Тяжелый тягач вытянул на буксире большой темно-зеленый вертолет из ангара на взлетную площадку, расположенную с западной стороны горы Белая Обитель. Борт номер один этой модели позади кабины имел лишь опознавательный номер АА3. По периметру площадки горели небольшие синие лампочки. Северо-западный ветер доносил едкий запах приближающегося ядовитого дождя. Облачность сгущалась, гася последние лучи солнца, и скоро дневной свет превратился в тусклые сероватые сумерки.

Пассажиры уже сидели на своих местах. Вместе с президентом Билем и Вэнсом Деррименом здесь были Фогги Уинслетт, Этан, Дейв, Оливия, а в задней части еще и двое морских пехотинцев в форме и касках, вооруженных пистолетами-пулеметами системы Кольта, осколочными гранатами и автоматическими пистолетами. Сиденья были обиты бежевой тканью, у левой стенки стояли два дивана с обивкой такого же цвета и материала. Окна были задернуты синими занавесками. Вдоль потолка горели желтые полосы освещения, имелся еще и небольшой столик с лампой. Абажур, на что обратил внимание Этан, был все еще покрыт чехлом для защиты от пыли. Кресло президента Биля украшала президентская печать.

Скоро послышался низкий рокот трех включенных для разогрева газотурбинных двигателей. Шум моторов нарастал. Никто из пассажиров не говорил ни слова; путешествие сулило непростые испытания для нервов каждого, и охоты разговаривать не чувствовал никто. Морские пехотинцы вызвались на это задание добровольцами; пилоты, Гаррет и Нильсен, некогда управляли тяжелыми транспортными вертолетами, базировавшимися на авианесущих крейсерах у берегов Ирака. Хотя оба давненько не держали в руках штурвала, но работу свою знали прекрасно, являлись профессионалами высшего класса и перед вылетом с удовольствием поупражнялись на тренажерах.

Дейв отдернул занавеску и выглянул в окошко. Там угрожающе низко нависало мрачное небо, но световых вспышек бьющихся боевых кораблей противника видно не было. То ли сражение прекратилось, закончившись поражением одной из воюющих сторон, то ли переместилось совсем далеко, на многие мили от Белой Обители.

Все пристегнули ремни. По внутренней связи раздался голос Гаррета:

– Леди и джентльмены, взлетаем через три минуты. Приветствуем вас на борту нашего вертолета, служить вам – для нас большая честь.

Надо отдать ему должное, голос его звучал уверенно и спокойно, – похоже, его совершенно не страшила перспектива управлять вертолетом номер один с президентом на борту, направляя его прямо в пасть к злобному врагу.

Несущие винты вертолета пришли в движение. Благодаря конструкции винтокрылой машины их шум приглушался до вполне терпимого урчания, чтобы президент во время полета мог работать.

Все сидели молча, но Этан всегда мог, внимательно глядя на человека, «слышать» его мысли, звучащие для него словно голос в темной комнате. Прощупывая сидящих вместе с ним людей, он был почти ошеломлен. Каких только чувств не испытывали летящие с ним в этом вертолете! И тогда он сделал лучшее, что можно было в его положении: откинул голову назад и закрыл глаза, оставив каждого наедине со своими мыслями и чувствами, а сам воспользовался возможностью немного отдохнуть.

Вертолет плавно поднялся в воздух и взмыл над горой Белая Обитель. Набрав высоту как можно ближе к облакам, он развернулся на юго-восток и со скоростью сто семьдесят миль в час помчался к своей цели.

Перед полетом Этан, Дейв и Оливия сходили в лазарет навестить Ханну и Никки. Ханна сильно исхудала, лицо ее осунулось, под действием лекарств реакции ее были заторможены. Сейчас ей можно было бы дать лет девяносто, она смотрела на всех растерянным взглядом, словно ребенок, потерявший родителей. Говорила неразборчиво, но, когда Оливия рассказывала Ханне, лежащей в постели, куда они собираются лететь, та смотрела на нее вполне осмысленно и слушала внимательно.

