколько ему это нужно, чтобы отрубиться?

— Он всю поездку только это и делает, а пока мы тут беседуем, уже наверняка приступил к делу.

— Оставьте ему записку. Скажите, что слышали новости из Майами и все вычислили. И тогда решили утопиться. Это послужит вам прикрытием на тот случай, если Грифф получил указание встретить корабль и убрать вас прямо оттуда.

— И что потом?

— Потом я хорошенько уплачу стюарду, а он уж найдет способ устроить так, чтобы вам не пришлось сходить с корабля вместе со всеми. Придумаем какую-нибудь причину, которая его устроит. Что-нибудь типа мужа, поджидающего вас с пистолетом у выхода из-под таможенного навеса. Анс Терри никому вашу записку не покажет. При подсчете сходящих пассажиров двоих не хватит. Вас и меня. Но наш стюард может использовать дольку от своей доли так, чтобы никто не поднимал шума. Анс пронесет через таможню ваш багаж, а у меня есть на борту знакомый, который захватит мои вещи. После того как вся суета уляжется и все уберутся, мы сойдем.

Она сняла шляпу и положила рядом, пригладила волосы, посмотрела, прищурившись, на свой бокал и побарабанила пальцами по черной столешнице.

— Конечно. Он им покажет записку. Я с корабля не сойду. И они поверят, что я спрыгнула в море. Это даст мне возможность скрыться.

— Я дам вам денег для начала. Пару кусков.

Все еще прищурившись, она сказала:

— Почему?

— В качестве одолжения Ванжи. Я обещал ей это сделать. И предпочитаю доводить дело до конца.

— Она никогда ничего не говорила ни о каком Макги из Лодердейла.

Я достал из бумажника подписанную фотографию. Она ее рассмотрела.

— Ух ты, даже так? А откуда она вас знает?

— Давние знакомые.

Она вернула фотографию.

— А чем вы на хлеб зарабатываете?

— Я бы назвал себя коммерческим партнером. Но временами клиент возражает против того, чтобы его семья и друзья узнали, насколько он туп, и тогда они называют это вымогательством или жульничеством.

— Забавная у вас манера излагать такие вещи. Из вас бы, наверно, классный конферансье получился, вы больше на гонщика похожи, или на тех, кто дороги строит или мяч гоняет, или что-нибудь подобное. А у вас есть какие-то причины оставаться в Лодердейле?

— А что?

— Может, вы могли бы меня как-нибудь использовать в качестве наживки. Одному Богу известно, какой у меня опыт, я целую пьесу для этих мужиков разыгрываю.

— Четырнадцать пьес.

Она приподняла плечи:

— Такого рода конец меня никогда не привлекал, больше не хочу.

— Давайте так скажем, Дел. Я в грязные дела не впутываюсь. Если вы грубо работаете, то рискуете упасть слишком больно, когда запахнет жареным. И любая моя операция подразумевает сотрудничество. Конечно, я мог бы вас использовать. Мы могли бы неплохо прошвырнуться вместе. Хороший сезон для того, чтобы отправиться поработать на побережье Джерси. Но что, если эти люди тут обнаружат, что вам удалось сбежать? Кто-нибудь отправится следом. Вдруг я буду переходить улицу вместе с вами, когда они вас переедут? Зачем мне так рисковать? И полиция, кстати, не поверит, что вы за борт бросились. Если они весь клубок размотают, вы одной из первых в списке окажетесь, а меня в глубокую яму кинут за сокрытие убийцы.

— Я никого не убивала! Я не могла!

— Вы всего-навсего заманивали их в такую ситуацию, в которой это мог сделать Анс. Четырнадцать раз. Вас на электрический стул не посадят. Такую милую молодую женщину. Почти никогда не сажают. Но вам там сроки просуммируют. А когда вы в конце концов из тюрьмы выйдете, то лишь в ящике через задние ворота. А я могу получить пять или десять лет за укрывание преступника. Детка, я свободен как птица, потому что никогда не рискую по-черному.

Она повернулась ко мне лицом к лицу, обхватила мое запястье своими коротенькими пальчиками и принялась обрабатывать этими своими зелеными глазищами. Это был вовсе не неподвижный взгляд. Она водила им туда-сюда, вверх и вниз и наискосок, каждый раз останавливаясь на глазах. Чистый серебряный голосок зазвучал чуть приглушенно:

— Я ловила мужиков с тех пор, как мне шестнадцать исполнилось. Милый, я так устроена, что просто должна принадлежать кому-нибудь. Анс был слабым, именно потому ничего великого и не получилось. Макги, ты так быстро на меня все обрушил. И я знаю, мы хорошо друг на друга реагируем. Это то чувство, которое ни с чем не спутаешь. Так что у меня нет иного выбора, кроме тебя, милый. Я должна доверять тебе. Я должна предоставить тебе командовать и вытащить меня из этой дряни. Вот так между нами все складывается и, может, еще лучше сложится, чем мы предполагали. Когда у кого-то есть, я могу все время на уровне держаться. Я тебе буду помогать во всем, что ты захочешь, а мне только еда нужна, одежда и крыша над головой. И я Христом-Богом клянусь, что если меня кто найдет, я их сумею убедить, что ты и знать ничего не знал. Я могу хорошо помогать. Я могу кем угодно быть, хоть студенткой, хоть домохозяйкой, хоть моделью, или там юной вдовой, или еще кем. А когда ты скажешь: уходи — я уйду. Ни слез, ни истерик. Ну, давай попробуем, а?

Но я не мог выбросить из головы этих мужчин, четырнадцать человек, выбитых, как бильярдные шары, из своего бизнеса этими прекрасными глазами и милым голоском, мужчин, присасывающихся к этим толстым губкам, зажатых в длинных и теплых тисках ляжек, мужчин, благословлявших удачу, которая в их годы послала им пылкость и преданность такой видной девушки, отправлявшихся с ней в круиз и не переживших своей первой ночи на борту, уступая место стареющему «Мистеру Атлету».

— Может быть, — сказал я. — Я подумаю. Может, у меня появятся кое-какие мысли о том, как обеспечить себе определенную страховку. Уже начало пятого. Когда ты от него отделаешься?

На мгновение она позабыла о моем вопросе. Покачала головой.

— Как подумаешь об этом, просто мистика какая-то. Боже мой, чтобы он отдал меня в лапы Гриффу точно так, как я ему этих клиентов отдавала! Все, что ты говоришь, сходится. Нам, девицам, следовало сообразить. Только дело жареным запахнет, так нас первыми и уберут. Знаешь, а я буду скучать по этим девчонкам. Нам так весело бывало.

— Так во сколько?

— Ох, судя по его обычным достижениям в этой поездке, я думаю, он отрубится еще до одиннадцати. Может, даже до десяти.

— Шестая каюта, — сказал я. Потом постучал костяшками по столу. Два быстрых удара, пауза, и опять два быстрых. — Постучишь вот так.

Чисто теоретически интересно то, что по дороге от столика к входной двери она ухитрилась трижды настойчиво потереться о меня туго обтянутым тканью бедром, хотя ее вовсе не качало и не было никаких проблем с тем, чтобы удержать равновесие. С обычной своей практичностью она сменила хозяина.

И теперь дело лишь за тем, чтобы окончательно закрепить, зацементировать новые отношения единственным известным ей способом.