Ехал стар по чисту́ полю,
По тому раздолью широкому.
Голова бела, борода седа,
По белы́м грудя́м расстилается,
Как скате́н жемчуг рассыпается.
Да под старым конь наюбел-бело́й,
Да ведь хвост и грива научёр-черна.
Приезжает ко двору ко широкому,
Теремо́м назвать — очень мал будёт,
Городо́м назвать — так велик будёт.
Как выходит девушка-чернавушка,
Она берет коня за шелко́в пово́д,
Она ведет коня да ко красну́ крыльцу,
Насыпат пшена да белоярова,
Как снимат стара́ со добра коня,
Она ведет стара да на красно́ крыльцо,
На красно крыльцо да по новы́м сеням,
По новым сеням в но́ву горницу,
Скидыват его да распоясыват,
Да сама говорит таковы слова:
«Пожилой уда́лой добрый молодец!
Ты уж едешь дорожкой очень дальнею,
Тебе пить ли, исть нынче хочется,
Опочинуться со мной ли хочется?»
Говорит тут стар таково слово́:
«Хошь я еду дорогой очень дальнею,
Мне ни пить, ни есть мне не хочется,
Опочинуться с тобой хочется».
Она старому кровать да уж указыват,
А сама от кровати дале пятится.
Говорит-то стар да таково слово:
«Хороша кровать изукрашена,
Должно быть кроваточке подложной быть».
Она старому кровать уж указыват,
А сама от кровати далечо́ стоит.
Как могучи плечи расходилися,
Ретиво́ сердцо разъярилося,
Он хватал-то он за белы́ руки́,
Он бросал он на кровать ле тесовую —
Полетела кровать да тесовая
Да во те во погрёба глубокие.
Как спущался стар да во глубок погрёб —
Там находится двадцать девять молодцев,
А тридцатый был сам стары́й казак,
Сам старый казак да Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович.
Он ведь начал плетью их наказывать,
Наказывать да наговаривать:
«Я уж езжу по полю ровно тридцать лет,
Не сдаваюсь на речи я на бабьи же,
Не утекаюсь на гузна их на мягкие».
Вот они тут из погреба вышли,
Красное золото телегами катили,
А добрых ко́ней табунами гнали,
Мо́лодых молодок толпи́цами,
Красных девушек стаи́цами,
А старых старушек короби́цами.
Середи было царства Московского,
И середи государства Российского,
И середи Москвы, в Кремле-городе
Що удеялось-учинилося?
Тут пролегала дорога широкая,
Ширина той дороги широкое —
Три косые сажени печатные,
Глубина той дороги глубокое —
Доброму коню до черёва кониного,
Доброму молодцу до стремени булатного.
Тут ехал-проехал стар матёр человек:
Голова бела, да борода седа.
Тут навстрету старому станишники,
Тут не много, не мало — восемьсот человек,
Как хотят они старого ограбити,
Полишити свету белого,
Укоро́тать века долгого.
Тут спроговорил стар матер человек:
«Уж вы ой еси, млады станишнички!
Уж вам бить старого не по що,
И взять у старого нечего —
Золотой казны не случилося.
Тут есть под старым доброй конь —
Он уносит у ветра, у вехоря,
Утягиват у пули свинцовое,
Он ускакиват у ядра каленого.
Только есть на старом кунья шуба, —
На кармане у старого пятьдесят рублей,
Тут старому на чару винную,
Що на винну чару опохмельную.
Що у той шубы три пуговки:
Еще перва пуговка пятьсот рублей,
И вторая пуговка о тысячу,
И третьей пуговки цены здесь нет,
И только есть она да у царя в Москвы,
У царя в Москвы да в золотой казны».
Уж тут млады станишнички обзарились
И приступают к старому накрепко,
Хотят старого ограбити
И полишити свету белого,
Укоротать веку долгого.
И с плеч снимал он тугой лук,
Он намётывал стрелу каленую,
Он ударил да в сы́рой дуб —
Уж тут рассыпался сырой дуб
На мелко череньё ножовоё.
Уж тут млады станишнички ужахнулись:
«Уж нам бить, ребята, старого не по що
И взять у старого нечего».
Ездит-то стар по чисту полю,
А сам себе старой дивуется:
«Ах ты старость, ты старость ты старая,
А старая старость глубокая,
А глубокая старость — триста́ годов,
А триста годов да пятьдесят годов!
Застала ты старого в чистом поли,
В чистом поли застала черным вороном,
А села ты на мою буйну голову.
А молодость моя, молодость молодецкая!
Улетела ты, молодость, во чисто поле,
А во чисто поле да ясным соколом».
Приехал как старой ко камешку,
А ко белому каменю ко Латырю.