Наконец-то миротворец обнаружил здесь кое-что такое, чего ему, похоже, очень не хватало. Жидкость под названием «кофе». Он сделал глоток и сразу понял, как прекрасен этот напиток. Черный, горячий, слегка горьковатый… Этан сразу почувствовал прилив энергии, если это слово здесь уместно. Он представил себе, как энергия напитка разливается по жилам присвоенного им чужого тела, и, сидя за столиком вместе с Дейвом, Джефферсоном и Оливией, он подумал, что ему очень нужна была эта встряска.

Оливия пришла к ним чуть позже, пробыв какое-то время в лазарете. Военный врач, деловитый, с короткой стрижкой, настолько короткой, что, казалось, череп его усыпан темными песчинками, осмотрел ее, смерил давление, проверил сердце и легкие, попросил, не двигая головой, одними зрачками последить за движущимся лучиком света, дал таблетку валиума и сказал, чтобы она прилегла в одной из соседних палат и отдохнула. А сам отправился к другим своим многочисленным пациентам, часть из которых принесли на носилках, а другие сами кое-как доковыляли до лазарета после нападения на Обитель. Оливия полчасика полежала, но потом ей показалось, что валиум подействовал, она чувствует себя довольно неплохо и ей можно уйти. Но перед уходом забежала проведать Никки и Ханну, которые тоже лежали здесь. Никки уже приходила в себя, ей было гораздо лучше, хотя из лазарета уходить не хотела. Ханна спала и во сне казалась постаревшей, исхудавшей и очень усталой; Оливия попросила у одной из сестер листок бумаги и оставила ей записку: «Ханна, я навещу тебя позже. Отдыхай, пока есть возможность, и ни о чем не думай. Поверь, все будет хорошо. С любовью, Оливия».

Столовая была ярко освещена, на стенах висели фотографии прежней Америки: сверкающая неоновыми огнями, заполненная народом Таймс-сквер; Золотые Ворота, освещенные восходящим солнцем, лучи которого пробиваются сквозь туман; калифорнийский лес мамонтовых деревьев; покрытая ярко-зелеными мхами земля в государственном заповеднике Мьюир-Вудс; Бостонский залив в день парада многочисленных и разновеликих кораблей с красными, синими и белыми парусами; бескрайние, простирающиеся до самого горизонта пшеничные поля Канзаса под ярко-синим летним небом; посыпанная гравием и с обеих сторон обсаженная дубами с толстенными стволами дорога, ведущая к восстановленной усадьбе плантатора где-то на юге страны. Имелись тут и другие картины, напоминающие о том, как прекрасна была когда-то земля. Этан молча рассматривал их и размышлял о том, что эти виды должны поддерживать дух и гражданских, и военных, вынужденно укрывающихся в этом убежище. Это их конечная остановка, подумал он. Последняя станция на пути, где можно спрятаться и переждать страшную войну и бедствия, накрывшие не только эту страну, но и всю землю.

В столовой сидело еще человек двадцать, и военные, и гражданские люди. Все они заметно сторонились вновь прибывших. Сегодня кормили здесь куриным супом с лапшой, который подавали в небольших пластиковых чашках с одной булочкой, и апельсиновым соком в такой же чашке. Чашечки надо было относить в специальную урну для мусора. Дейв встал и попросил добавки, но повариха в кудряшках сказала, что больше не полагается.

А вот кофе можно было пить сколько душе угодно. Дейв взял еще одну порцию, и в голове мелькнула мысль, не добавляют ли они в кофе каких-нибудь препаратов. Он представить себе не мог, как здесь можно прожить даже день, не говоря уже о неделе или месяце, без стимуляторов или антидепрессантов. Здесь нет окон, и человек должен ощущать себя как в тюрьме; мужчины и женщины передвигаются медленно, осторожно, и лица у всех пустые. Все они пережили тяжелые утраты: у кого-то погибла вся семья, у кого-то родственники, друзья, они потеряли дом, они не чувствуют себя в безопасности, у них нет уверенности в завтрашнем дне. Каждый из них получил смертный приговор, оставалось только ждать его исполнения.