– А вы вернетесь? – спросила она шепотом, словно боялась, что громкий голос может воскресить монстра из мертвых.

Оливия протянула ей руку, и Ханна горячо схватила ее.

– Оливия, скажи, что вы вернетесь. Ведь мы тут без вас пропадем.

– Обязательно вернемся, – пообещала Оливия.

Она бы и сама была не прочь принять пару таблеток валиума и отдохнуть, но понимала, что должна, как однажды Дейв посоветовал Джефферсону, «держать хвост пистолетом». Не важно, что их ждет впереди, но ей нужно быть там со всеми и все видеть своими глазами. Винсент бы ее одобрил, думала она.

– И Пантер-Ридж без вас долго не продержится, – продолжала Ханна.

Она вдруг вздрогнула, будто ее пронзила какая-то мысль, и пальцы ее крепко сжали руку Оливии.

– А где же Джей-Ди? Мне нужно его увидеть.

– Он где-то здесь, – ответила Оливия. – Недалеко.

– Ты у нас главная, – сказала Ханна. – Ты всегда была главная. Вы обязательно должны вернуться. Ты и Дейв, вы оба. А это там кто, Этан? У меня совсем испортилось зрение.

– Да, это я, – сказал Этан.

– Я видела тебя… когда ты вбежал на ту стоянку. Возле школы. И видела, что случилось с легковушками и грузовиками.

Она снова попыталась сосредоточить взгляд на Оливии.

– Они вдруг все стали живые, – продолжала она, словно делясь с ней какой-то сокровенной и ужасной тайной. – Дейв приказал никому об этом не говорить, и я его послушалась. Этан!

– Что?

– Ты уж защити там их. Они должны обязательно вернуться в Пантер-Ридж. Все вы должны.

– Он сделает все, что может, я это знаю, – сказала Оливия. – А ты отдыхай, постарайся выспаться как следует. Принести вам чего-нибудь перед отправлением?

– Времени, – слабым голосом ответила старушка. – Побольше времени.

Она уже ускользала от них куда-то, и Оливия очень надеялась, что Ханна засыпает и сны принесут ей чувство безопасности. Они оставались возле ее постели до тех пор, пока Ханна не отпустила руку Оливии, лекарства вновь погрузили ее в забытье, и она хотя бы на время покинула этот истерзанный войной мир.

– Мне нужно повидать Никки, – сказал Этан. – Вернусь через несколько минут.

Он нашел Никки в соседней палате с бледно-зелеными стенами, на которых висели литографии с изображениями цветов; она сидела в кровати, подложив под спину подушки, рядом стоял столик с лампой. На столике – пластиковая чашка с апельсиновым соком и синяя тарелочка с недоеденным сэндвичем с арахисовым маслом и вареньем. Когда Этан заглянул в палату, она листала старый номер какого-то журнала.

– Привет, – сказал он, стараясь как можно точнее подражать интонациям пятнадцатилетнего парня. – Можно войти?

На него внимательно смотрел ее единственный темно-карий глаз. Звезда на глазной повязке сверкала, отражая верхнее освещение, которое питалось энергией, выработанной древней, в миллионы раз старше ее, технологией. Никки недавно приняла душ, и на лицо ее вернулся румянец, светлые волосы теперь были чистые и тщательно причесаны. Добрый знак, подумал миротворец, она ест и пьет, и читает, хотя чтение о том, что было когда-то, но чего теперь нет, да разглядывание красивых картинок вряд ли способствуют оздоровлению душевного состояния организма, пораженного глубоким унынием.

Он понимал, что Никки очень скучает по Этану. Она отправилась с ним в этот поход, потому что верила ему, а он покинул ее, даже не попрощавшись. Вины мальчика в том не было, так надо было ради него самого, так было задумано с самого начала, с того момента, как миротворец прибыл сюда. Да, жестоко, да, несправедливо по отношению к ней, но, действуя во благо многих людей, миротворец был способен понять чувства каждого из них.

