Молния ударила совсем близко, и ослепительно-синяя вспышка ярко осветила салон, а последовавший за ней удар грома потряс автобус до самых его ржавых болтов.

– Прекрасная ночь, самое время прокатиться куда-нибудь в горы, – глухо проворчал Джефферсон Джерико.

Никто не откликнулся. Ханна пристально вглядывалась через свое смотровое окошечко вперед, в бегущую под колеса дорогу, остальные погрузились в свои думы или напряженно ждали окончательного разгула стихии, и им явно было не до разговоров. Джефферсон передернул плечами – а что еще он мог поделать в этих обстоятельствах? Теперь он уже считал, что здесь, под защитой Этана, ему лучше, чем было бы в торговом центре. Вмонтированный в затылок крохотный аппарат больше не беспокоил жгучими уколами, и ему казалось, что теперь – или хотя бы в данный момент – он находится вне ее досягаемости, и это главное, а небольшая гроза – сущие пустяки. И все же… вон как туго приходится Ханне сейчас, автобус ползет по шоссе со скоростью всего миль пятнадцать в час, ехать быстрее мешает густой желтый туман, в который они окунулись на большой высоте, где с одной стороны дороги теснятся островерхие скалы, а с другой, за дорожными ограждениями, скрываются бездонные пропасти, способные без следа поглотить и простого человека, и этого звездного мальчишку.

– Послушай, Этан! – окликнул он сидящего позади парня.

– Да? – отозвался тот.

Этан был занят тем, что мысленно наблюдал за сайферским разведчиком, который продолжал фиксировать его местоположение, невзирая на то что на границе космического пространства большие корабли обеих сторон вели боевые действия.

– Эта гроза естественного происхождения? Или их рук дело?

– Естественного, – ответил Этан. – Просто их боевые действия нарушили прежний баланс атмосферных процессов. И интенсивность всех бурь и гроз теперь во много раз возросла.

«Интенсивность… возросла, – подумал Джефферсон. – Дети так не говорят. Так выражается тот… то засевшее в нем чуждое существо. Откуда оно знает наш язык? Наверное, просто читает мысли мальчишки, – решил он. – Чуждое существо, прилетевшее к нам без всякого звездолета, вошло в тело мертвого… Звучит фантастически. Впрочем, не более фантастически, чем… Она. Или Муравьиная ферма. Или Микроскопические луга».

Про Берта Рэткоффа он старался думать как можно меньше. А тут вдруг вспомнил, как тот однажды сказал: «Мне кажется, что меня выпотрошили и напихали внутрь чего-то другого».

«Бедный, тупой придурок», – подумал Джефферсон. Рэткофф, скорее всего, и сам не знал, что с ним сделали, а сейчас для него этот кошмар позади, так что… да, у него теперь все хорошо.

Джефферсон поскреб бороду. Руки его были свободны. Несколько часов назад между ним и Дейвом произошел разговор.

– Послушай, мне надо пописать. Хочешь, чтобы я надул прямо здесь, или на минутку остановишь автобус?

– Неплохая мысль, – откликнулась Ханна. – Мне тоже надо сходить. Почему не остановиться, пока есть возможность, да и остальные, думаю, тоже не прочь размяться.

И Джефферсон сказал Дейву:

– Может, снимешь наручники? Или подержишь мне сам?

Один за другим они подходили к обрыву и видели лежащие среди сгоревших деревьев внизу обломки разбившегося реактивного истребителя Военно-воздушных сил Соединенных Штатов.