Сколько еще они здесь могут продержаться? Он не знал, что они думают по этому поводу. Недавнее нападение убедило их, что здесь далеко не так безопасно, как им казалось. Чтобы привести в порядок даже гараж, потребуется черт знает сколько усилий, а возможно ли своими силами заделать вход… в этом он сильно сомневался. Может быть, так они и жили тут изо дня в день, подумал Дейв. Решали ежедневные проблемы по мере возникновения, занимались рутинной работой, смена за сменой, по восемь часов.

Ели молча. Этан читал их мысли, но не говорил ни слова, не желая быть слишком назойливым. Оливия все еще выглядела болезненно; иногда она сидела, невидящим взглядом уставившись в пространство и все думая о смерти Джона Дугласа, о безнадежности ситуации, в которой они оказались. Она обманывала себя тем, что ей стало лучше; на самом деле ей хотелось забиться куда-нибудь в угол, отгородившись от всего мира толстыми стенами. Этан видел, что в ее сознании снова и снова вспыхивают картины: лежащий в коридоре с разбитым черепом молодой секретный агент и обезглавленный монстр в гараже, из горящей груди которого клубами валит дым. Она уже почти дошла до предела, стояла на самом краю пропасти. Этан не знал, что сказать ей, как можно ее утешить. Да и что тут скажешь в подобной ситуации? Так что он сидел и помалкивал.

– Вы посмотрите, кто к нам пожаловал, – вдруг проговорил Джефферсон.

К их столику приближался Вэнс Дерримен. Он на секунду остановился перед другим столиком, перекинулся парой слов с человеком в рубашке в серую полоску и с закатанными до локтей рукавами. Разговаривая, Дерримен несколько раз махнул рукой в сторону новоприбывших, и его собеседник всякий раз кивал, поглядывая на них, но его исхудалое суровое лицо абсолютно ничего не выражало. Дерримен продолжил свой путь, подошел к их столику и, достав из кармана пиджака белый носовой платок, протер стекла очков.

– Он захотел с нами встретиться, – сказал Этан.

– Да, это так.

– А зачем он захотел с нами встретиться? – спросил Дейв.

– Не со всеми, – уточнил Этан. – Только с Джефферсоном и со мной.

– И это верно, – подтвердил Дерримен, водружая очки на место. – Разумеется, в моем присутствии.

– Ну да, мы тут не в счет, – пожав плечами, сказал Дейв. – Мы останемся здесь, с остальными пешками.

Столовая располагалась на втором уровне, но по отношению к гаражу глубже в недрах горы. Этан с Джефферсоном встали и вслед за Деррименом направились ко второй лестнице. Оказавшись на четвертом уровне, вошли в расположение жилой части президента, но уже с другой стороны. Сержант морской пехоты Эйкерс с автоматом ждал их, чтобы сопровождать дальше.

Они прошли по коридору до двустворчатой двери, которую Джефферсон раньше уже видел.

– Благодарю вас, сержант, – сказал Дерримен, отпуская морского пехотинца.

Он нажал на белую кнопку звонка в стене, и внутри послышался простой звон колокольчика.

– А я-то думал, что сейчас услышим «Президентский гимн», – нервно усмехнулся Джефферсон.

Дерримен на его слова никак не отреагировал.

Одна половинка двери открылась почти сразу, едва успел закончиться звон. Перед ними стояла Аманда Биль; взор ее был туманен, но на ногах она уже держалась гораздо тверже, чем во время записи час назад. Первая леди была одета по-прежнему: коричневые свободные брюки и белая блузка, слегка пожелтевшая от множества стирок.

– Входите, – сказала она и повернулась к ним спиной: ее обязанность была исполнена.