Он существовал уже очень давно, гораздо дольше, чем Никки Стэнвик могла представить. Понять до конца, что он такое, ей было не по силам. Но и он за все долгое время своего существования ни разу не попадал в подобную ситуацию и вот теперь стоял и не знал, что сказать.

Этан знал, о чем она сейчас думает: пригласить его войти или нет, и хотел уже сделать шаг назад, повернуться и уйти, чтобы навсегда избавить ее от себя, но…

– Да, конечно, – ответила Никки тихо, еще неуверенно, но видно было, что она и сама хочет дать ему возможность объясниться.

Он вошел в палату.

– А здесь у тебя неплохо, – сказал Этан.

– Нормально.

– У тебя есть все, что требуется?

– В общем, да.

– Непривычно только, когда без окон. Жутковато.

– Жутковато, – повторила она с усмешкой. – Странно слышать такое от тебя.

– Да… – Он нерешительно помолчал, но потом закончил: – Да, я тебя понимаю.

– Только не пытайся говорить, как он, – сказала она. – Ты же не он. Так что не стоит прикидываться.

– Да? Пожалуй… Хорошо, не буду, – кивнул он. – Ты права, я ни за что не смог бы стать им.

– Ты ведь пришел ко мне не просто так?

– Да. Через пару часов Дейв, Оливия и я улетаем. С президентом Билем, на его вертолете, в квадрат пятьдесят один. Там есть один объект… называется S-4. Где исследуют всякие штуки с других планет. – Он старался объяснить все как можно проще. – Которые сняли с потерпевших крушение летающих тарелок. Я думаю… точнее, надеюсь… найти там что-нибудь такое, что пригодится для нашей цели.

– Типа… лучевого пистолета, что ли?

– Не уверен, что лучевым пистолетом можно прекратить войну, но я возьму все, что можно.

– Гм… – хмыкнула она и продолжила не сразу, но Этан услышал ее слова, как они складывались у нее в голове. – Вообще-то… вроде идея клевая.

Этан не знал, на чем остановить взгляд своих серебристых глаз. Он понимал, что они пугают ее. Один глаз – еще куда ни шло, даже «клево», как говорит она, но когда оба… это уже слишком.

– А что означают эти буквы у тебя на груди? – спросила она. – И почему они появились? И как получается, что, когда тронешь тебя пальцем, кожа в этом месте серебрится?

Это все высшая сила, подумал Этан. Она постоянно напоминает ему, что он ей служит, и, хотя сейчас он находится в чуждой ему оболочке из плоти и крови, ему ни на секунду нельзя забывать, что он не такой, как они.

– Генерал Уинслетт носит на груди разноцветные планки; там обозначены сражения, в которых он участвовал, или медали, которыми его наградили, – сказал миротворец. – Что-то вроде этого и у меня. Каждая литера имеет свой смысл, а сложенные вместе, они обозначают мое назначение: на вашем языке это «страж».

– Я и раньше видела подобные руны. Разве они не земные?

– О, они очень древние. Не знаю, каким образом они попали на вашу Землю; возможно, оказались на потерпевшем крушение инопланетном корабле, а может, их вам подарили. Я уверен, что это касается и других символов, которые теперь считаются либо очень древними, либо принадлежащими каким-то неизвестным языкам. Прости… я понимаю: все, что я говорю, может показаться… – он помолчал, подыскивая слово, и наконец нашел одно, которое его устроило, – жутковатым. А что касается моей кожи… точнее, не моей, а Этана… которая серебрится, если дотронешься… думаю, тут просто какая-то химическая реакция.

«Реакция живой ткани на ту ткань, которую я собственной жизненной силой искусственно поддерживаю в живом состоянии», – подумал он, но говорить вслух об этом не захотел, потому что для Никки подобные рассуждения выходят далеко за рамки понятия «жутковатый».

– Понятно, – сказала она и нахмурилась. – Наверное, вроде того. Круто! Интересно, что сказали бы на это мои подружки по боулинг-клубу.