От очередной вспышки молнии Джефферсон вздрогнул – она ударила совсем близко. Погода здесь, высоко в горах, совсем взбесилась. Он старался поменьше думать и про Регину, и про людей на Муравьиной ферме. Им он уже ничем не мог помочь. Наверное, они все погибли, тела их вышвырнули в космическое пространство или просто бросили там, где они встретили смерть. Интересно, что лучше? Ему очень хотелось бы получить хоть маленькую возможность помириться с Региной, растолковать ей все, чтобы она поняла: ведь он человек непростой, одаренный талантами, от таких людей бессмысленно ждать, чтобы они жили как все люди, эти глупые бараны, быдло. Нет, он не такой, как все, он должен иметь свое тепленькое место под солнцем, должен брать от жизни все, что ему нужно, такой уж он уродился, и этого не изменить. Но увы… слишком поздно. Может быть, тот самый день, когда она чуть не выстрелила ему в затылок, для объяснений был самым подходящим, думал он. И он не сидел бы сейчас в этом автобусе, слушая рев нарастающей бури, страдая от проклятого зуда в заросших бородой щеках, вместе с этим непонятным мальчишкой, который ведет их бог знает куда. Он надеялся, что Регина умерла быстро. Прекрасная была женщина, просто не понимала, что дарами, которыми он обладал, надо пользоваться. Он надеялся, что, когда ее выбросили в безвоздушное пространство, она умерла мгновенно, ведь он по-своему любил ее. Способен ли он прослезиться при мысли о ее кончине? Этого он не знал, да и думать о ней долго не собирался; в конце концов, если она мертва, то, как и Берт Рэткофф, сейчас пребывает в лучшем мире, а вот он все еще здесь и в полном дерьме.

Здесь, ребята, радуги не увидеть даже после проливного дождя. Что ж, едем дальше… да, здесь смотреть не на что.

Сидя сзади, в нескольких сиденьях от Джефферсона Джерико, Этан чувствовал, что с ним происходит что-то странное. Словно он начинает смотреть на себя и свою жизнь со стороны. Он заметил, что у него меняется речь, он больше не говорит и не думает так, как говорит и думает обыкновенный земной мальчишка. Может быть, на самом деле это случилось раньше, еще когда все только началось. Впрочем, сейчас это кажется очень странным, ведь он понимает, что в нем происходят поистине грандиозные перемены. И ничего с этим поделать нельзя, и это только к лучшему, но… грандиозные перемены для него, для мальчика, называющего себя Этаном Гейнсом, означают смерть, и, когда это существо в нем – этот миротворец – совершит все, что он должен совершить, с Этаном Гейнсом будет покончено. Не обращая внимания на яркие вспышки молний и оглушительный треск грома за окном автобуса, Этан постарался вспомнить подробности того дня в школе, 3 апреля, когда утром в небе послышались сильные удары, объявившие о появлении горгонцев, – как раз в эту минуту он ждал своей очереди выходить с анатомической куклой к доске и выступать с докладом перед всем классом. Подробности случившегося он всегда помнил довольно плохо, а теперь и вообще они утонули в тумане беспамятства и стали фактически недосягаемыми. Он изо всех сил пытался цепляться за воспоминания об утре того дня, о своей темноволосой матери, накануне вечером заглянувшей к нему в комнату, но они ускользали. А отец… помнил ли он отца вообще? Похоже, отец ушел от них задолго до этих событий. Мальчик совсем не помнил ни ссор, ни криков, ни ругани, которые всегда предшествуют тому, что взрослые называют разводом. Осталось только чувство, что отец ушел от них много лет назад, а его мать так и не нашла себе нового мужа. Она решила посвятить свою жизнь сыну и, несмотря ни на какие трудности, старалась, чтобы он был счастлив. И разве можно требовать от нее чего-то большего?

По мере того как крепло чуждое существо в нем, а его собственная личность – личность простого земного мальчика – продолжала исчезать, Этан вдруг поймал себя на том, что пытается сопротивляться этому процессу, понимая однако, что это равносильно тому, чтобы после тяжкого трудового дня продолжать бодрствовать и бороться с желанием поскорее уснуть. Рано или поздно все равно придется уступить, природа возьмет свое, и не важно, насколько упорно он станет сопротивляться сну. Это сопротивление не только бесполезно, но и вредно. Миротворец должен исполнить свою работу. Это тело для него – лишь орудие. Миротворец воскресил его из мертвых, он же поддерживает в нем жизнь, но мальчик, называющий себя Этаном Гейнсом, в огромном космосе – лишь крохотная песчинка. Он лишь средство к достижению цели – Этан понимает это и принимает правила игры. Не без некоторой грусти, конечно, ведь он еще как-никак человек, ему будет грустно расставаться с жизнью, и не важно, какой она у него была.