Дерримен первым пересек порог уютной квартиры с полом из твердого дерева, покрытым темно-синим ковром, обставленной крепкой, изготовленной лучшими мастерами Америки мебелью; за ним вошли остальные. Стены были увешаны художественными тарелками с пейзажами, и в голове Джефферсона мелькнула мысль, что такую дешевку можно купить оптом в любом количестве во всякой гончарной мастерской. Он с трудом отвел взгляд от покачивающихся бедер Аманды, когда она удалялась от них, и подумал: интересно, трахается ли она еще с первым парнем Америки, или они тут спят напропалую с кем попало, когда не думают про пришельцев и про наступивший конец света? А что, он бы и сам не прочь попытать, так сказать, с ней счастья.

Тут он почувствовал на себе внимательный взгляд серебристых глаз и опустил голову.

– Добрый день, – сказал неожиданно появившийся президент.

Он улыбался, но смотреть на него было жалко – глаза его излучали страдание. На нем были брюки со стрелками и белая, расстегнутая на шее рубашка. Он подошел к ним почти вплотную, но руки не подал.

– Благодарю вас, – добавил президент, – за то, что откликнулись и пришли. Пройдемте в мой кабинет.

Кабинет президента располагался дальше по коридору. Войдя туда, они увидели огромное фотографическое панно во всю стену с видом на Вашингтон с высоты птичьего полета, которое, очевидно, должно было заменить отсутствие окон. На другой стене висел пробковый щит с приколотой к нему картой Соединенных Штатов, а также несколькими региональными картами поменьше. Кто-то уже прошелся по карте фломастером, пометив что-то кружочками и стрелками, и Джефферсон догадался, что стрелки обозначают направление ударов пехоты, танков и реактивных истребителей, то есть всего, чего на самом деле не существовало. На полках располагались книги, которые служили скорее декорацией: стояли все ровненько и не было заметно, чтобы их брали почитать. Центральной точкой кабинета являлся большой старинный письменный стол. Спереди на нем был вырезан американский флаг, а с обеих сторон – два орла. К столу были придвинуты два черных кожаных кресла, а за ним находилось третье. Тут имелось и четвертое черное кожаное кресло, а также крытый чехлом диван непонятно какого цвета, то ли серого, то ли зеленого. Джефферсон подумал, что его, должно быть, привезли из какого-нибудь магазина распродаж в Солт-Лейк-Сити, когда у них кончились деньги налогоплательщиков и на черный диван не хватило.

– Закройте дверь, Вэнс, – попросил президент, а сам уселся за письменным столом в вертящемся кресле. – Прошу вас, присаживайтесь, господа, – обратился он к Этану и Джефферсону, указывая на два кресла, стоящие перед ним. – Вам здесь не жарко? Если хотите, можно включить кондиционер.

– Ничего, я не из замерзшего мира, не растаю, – сказал Этан.

– Ах… да, конечно. Впрочем… твои глаза… цвет их какой-то холодный.

Дерримен устроился на диване, закинув ногу на ногу, и приготовился ко всему, потому что понятия не имел, чего президент хочет от этих двоих, кроме того, что они, как он заявил, вызвали у него «любопытство».

– У нас есть фруктовый сок, – сказал Биль. – Яблочный и апельсиновый. Я бы предложил вам чего-нибудь покрепче, но мы стараемся это беречь.

Он проговорил все это, обращаясь к Джефферсону.

– А кофе у вас есть? – спросил Этан, но тут же спохватился: он уже и так выпил много кофе, вдруг придется бежать в президентский туалет избавляться от лишней жидкости в организме, а это было бы неуместно. – Впрочем, нет, не надо, обойдусь и так, – переиграл он.

– Ну хорошо, – сказал президент.

Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, словно увидел там что-то очень интересное. Казалось, прямо у всех на глазах мысли его куда-то унеслись, он словно забыл о своих гостях. Джефферсон проследил направление его взгляда: может, он заметил там какого-нибудь забавного паучка или его заворожила сотканная им паутина, которая ритмично колыхалась взад и вперед под струей свежего воздуха из вентиляционного отверстия?