– Они бы просто не поверили, даже если бы я стоял рядом с тобой. Подумали бы, что меня нарочно сделали для того, чтобы… – Он пожал плечами.

– Для того, чтобы сниматься в фильмах ужасов, – сказала Никки.

Он усмехнулся:

– Неужели я такой страшный?

– С твоими глазами? Еще бы, страшный, как черт, – сказала она, не желая скрывать правду.

– Будем надеяться, что я так перепугаю всех горгонцев с сайферами, что они сразу прекратят воевать.

– Да, – согласилась она, – будем надеяться.

И снова ему пришлось искать о чем говорить и как говорить. Общение в этом мире предполагало умение понимать, какой набор слов меньше всего уязвит собеседника.

– Ты прости, что я так неожиданно для тебя отправил его, – наконец проговорил он.

– Ты сказал, что ему было уже пора, и мне кажется, он тоже это понимал. И не надо просить у меня прощения. В конце концов… ты ведь – нечто такое… я хочу сказать, ты существо особенное, не такое, как все. Высшее, что ли. А я… кто я такая, чтобы в чем-то винить тебя?

– И высшие существа совершают ошибки. Ты ведь пошла с нами потому, что верила в него. А я у тебя его забрал. У всех вас забрал. Стоило бы дать ему больше времени.

– Ну что поделать? – сказала она. – Он ведь сейчас где-то от нас далеко, да?

– Да.

– Значит, я должна за него радоваться… хотя… на самом деле я по нему скучаю. Он был классный парень.

Она улыбнулась ему в ответ ласковой, грустной улыбкой.

– И ты тоже ничего, классный, жаль только, что не он.

– Странный, страшный, но классный, – сказал миротворец. – Чего еще желать высшему существу?

Никки рассмеялась, и звук ее смеха показался ему прекрасным. До полного выздоровления еще далековато, но она явно идет на поправку. Теперь нужно как-нибудь сделать все, что нужно, ради Никки и Оливии, ради Дейва и Джей-Ди, и ради Ханны тоже – словом, ради всех, кто продолжает бороться и жить, несмотря на то что надежда на лучшее почти исчезла. Даже ради памяти о тех, кто выдохся и погиб в бесплодных страданиях, даже ради Джефферсона Джерико, ведь тот прекрасно исполнил свою роль, о которой сам Этан некогда лишь смутно подозревал.

– Тебе принести чего-нибудь? – спросил он.

– Не надо, у меня все есть.

– Ну ладно… думаю, мне уже пора.

– Этан! – вдруг окликнула она, когда миротворец уже двинулся к выходу, и он, услышав свое имя, остановился. – Я простила тебя, если, конечно, для тебя важно услышать это. Ты все сделал правильно.

– Спасибо тебе, Никки, – отозвался он; хотя он был не человеком, а существом, созданным мыслью непостижимого, высшего разума, и никогда человеком не станет, ему действительно важно было это услышать, так же важно, как и всякому землянину в его ситуации.

Он вышел и направился туда, куда звала его судьба.

Штурвал вертолета держали уверенные и твердые руки опытных пилотов. С выключенными бортовыми и опознавательными огнями в сгущающихся сумерках он летел все дальше, и шум его несущих винтов был слабо слышен внутри, за звуконепроницаемыми стенками.