Присутствие в его организме чужеродной сущности имело и свои странные, но положительные стороны. Он не только обрел способность внутренним взором следить за сайферским разведчиком и ощущать на себе тепло его глаза или знать, далеко или близко находятся горгонские или сайферские войска и боевые корабли, но и мог чувствовать присутствие затаившихся, сбившихся в кучу людей в маленьких городках, мимо которых они проезжали, или укрывшихся в горах вдоль дорог, расположенных подальше от трассы I-70. Видя крыши домов или колокольни церквушек, он мог в считаные секунды определить, прячутся ли там люди. Это всегда происходило в центре поселения, где выживать можно только вместе, а изоляция означала неминуемую смерть. Его миротворец с большим уважением относился к этим людям, сумевшим продержаться гораздо дольше, чем можно было бы ожидать в таких неимоверно тяжелых условиях. Миротворец не прочь был остановиться и сделать так, чтобы у этих измученных и оборванных людей было вдоволь пищи и воды, но сейчас перед ним стояла более важная задача. Этан понимал, что сейчас все решает время… им надо как можно скорей добраться до Белой Обители, хотя, возможно, даже сам миротворец до конца не знает почему.

Большинство видимых с автострады городишек, мимо которых они проезжали, выглядели холодными и безжизненными. Мальчику казалось, что от них несет смрадом насилия, когда из-за куска хлеба или удобного места, где можно укрыться, человек готов убить кого угодно. Или же вонью гниющей плоти серых, прячущихся по подвалам или по каким-нибудь темным сырым берлогам.

Сидящая рядом с Этаном Никки ерзала в кресле, не в силах оправиться от испуга после очередной вспышки молнии и удара грома. За окном ничего не было видно, и казалось, что весь мир поглотила кромешная тьма. Она снова взяла Этана за руку. Прошло то время, когда она страшно боялась его и даже хотела сказать Оливии, что его надо ссадить с автобуса и оставить одного. Теперь это воспоминание жгло ее стыдом. Тогда она сильно опасалась, что он – сменивший личину горгонец или сайфер, но теперь девушка понимала, что он такой же, как и она, человек, хотя и не совсем такой: он был человеком, а сейчас трудится вместе с каким-то другим пришельцем, который пытается прекратить войну. Но все это настолько выше ее понимания, что от мыслей на эту тему у нее голова идет кругом. Все равно что смотришь на звездное небо и пытаешься представить себе всю бесконечную Вселенную. Ей бы думать о том, что попроще, – скажем, какую выбрать следующую татуировку, сходить ли субботним вечерком на соревнования по боул-о-раме; ей нравилось заигрывать с горячими парнями, она могла хлебнуть пивка или тайком забить косячок с подругами Келли, Ритой и Шармейн, которых, скорее всего, уже нет в живых. Если с ними не случилось чего похуже.

Никки очень тосковала по своим родным. Кто бы мог подумать, что ей будет так не хватать матери с ее резким, сварливым голосом, которая пилила ее по каждому пустяку, отца, вечно сидящего в мягком кресле с пивом в руке, прилипнув глазами к плоскому пятидесятидвухдюймовому экрану телевизора, на котором показывают футбол? Ее раздражительной сестры с ее «изящными» приемами подставлять ее под горячую руку герцога или герцогини Нет, как они звали родителей. Она все равно скучала по ним, потому что они были одной крови и ближе их у нее никого не было, а теперь они покинули этот мир, и никто – ни один человек на свете – не заслуживал такой смерти.

– Да, не заслуживал, – тихо сказал Этан.

Никки ничего не сказала в ответ. Сначала она подумала, что последние слова произнесла вслух, но потом поняла, что нет, она молчала; давно ли он читает ее мысли? Теперь она…

– Не очень давно, – сказал он. – Не волнуйся, я не так часто этим занимаюсь. Это всегда происходит случайно.

Никки отдернула руку, и он не удерживал ее. Он все понимал. Личные мысли – дело святое, за ними шпионить нельзя, и способность читать чужие мысли – не самая приятная сторона миротворца. «Вот почему ты живешь один, – мысленно обратился к нему Этан. – Это отпугивает от тебя всех остальных».