– Простите меня, задумался на минутку, – спохватился президент Биль, возвращаясь к действительности. – Значит, говорите, Джефферсон Джерико. Да-да, я вас припоминаю. Не сразу, конечно, вспомнил. Вы знаете… в последние дни так много всего навалилось… надеюсь, вы меня понимаете.

– Да, конечно.

– Но мы не собираемся вот так, безропотно, подчиниться и умереть, – продолжал президент.

Левое веко его снова едва заметно задергалось, словно на неподвижной поверхности пруда появилась какая-то рябь. Он бессознательно поднял руку и потер место, которое его беспокоило.

– Так много людей погибло… слишком много. Гибнут герои, мужчины и женщины, они отдают свои жизни в борьбе с врагом, защищая всех нас. А дети… ведь гибнут и дети. И неужели вы думаете, что мы должны сдаться, подчиниться врагу и безропотно умереть? Тогда… зачем мы тогда вообще живем?

– Мы вовсе не собираемся сдаваться, – сказал Дерримен.

– Да, ни в коем случае. Города один за другим освобождаются от врага. Вы ведь слышали мою речь, да?

Джефферсон осторожно кивнул.

– В сообщениях, которые я получаю… говорится о людях… они не военные, они простые граждане, но они продолжают бороться. Слава богу, у них есть оружие… и еще два года назад я бы не мог сказать этого, но, слава богу, есть у нас люди, которые умеют изготавливать бомбы.

– Совершенно верно, – поддакнул Джефферсон.

– И победа будет за нами, рано или поздно. Эти сайферы и горгонцы… они не смогут нас так просто раздавить. Хотите я расскажу вам, что скоро произойдет? Над этим оружием у нас идет непрерывная работа, даже сейчас, в данную минуту. Как думаешь, стоит рассказать им про джи-бомбу, а, Вэнс?

От Этана с Джефферсоном не укрылось, что при этих словах лицо Дерримена сразу помрачнело. Этан уже знал, что сейчас скажет президент, потому что мысли его были перед ним как на ладони, словно трепыхающийся, изорванный до дыр флаг, но миротворец продолжал молчать.

– Как вам будет угодно, – едва слышно промямлил Дерримен.

– Джи-бомбы собираются в штате Кентукки. В пещерах, – сказал президент, глядя на Джефферсона. – Когда сборка подойдет к концу, их у нас будут тысячи. Мы развяжем против врага бактериологическую войну. Мы сбросим эти бомбы на цитадели горгонцев и сайферов. Это обычная земная бактерия, для нас совершенно безвредная, потому что наш организм к ней привык. У нас к ней выработался иммунитет. Но вот пришельцы… они ведь и знать не будут, от чего погибают. На них свалятся тысячи джи-бомб. Понимаете?

Никто не произнес ни слова.

– Вот так наша Земля была спасена в «Войне миров»[17], – продолжал президент Биль. – У нас все получится. А потом сожжем их трупы, а останки зароем бульдозерами. Трупы, – повторил он и сдвинул брови. – Может, лучше сказать «их туши», как ты считаешь, Вэнс?

Тут уж миротворец не выдержал:

– Простите, сэр, а где находятся эти цитадели?

– Прости, что ты сказал?

– Я спросил про цитадели.

Тут Этан почувствовал, что Дерримен хочет вмешаться, и поднял указательный палец, чтобы успеть досказать все, что хотел:

– Где они находятся, можете показать на карте?

– Не так важно, где они находятся в данный момент, – сказал Дерримен. – К тому времени, когда наш проект будет завершен, все равно придется заново оценивать ситуацию.

Этан повернул голову, наконец-то обратив внимание на этого человека:

– Вы действительно верите в то, что все делаете правильно?

Снова в кабинете повисла тишина. Джефферсон переступил с ноги на ногу и откашлялся: атмосфера тревожно сгущалась.

– Джефферсон Джерико! – вымученно улыбаясь, проговорил президент. – Я несколько раз смотрел по телевизору ваши выступления. В общем… два раза. Моей Аманде очень понравилась музыка. У вас пел хор из Атланты, один раз я тоже смотрел. Должен сказать… я бы ни за что не узнал вас. Даже сейчас… трудно понять, что там были вы.