Полет длился уже больше часа. Этан открыл глаза и ощутил на макушке горячую точку – это за ним следил сайферский разведчик. Впрочем, следил он за ним всегда и вел его с той самой минуты, как вертолет оторвался от взлетно-посадочной площадки. Но было еще кое-что. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы нащупать гармонические сигналы двух горгонских боевых кораблей, одного на востоке, а другого на западе, идущих параллельно их курсу. Они дрейфовали вперед, следуя за устройством, вживленным в шею Джефферсона. До каждого из этих кораблей оставалось еще более сотни миль, но такое расстояние для них – сущие пустяки: прибавив скорость, они преодолеют его меньше чем за десять секунд; но Этан чувствовал, что пока они не торопятся, не хотят подбираться слишком близко. Конечно, они понимают, что Этан чувствует их присутствие. Возможно, на борту каждого корабля есть особый чувствительный элемент, фиксирующий эту информацию. Да, пока они не торопятся. И ведут себя крайне осторожно, потому что знают: Этан «видит» все передвижения сайферских черных лоснящихся боевых кораблей, рыскающих в густой облачности на большой высоте. Всего этих кораблей пять, и двигаются они в V-образном строю. До них тоже более сотни миль, но и они могут покрыть это расстояние почти мгновенно, Этан даже не успеет сообщить Вэнсу Дерримену, что их выследили.

Однако Этан понимал: Дерримен тоже догадался, что где-то неподалеку за ними следуют и сайферы, и горгонцы. Да и вообще никто в вертолете не сомневался, что за ними следят. Поэтому Этан снова закрыл глаза, чтобы продолжить отдых, и только его мысленное око, отслеживающее любое изменение скорости вражеских кораблей, оставалось открыто. Незачем без особой нужды поднимать тревогу и пугать своих спутников – особенно это касалось Дерримена, генерала Уинслетта, самого президента и пилотов. Они в курсе, и этого достаточно.

Полет продолжался без приключений. Каждый мог спокойно сходить в туалет, выпить водички или откупорить баночку имеющегося в баре некрепкого алкогольного напитка. Наконец президент встал, потянулся, подошел к кабине пилота, открыл дверь и какое-то время пробыл там. Дерримен с Уинслеттом тихим шепотом о чем-то переговаривались. Этан не захотел слушать, о чем они говорят, ни непосредственно, ни читая их мысли. Но очевидно было, что оба сильно напуганы. С самого начала полета ни тот ни другой ни разу не осмелился отдернуть занавеску и выглянуть в окно.

Дейв спал или делал вид, что спит; Джефферсон отправился на корму и затеял о чем-то горячий и серьезный разговор с морскими пехотинцами. Оливия встала и пошла в туалет, потом вернулась на место и продолжала молчать, думая о чем-то своем. Этан из любопытства разок заглянул к ней в мысли и увидел стройного, красивого, загорелого мужчину с седой бородкой клинышком, который с улыбкой смотрел, как она разворачивает подарок. Вокруг было много людей с радостными лицами, в камине трещали горящие поленья, мебель в комнате хотя и не шикарная, но очень красивая. На столе рядом с куском белого камня, в котором была вырезана камея в виде лошадиной головы, красовался покрытый розовой глазурью именинный торт. Оливия, аккуратно развязав ленточку, не стала разрывать золотистую обертку, а бережно развернула, словно и обертка, и ленточка представляли для нее такую же ценность, как и сам подарок. Наконец она открыла коробочку и достала из нее черный шар с обведенной белым кружком цифрой «восемь» на нем.

– Как раз то, о чем я всегда мечтала! – воскликнула она. – Здесь есть ответы на все мои вопросы!

Она была гораздо моложе и крепче, и женственные формы ее выглядели куда более округлыми – теперь она похудела фунтов на пятнадцать, не меньше. Она высоко подняла волшебный шар, чтобы всем было видно, а Винсент с бокалом вина в руке стал говорить тост, но в этот момент зрительный образ распался, – видно, ее подвела память и она не смогла вспомнить, о чем он тогда говорил. Этан оставил расстроенные мысли продолжающей молчать Оливии в тот момент, когда она наклонилась и задула пять белых свечек на своем любимом клубничном торте.

Вернулся на свое место и президент. Он немного развлекся тем, что рассказывал пилотам скабрезные анекдоты, которых знал буквально тысячи. Лицо его было мертвенно-бледно, под глазами проявились темные круги, но движения стали решительными и целеустремленными, стоящая перед ними задача вновь пробудила в нем энергию, ощущение опасности бодрило и придавало сил. Следующие полчаса полета Этан прикидывал дальнейшие действия. Земное тело его отдохнуло, все шло именно так, как он и рассчитывал.