И к нему тут же пришел ответ, который прозвучал в сознании его же собственным голосом, но несколько измененным, как будто немного более взрослым, печальным и таинственным: «Хотелось бы мне, чтобы все было так просто».

Дождь усилился – и вдруг полил как из ведра. Это был даже не ливень, а настоящий потоп.

Ханна включила дворники и поняла, что намерения военных по защите и укреплению автобуса были, конечно, добрые, но это явно не их профиль. Движок стонал жалобно, словно живой человек, у которого страшно болит зуб, и дворники просто не успевали очищать стекло.

– Черт побери, – прорычала Ханна, – я ничего впереди не вижу! Надо остановиться и переждать!

Перечить ей никто не посмел; она нажала на педаль тормоза, и автобус остановился. Ханна выключила двигатель, обратив внимание на то, что из-за излишнего веса автобуса и необходимости преодолевать подъем они расходовали один галлон топлива на шесть миль.

– Зажгите-ка кто-нибудь пару ламп, – велела она. – Побережем аккумуляторы.

Дейв встал, направился в заднюю часть автобуса, где в ящиках хранились керосиновые лампы, достал и зажигалкой засветил две из них. Принес в переднюю часть и установил так, чтобы всем было удобнее, а Ханна выключила лампочки внутреннего освещения. Дождь отчаянно барабанил по крыше, этот звук действовал всем на нервы. Дейв вернулся на свое место и вытянул ноги в проход.

– По моим прикидкам мы сейчас где-то милях в семидесяти от поворота на трассу сто девяносто один.

По этой дороге в штате Юта они должны добраться до Белой Обители. От трассы I-70 около сотни миль.

– А ты как считаешь? – спросил он Ханну.

– Думаю, где-то так, – отозвалась она и, встав, сладко потянулась. – Скоро нам снова понадобится горючее.

– Хорошо. – Дейв отнюдь не питал иллюзий, что они доберутся до Белой Обители с полным баком в пятьдесят галлонов. – Небось осталось около четверти бака?

– Чуть поменьше.

– Ладно…

Дейв выглянул в ближайшее окно и увидел лишь поливаемую дождем тьму. Здесь они беззащитны перед любым таящимся в ночи врагом, но под таким сильным ливнем ехать действительно не представлялось возможным.

– Ну как ты? – спросил он Оливию.

– Бывало и лучше. Да нет, шучу, все в порядке.

– А ты, Джей-Ди? Держишься?

Джон Дуглас догадывался, что Дейв собирается задать и ему этот вопрос; положа руку на сердце, держаться-то он, конечно, держался, но отнюдь не блестяще. Страшно болели кости. Суставы, казалось, пылают в огне. Это началось еще рано утром как короткие приступы острой боли то здесь, то там, и в течение дня они становились все дольше. Сначала он не придавал этому большого значения: возраст, подустал малость, переживания, то да се… но теперь уже опасался, что дело гораздо серьезнее. В правой ноге что-то стреляло, и это не имело отношения к растяжению связок в щиколотке.

– Что-то не очень… – ответил он. – Ну-ка поднеси лампу поближе.

Дейв послушался. Джей-Ди поймал на себе пристальный взгляд Этана. «Мальчишка уже знает, – подумал он. – Как и я тоже, я ведь своими глазами видел, как это начинается». Джей-Ди задрал штанину и посмотрел на поврежденную щиколотку.

На тощей икре виднелось большое неровное серое пятно. Дюймов восьми в длину и четырех в ширину. Оно немного припухло и напоминало келоидный рубец.

Никто не проронил ни слова.

Джей-Ди встал.

– Сейчас я сниму рубаху, – сказал он тихим, спокойным голосом, хотя сердце его стучало так, что могло пробить грудную клетку. – Давайте-ка проверим грудь и спину.

Грудь оказалась чистой. Но когда он повернулся к ним спиной и услышал, как Оливия шумно перевела дух, то все сразу понял.

– Одно или много? – спросил он.

Ответ он получил не сразу.

– Только одно, – услышал он голос Дейва.

– Большое?

– Думаю… где-то дюймов двенадцать или тринадцать. И шириной дюймов десять. Как раз почти между лопатками.