– Мне бы побриться и принять душ. Тогда бы, наверное, узнали.

– И… вы еще назвались… Леоном Кушманом. Я долго думал, все пытался вспомнить. Так много людей, так много разных лиц. Но потом в голове сложилось. Да, я вспомнил ту вечеринку в квартире у Джинджер Райт, в мае тысяча девятьсот девяносто второго года. Мы тогда были в Литтл-Роке, на благотворительном обеде в честь Клинтона. И я вас вспомнил, точно вспомнил. Боже мой, как давно это было!

– Да, целая жизнь, – согласился Джефферсон.

– Мы тогда здорово повеселились. Кругом дым коромыслом, все балдеют, и мы с вами тоже оттягиваемся… Помню… вы казались мне парнем, который обязательно должен пойти в гору. Целеустремленный, с амбициями. И у вас кое-что получилось, верно?

– Я очень старался.

– Гораздо больше, чем просто старались, Леон. Но простите, теперь вас лучше называть Джефферсоном, правильно?

– Да, в документах теперь стоит это имя.

Снова наступило молчание. Президент резко крутанулся в кресле и развернулся лицом к фотопанно на стене. Прошло какое-то время, прежде чем он снова заговорил. Он был у себя, в своем кабинете, и, может быть, это все, что осталось у него в этом мире; никто не посмел торопить его или подгонять.

– Какой прекрасный город, – сказал он наконец тихим, отрешенным голосом. – Прекрасные дома. Памятники людям, которых давно уже нет с нами. Вчера вечером я все думал… лежал в постели и думал… про Библиотеку Конгресса, про Смитсоновский национальный музей. Все эти сокровища… все эти прекрасные вещи. Что с ними сейчас, а, Вэнс?

– Я уверен, что они никуда не делись, сэр.

– А может быть, и нет. Может быть, все сгорело. Все пропало. Когда мы покидали город, некоторые из этих зданий уже горели. А теперь… там остался только пепел.

– Не мучай себя, Джейсон. Твоя голова должна быть ясной.

– Моя голова… ясной, – отозвался президент и слегка даже задохнулся на последнем слове.

Он все сидел, глядя на панно и вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

– Этан, – вдруг сказал он.

– Да, сэр?

– Я мог бы задать тебе много разных вопросов. Но я понимаю… все равно я не смог бы понять всех твоих ответов. А может, и ни одного. Или, может быть, ты не захотел бы отвечать, потому что отдаешь себе отчет, что я… что все мы не сумеем тебя понять. Ведь мы перед тобой все еще дети, правда?

– Подростки, – ответил Этан.

– Я не хочу, чтобы эта страна погибла. Боже праведный… я не хочу, чтобы погиб весь наш мир.

– Джейсон! – вставил Дерримен. – Мне кажется, тебе стоит…

– Помолчи, – велел ему президент, но совсем не строго. – Я уже наслушался твоих докладов.

Он снова развернул кресло и впился взглядом в серебристые глаза; хотя нервный тик все еще никуда не делся, Биль явно казался спокойнее, увереннее в себе и умудреннее опытом, чем выглядел всего несколько минут назад.

– Скажи-ка мне точно, зачем тебе нужно попасть на объект S-4?

– Джейсон! – воскликнул Дерримен и приподнялся было с дивана, но президент отмахнулся, приказывая не мешать.

– Пока я тут за старшего, Вэнс. Я, понимаешь? А то сижу здесь, как кукла на коленках чревовещателя. Конечно, я знаю, что говорят военачальники, знаю и про биологические бомбы, и про все остальное, о чем ты мне докладываешь, но должен же и я что-то делать. Так что… давай, Этан, рассказывай. Зачем тебе надо на объект S-4?

– Я протестую, – сказал Дерримен. – Это вовсе не обязательно.