Не прошло и минуты, как он вдруг выпрямился на сиденье, вновь охваченный тревогой: внутренним оком он «увидел», как один из сайферских кораблей покинул строй и устремился к ним наперехват.

Враг заходил на них с юго-запада. Миротворец ощущал это примерно так, как человек ощущает наплывающую на солнце грозовую тучу. Таить от остальных то, что он только что узнал, было нельзя. Этан встал во весь рост так резко, что оба морских пехотинца схватились за автоматы и приняли стойку полной боевой готовности.

– С юго-запада на подходе сайферский корабль, – проговорил Этан, наклонившись к уху Дерримена. – Движется с большой скоростью. Будет здесь до того, как…

«…до того, как я закончу говорить», хотел он сказать, но не успел.

На этот раз он просчитался.

Справа кабину вдруг заполнил ослепительно-яркий красный свет, пробивший задернутые занавески, как прозрачную кальку. Зрение Этана позволяло увидеть темно-красные, почти фиолетовые волны энергии, от которых искрился и трепетал воздух. Стенки вертолета скрипели и трещали.

Тяжелый удар сбил Этана с ног, швырнул вперед и с силой шмякнул о дверь кабины пилотов. Во рту появился вкус крови, в глазах сверкали нездешние звезды, левое плечо и ребра с левой стороны разрывала страшная боль. Мозг отказывался работать, сознание погружалось во мрак, и, борясь с этим, он мгновенно понял: вертолет словно схватила чья-то гигантская лапа и его продвижение вперед резко замедлилось. Все остальные в кабине были пристегнуты, кроме морского пехотинца, который отстегнулся, как только увидел, что Этан встает. Его тоже швырнуло вперед вдоль прохода, – как мягкая кукла, он врезался в дальнюю перегородку и, сломав бедро, свалился рядом с Этаном.

Со столика сорвалась и лампа; словно смертоносный снаряд, она полетела в стенку, а вместе с ней не закрепленные шурупами или болтами казенного образца остальные предметы. Из бара вырвались банки с прохладительными напитками и наверняка поотрывали бы головы людям не хуже пушечных снарядов, если бы бар не был развернут в другую сторону; врезаясь в находящуюся всего в четырех футах перегородку, они с шумом взрывались. Оливии казалось, что предохранительный ремень сейчас перережет ее пополам. Дейв задохнулся, его охватил жуткий страх: словно неведомая сила погрузила его глубоко под воду. Джефферсон дернулся вперед, потом снова назад и отчаянно закричал, все тело пронзила острая боль, и ему казалось, что все кости конечностей выскочили из суставов.

В кабине вертолетного борта номер один целых шесть секунд царил полный хаос, и каждый из находящихся в ней испытал свой маленький ад. Потом вдруг наступила тишина, все пребывали в состоянии шока; скорость вертолета замедлилась вполовину… потом еще вполовину… и вот он замер, крепко удерживаемый ярко-красным лучом, хотя оба винта, основной и хвостовой, продолжали вертеться. Газотурбинные моторы взвыли, по трясущимся стенам вертолета побежали трещины, двигатели пошли вразнос, грозя развалиться на куски.

Этан стоял на коленях. Ему казалось, что все его тело распадается. Некоторые кости были сломаны. Левое плечо пылало от боли и не слушалось, пошевелить им было нельзя. Нижнюю губу он прикусил до крови. Воздух вокруг пульсировал огненными волнами энергии, которую можно было видеть только его преображенными, неземными глазами. Корпус вертолета вдруг весь задрожал, от датчиков на носовом обтекателе до лопастей хвостового винта, двигатели пронзительно и отчаянно взвыли, и вертолет стал заваливаться набок.