Джей-Ди то ли что-то пробурчал, то ли крякнул, то ли тихонько выругался. Он и сам толком не понял, что это было. Дождь поливал напропалую, и это страшно его изводило. Кружилась голова, во всем теле он остро чувствовал покалывающую боль.

– Думаю, штаны снимать не обязательно, – попытался он пошутить, но у него это вышло плохо.

Он снова надел рубашку, застегнул ее на удивление твердыми руками и аккуратно заправил в штаны.

– Спасибо, Дейв, – наконец сказал он. – Можешь поставить лампу на место.

– В чем дело? – встревоженно спросил Джефферсон. – Что это у него на спине?

– Заткнись, – сказал ему Дейв. – Тебе слова никто не давал.

– Ммм… ну… мне кажется, я тоже имею право…

– Я сказал, заткнись, падла! – заорал Дейв, и не успел никто остановить его, как он бросился на Джефферсона Джерико.

Оливия с Ханной попытались преградить ему путь, но Дейв уже схватил проповедника за грязную футболку и затряс его – так бешеная собака мотает окровавленную кость. На мгновение всем показалось, что Дейв сейчас заедет Джефферсону по морде лампой, которую держал в руке.

– Заткнись, заткнись, заткнись! – орал Дейв.

Джефферсон съежился на сиденье, вправду решив, что тот сошел с ума; обе женщины пытались оттащить Дейва. И, перекрывая его крики и шум дождя, раздался голос Джей-Ди:

– Он ни в чем не виноват. Никто не виноват. Отпусти его, Дейв. Хватит тебе, отпусти его.

Но Дейв не отпускал, хотя трясти Джефферсона, как погремушку, все-таки перестал.

– Да отпусти же ты его, – повторил Джей-Ди с такой мрачной категоричностью, что Дейв разжал пальцы, выпуская рубашку Джефферсона, и сделал шаг назад.

– За что? – спросил он.

Этот вопрос не был обращен ни к кому из находящихся в автобусе, поскольку никто из них не мог на него ответить. Он был обращен скорее к Богу или к всемогущему року, словом, к тому, кто бросает кости в этой безумной игре под названием «жизнь». Этан видел серые пятна на ноге и спине Джей-Ди так же отчетливо, как и все остальные, и понимал, что это означает. Они выглядели так, словно в этих местах кровь перестала циркулировать и ткани здесь уже отмирали. Необратимые изменения начались, рождался новый серый человек.

– Ну что ж, – смиренно вздохнув, сказал Джей-Ди; не в силах смотреть своим товарищам в глаза, он уставился в пол. – Друзья мои… мне кажется, я не смогу закончить это путешествие вместе с вами.

– Сделай же что-нибудь!

Дейв выпалил этот приказ, глядя на Этана, а тот отрешенно смотрел на него и не знал, что ответить.

– Да-да, – продолжал Дейв, – ты! Повелитель Вселенной, или как там еще тебя называть, черт бы тебя побрал! – Глаза Дейва потемнели, а губы тряслись от бессильной злости. – Исцели его. Вылечи. Один хрен. Он не должен стать одним из этих.

Все смотрели теперь на Этана, который всей душой сочувствовал их безграничному страданию. Джон Дуглас был для Дейва, Оливии, для Ханны и Никки гораздо больше чем друг, он был близок им всем не меньше, чем близкие родственники, которых они потеряли. Он был для них верным спутником в этом странствии по ландшафтам отчаяния, он всегда оказывался рядом, когда они в нем нуждались. Для них эта минута была просто непереносима, сердца их разрывались от горя, потому что они всем сердцем любили его. И понимали… понимали…

– Он не может ничего исправить, – сказал Джей-Ди, поднимая глаза на Дейва. – Не надо перекладывать все на него.

– Но он же оттуда, – последовал ответ, словно это в самом деле являлось ответом. – Если он может вызвать землетрясение, убивать этих монстров силой мысли… значит он может тебя вылечить. Разве не так, а, Этан?

Последние слова прозвучали как отчаянная мольба, что для такого твердокаменного человека, как Дейв Маккейн, можно было считать подвигом.