– Сиди на месте и не открывай рта или уходи. Я говорю серьезно, Вэнс. Клянусь Богом, я серьезен, как никогда. Еще одно слово – и ты окажешься за дверью.

Дерримен больше ничего не сказал, только прижал пальцы к вискам, а лицо его стало таким, будто ему хочется завопить от страха, но он изо всех сил сдерживается.

– Итак, S-4, – еще раз повторил президент. – Рассказывай.

– Как я уже говорил, я прибыл сюда, чтобы прекратить эту войну. Но в одиночку и без посторонней помощи мне это сделать не удастся. Я считаю, что меня направили к вам, чтобы я убедил вас помочь мне проникнуть на этот объект с помощью отпечатка вашей руки. Это касается находящихся там артефактов… некоторые из них могут быть мне полезны.

– Но ты сам не вполне в этом уверен, – заметил президент. – Почему?

– Я умею читать человеческие мысли, много чувствую и воспринимаю такое, что людям недоступно. В своей природной форме я обладаю гораздо большей мощью, чем в этом обличье, но мне нужен… скажем так… камуфляж, чтобы я мог в нем перемещаться в вашем пространстве и общаться с вами. Я многое знаю, многое понимаю и многое умею делать, но я не могу одного: предвидеть будущее. Эта книга еще не написана.

Этан помолчал, чтобы президент смог как следует переварить и усвоить сказанное.

– Я вам честно скажу: лучшая возможность остановить эту войну не в рапортах ваших генералов о победах и не в биологическом оружии. Нам необходимо использовать то, что вы называете технологиями будущего, а они есть в руках обитателей иных планет. У вас ведь есть уже доказательства существования, например, такой энергии, вы пользуетесь ею здесь, на этом объекте. Поэтому стоит заглянуть и на объект S-4, чтобы я своими глазами хотя бы увидел, что там имеется.

– Это три часа вертолетом, – осмелился вставить слово Дерримен, – а в воздушном пространстве полно сайферов с горгонцами… Лететь туда лишь для того, чтобы посмотреть, что там имеется?

Его выставленная вперед нижняя челюсть говорила о том, что он готов драться до последнего, чтобы защитить своих людей и Землю.

– Джейсон, ты хоть понимаешь, как это опасно? Этот тип… даже не знаю, как его называть… утверждает, что пришельцы хотят его убить. Они обнаружат наш вертолет и собьют нас, как только мы поднимемся в воздух!

– Да, они будут нас искать, – согласился Этан. – На границе земной атмосферы у сайферов висит разведчик, он нацелен как раз на меня. Они будут знать время нашего вылета и предпримут одно из двух: либо атакуют нас во время полета, либо проследят, куда мы направляемся. А им будет очень интересно, куда это мы полетели, как, впрочем, и горгонцам. И я считаю, что этот фактор сможет удержать их от нападения, когда мы будем в воздухе.

– И ты считаешь, что у нас вот такая альтернатива? – с горечью в голосе вопросил Дерримен. – Что-то я не услышал здесь ни единого позитивного вывода!

– Точное развитие событий предсказать нелегко. Расклад сил, как сказали бы вы, играет против нас. Но для вас я позволю себе сделать два предсказания. Во-первых, Белая Обитель скоро снова подвергнется атаке, на этот раз куда более яростной. Без некоторых средств, которые помогут прекратить войну и которых у меня пока нет, вашему миру придет конец – это во-вторых. Правда, вам это будет уже неинтересно, сэр, поскольку ни один из вас здесь не переживет завтрашний, от силы послезавтрашний день.

– Ну да, потому что им нужен ты. А вот если ты уберешься отсюда, они оставят нас в покое.

– Может быть, но я не сомневаюсь, что вы уже и сами понимаете: заключать мир с вашей цивилизацией ни той ни другой стороне неинтересно. А причина, по которой они хотят меня уничтожить, мистер Дерримен, вполне достаточна для того, чтобы вы помогли мне попасть на объект S-4.