Этан понял, что они попали в так называемый захватный луч. Он попытался встать, но у него не вышло. Вертолет теперь скрипел, как тысяча ногтей, скребущих по школьной доске длиной в сотню футов. За дверью кабины пилотов вопила сирена и доносился механический женский голос, повторяющий: «Тревога… тревога… тревога…», но, похоже, даже сама машина не знала, что это за тревога такая и по какому поводу. А пилоты хоть в сознании? Или мертвы?

Этан кое-как поднялся на ноги, пошатнулся вправо и сорвал с ближайшего окна занавеску. Яркий луч ослепил глаза. Он не видел, скорее чувствовал где-то там огромный сайферский боевой корабль, возможно неподвижно зависший всего ярдах в ста и втягивающий вертолет в свое чрево. На лице Этана проступили капли пота, и сознание миротворца снова чуть не погрузилось в какой-то темный омут. Спина… неужели там тоже что-то сломано? Этан едва мог стоять прямо. Следовало действовать быстро, пока он не отключился совсем, а вертолет не рассыпался на мелкие кусочки либо пока сайферский корабль не засосал их в свое брюхо.

Указательным пальцем правой руки он легонько щелкнул по стеклу. Перед ним появился маленький, раскаленный добела шарик, который отделился от пальца и разнес стекло вдребезги. Теперь ничто не отделяло его от сайферского корабля, кроме захватного луча и ста восьмидесяти ярдов ночного мрака.

Сильная боль мешала сосредоточиться. Левая рука, сломанная в локте, совсем не работала. Плечо тоже было сломано. Земной мальчик вряд ли смог бы такое выдержать, но миротворец выстоит.

«Давай! – думал он, сжав зубы и чувствуя капли пота на лице. – Давай же!

Желаете разрушений? Сейчас получите».

Он вытянул пальцы вперед и мысленно представил себе то, что нужно сделать. Из кончиков пальцев мгновенно рванулись вперед пять пылающих маленьких шариков и помчались по трассе, проложенной захватным лучом. Он мог бы, если бы захотел, лететь вслед за ними, мог бы сам спрятаться в одном из шариков. Снаряды, которые он создавал, вылетали из него, как из источника высшей силы, поэтому он сам был каждым из этих пяти маленьких горящих шариков, разрастающихся и пылающих все ярче: они пылали его гневом и яростью при виде скудоумия этих жалких созданий, вообразивших себя хозяевами самого вечного бытия, и теперь… теперь они получат свое в полной мере.

В момент удара шары уже увеличились до десяти футов в диаметре и пылали своей разрушительной энергией так ярко, что, если бы их смог видеть человеческий глаз, он мгновенно выгорел бы дотла, но, к счастью, их яростное свечение было за пределами спектра, воспринимаемого человеком.

Они ударили точно в то место, куда их направил Этан, ударили одновременно – ни один не опоздал даже на тысячную долю секунды – со скоростью более чем шестьдесят миллионов футов в секунду.

Если бы какой-нибудь земной ученый подсчитал силу этого удара, ему было бы очень интересно узнать, что тот равнялся взрыву двухмегатонной атомной бомбы, причем результат был достигнут без пламени, излучения и взрывной волны. В одно мгновение парящего на месте, прочного, как черный камень, с отливающей металлическим блеском спиной боевого корабля сайферов размером восемьсот футов в поперечнике просто не стало. Его разорвало на мельчайшие частички. Он испарился, был – и пропал, словно ветер прошумел мимо, и все кончилось. Захватный луч, разумеется, тоже погас. Вертолет снова рванул вперед – правда, сумел набрать всего четверть крейсерской скорости. Поврежденные двигатели стонали, словно молили о сострадании. А на землю снова обрушился ядовитый дождь. Капли его имели черный, как смола, цвет и сильно пахли бурой жидкостью кузнечиков, которой они выстреливают, когда в жаркий день попадают в жесткие пальцы мальчишек. Пузырясь, дождь стекал по красным скалам и поглощался песком, заросшим низким кустарником, который веками покрывал раскинувшуюся между Санта-Фе и Розуэллом пустыню Нью-Мексики.