И ответ Этана стал ответом, который он получил, когда задал вопрос самому себе: «Можешь ли ты это сделать? Нет, не можешь». Но ему не пришлось произносить его вслух – за него ответил Джон Дуглас:

– Нет, Дейв, он не может этого сделать. Господи… как бы я хотел, чтобы он смог. Но если бы мог… тогда помог бы и тем трем нашим товарищам, которых мне пришлось…

Он секунду молчал, пытаясь успокоиться. Дождь продолжал барабанить по крыше автобуса, в горах метались вспышки молний.

– …пришлось оставить там, – закончил доктор. – И больше не просите его об этом. Он здесь у нас совсем для других дел.

Дейв уже открыл рот, чтобы возразить, собираясь переть напролом, как бык, который иной дороги не знает, но перевел взгляд с Этана на Джей-Ди и обратно… И понял, что чуждое существо, конечно, может творить чудеса, явиться на эту планету верхом на световом луче или через какой-нибудь портал из иного измерения, может воскресить земного мальчишку из мертвых или из полумертвых, заставить его снова дышать и управлять им, как куклой, дергая за галактические ниточки, чтобы он решил нужную задачу, может почуять под землей свежую воду или вызвать землетрясение, а также проделывать много других трюков, настолько превосходящих пределы человеческого разума, что технологические достижения и научные чудеса человека кажутся убогими детскими игрушками… Но вот спасти доктора Джона Дугласа, не дать ему превратиться в серого оно не способно. «И больше не просите его об этом, – сказал обреченный, – потому что он здесь у нас совсем для других дел…»

– Я хочу, чтобы ты хотя бы попробовал, – сказал Дейв, горящими глазами глядя на Этана. – Очень прошу тебя, попробуй. Исцели его. Не дай ему превратиться в одну из этих тварей.

Этан не знал, что ему на это ответить, но тут вдруг заговорил сам миротворец.

Мальчик снова услышал собственный голос, только интонация была чуть-чуть иная, в нем чувствовался иной жизненный опыт, иное знание, и в этот момент Этан сам стал слушателем.

– Я не знаю, как ты заразился, но доктор прав. Раз уж… так скажем, подхватил… остановить процесс невозможно. Средств для исцеления нет.

– Что… выходит, уничтожать живое ты можешь, а создавать не способен?

Дейв полностью отдавал себе отчет, с кем именно он сейчас разговаривает.

– Ты же засел в организме мертвого мальчишки! Ты же поднял его из мертвых, разве не так? – дуплетом выстрелил он.

– Он был не совсем мертвый, – ответил миротворец. – Его воля к жизни, его молодость и сила духа вполне подходили для моей цели.

– Ладно, проехали. А сам-то ты кто, дух, что ли, или еще что-нибудь?

– Я – сущность, которой вашим умом не постичь. Чтобы действовать, мне понадобилось существо из плоти и крови, и я воспользовался этой возможностью. Я знал, что пункт нашего назначения близок. Знать больше, чем это, для вашего разума вредно, это за пределами вашего понимания.

– Целиком и полностью согласен, – сказал Джей-Ди. – Я считаю, что мы как вид по сравнению с вами менее разумные существа.

– Оливия тоже права, – последовал отклик. – Всего я действительно не знаю и способен допускать ошибки. Я знаю, что на этой горе… вернее, в этой горе находится нечто весьма для вас важное, но что это такое – мне неизвестно. Мне также неизвестно, почему это имеет для вас столь жизненное значение. Но мне известно, что это действительно так.

– Ты говоришь, в горе? – задал вопрос Джефферсон. – Как это?

– Именно так, как я сказал. Нечто, что находится внутри горы. Вы все узнаете, когда доберетесь.

Миротворец обратил глаза – один синий, другой серебристый – к Джону Дугласу.

– Мне очень жаль, Джей-Ди, – сказал он с глубокой печалью в голосе. – Я не могу предотвратить то, что с тобой должно случиться.