– Нет. Все не так. Мы должны оставаться там, где находимся. Здесь мы в безопасности, – сказал Дерримен, и лицо его словно окаменело. – В безопасности, – повторил он, но на этот раз с отчаянием, глаза его под стеклами очков забегали от президента Биля к Этану и обратно, и в них горел не только гнев, но и отблеск безумия.

Президент опустил голову. Тик продолжал изводить его. Он потер место, где нервные окончания были совсем ни к черту. Этан мгновенно считывал его путающиеся мысли, видел, что этот человек испытывает мучительную потребность побороть непреодолимый, разрушительный страх обнаружить свое полное бессилие, бесполезность и беспомощность, страх увидеть воочию, что страна оказалась потеряна в годы его правления. Именно это мучило его больше всего – сознание того, что, несмотря на огромную власть, сосредоточенную в руках его администрации, перед могуществом горгонцев и сайферов он, как олицетворение этой власти, был почти совершенно ничтожен.

Наконец он снова поднял голову.

Но посмотрел не на Этана, а на Джефферсона Джерико.

– Ты человек Божий, – сказал президент. – Я тебе верю. Скажи, что я должен делать?

Впервые в жизни у Джефферсона перехватило дыхание, и говорить он смог не сразу.

Теперь ему все стало ясно. Он понял весь смысл, цель и причину, почему он оказался здесь. Вот он, подлинный смысл всей его жизни. Ему предоставляется возможность, шанс получить искупление; может быть, миротворец не мог видеть будущее и эта книга еще не написана, но он прекрасно помнил, как Этан сказал Дейву: «Этот человек может нам понадобиться», а значит, в этих словах содержался какой-то намек на то, что Джефферсона отбрасывать не следует, нельзя его казнить, нельзя бросать, как бешеную собаку, одного на дороге, на верную смерть.

Во всяком случае, Джефферсону хотелось в это верить, хотя бы сейчас, когда эта мысль осенила его и поразила своей ошеломляющей силой, от которой у него замирало сердце. Он почувствовал, что эта сила будто вдавила его в кресло, будто что-то слегка кольнуло в душу и из нее вышел весь прежний, нечистый дух.

– Вы должны довериться Этану, – сказал Джефферсон. – Исполнить все, о чем он вас просит.

Президент сидел и молчал, буравя проповедника взглядом.

– Джейсон, – упавшим голосом проговорил Дерримен. – Тебе нельзя выходить отсюда. Если мы потеряем и тебя, все пропало.

– Сколько времени нужно для подготовки вертолета? – задал вопрос Биль.

– Прошу тебя… мы что-нибудь придумаем. Ты не должен…

– Я спросил про вертолет. Когда он будет готов?

Ответ президент получил не сразу. Вэнс Дерримен сцепил пальцы и сжал костяшки так, что они побелели; сдаваться он не собирался. Президент ждал.

– Часа через два, где-то так, – пробормотал наконец глава администрации.

В душе его шла страшная борьба, но он понимал: его первейший долг – повиноваться.

– Но оба пилота – и Гаррет, и Нильсен – давно не сидели за штурвалом. Я бы хотел сначала посадить их за учебный тренажер.

– Отдавайте распоряжение, – сказал Биль.

Никто уже не сомневался в том, что это официальный приказ.

– Если за эти два часа не смогу тебя отговорить, – сказал Дерримен, – то я полечу с тобой. И на этот счет прошу со мной не спорить.

– Нет, спорить не стану, но я принял окончательное решение. Заправьте вертолет горючим, подготовьте пилотов, возьмите все, что нам может понадобиться. Посмотрим, что там у нас на объекте S-4.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Этан. – И вас тоже, – обратился он к Джефферсону Джерико, который тоже решил лететь.

Джефферсон в своем новом качестве зашел так далеко, что уже не хотел ничего пропустить, и ему было плевать на опасность. Ему казалось, что такие же чувства испытывает и Дейв, и даже Оливия.

Но оставалось еще много работы. Президент Биль отпустил их, и они покинули его апартаменты, чтобы самим подготовиться к путешествию в неизведанное.