Доктор кивнул. Грянул раскат грома, и с такой силой, что автобус задрожал от этого низкого рокота. Дождь продолжал поливать крышу и хлестать в окна. Чувствуя, как усугубляется его состояние, Джей-Ди понял – он не сомневался, что то же самое поняли и Оливия с Дейвом, – что уже к утру он будет страдать от мучительных болей, вызванных прогрессирующими изменениями в костном составе и всей телесной структуре его организма. Потом изменения пойдут быстрее, все человеческое в организме будет побеждено, патологические перемены возьмут свое, строение тела исказится до неузнаваемости, и человек превратится в отвратительное чудовище. Все это произойдет за два, самое большее за три дня, проведенные в страшных мучениях. Джей-Ди сам наблюдал такое превращение в Пантер-Ридже, в первый раз это была двенадцатилетняя девочка; и когда у нее стала отрастать еще одна голова, отец просто пристрелил ее. Для себя он такой участи не потерпит. Пришло время прогуляться под дождем.

– Черт побери!.. – тихо сказал он.

Он прошел через столько испытаний – впрочем, и все остальные, конечно, – и сейчас чувствовал себя обманутым: неужели он так и не сможет своими глазами увидеть, что скрывает для миротворца Белая Обитель? Можно, конечно, подождать, пока он еще не совсем потерял человеческий облик… но нет, сейчас, пока он еще способен ходить как человек… то есть ковылять как человек… он должен выйти из автобуса и… отправиться к Деборе.

– Меняю «беретту» на гранату из ящика, – сказал он.

– Не торопись, не надо это делать прямо сейчас, – проговорила Оливия. – Нет, Джей-Ди. Прошу тебя. Только не сейчас.

– Помолчи, – мягко отозвался он. – Я не уверен, существует ли вообще подходящее время для таких вещей. Но… Боже мой… я своими руками отнял жизнь у тех троих в Пантер-Ридже, потому что мне нечего было им больше предложить. Я принял это решение сам, их мнения не спрашивал… а теперь вот надо сделать это с собой.

– Прошу тебя, – повторила Оливия, хотя понимала, что больше ей сказать нечего.

– Боже милостивый! – сказала Ханна. – Подождал бы хоть, пока кончится дождь, старый дурак!

Джей-Ди не мог не ответить на это улыбкой и криво усмехнулся. Боль уже начала терзать его, мышцы сводило судорогой. Он вспомнил, что та девчушка к исходу первого дня уже не могла встать, а ему захотелось понаблюдать за ней где-нибудь в безопасном месте, чтобы выяснить, что с ней происходит, и отец ее дал на это согласие. Ее посадили на цепь в охраняемом помещении в подвале, и доктор наблюдал, как прогрессировали изменения в ее организме, делая пометки в блокноте. Выглядело, конечно, варварски и бесчеловечно, словно в какой-нибудь средневековой темнице, но ему было важно получить данные о том, как происходит разрушение и перестройка структуры костей и рост новых и в высшей степени странных образований плоти.

Он отдавал себе отчет и об ощущении жжения и острой колющей боли в спине, в левой икре и в задней части левого бедра. Серая ткань в этих местах росла, проникая все глубже в плоть.

– Ну так что, даешь мне гранату? – спросил он.

– А если скажу «нет»?

– Я отвечу, что обойдусь и пистолетом, но вам он еще может понадобиться, а граната как раз для такого случая подходит. А еще…

Внутри у него что-то оборвалось – может быть, что-то с сердцем, хотя оно у него и так небось похоже на экспонат из лаборатории Франкенштейна. Ему понадобилась секунда, чтобы собраться с духом и соблюсти все приличия.

– А еще, – продолжил он, – я хочу уйти, помня обо всех вас и помня о том, кто я такой. Я не знаю, когда начнет пропадать память и какие мысли у меня останутся. Я не знаю, что в таких случаях происходит с мозгом. Когда начнутся серьезные изменения, я, может быть, вообще не смогу мыслить, останутся только животные инстинкты голода и выживания… и одному из вас придется меня убить, как и мне приходилось убивать других. И кто же из вас согласится выполнить эту необходимую работу?

– Если сейчас вякнешь хоть одно слово, – обратился Дейв к Джефферсону, – клянусь Богом, я убью тебя и выброшу твой труп на дорогу.

– Но я же ничего не говорю! Вы слышали, чтобы я сказал хоть слово?

Дейв пропустил его слова мимо ушей.

– Я это сделаю, когда придет время, – сказал он, глядя на доктора. – Но еще не время.

– Тогда, может быть, завтра? – печально улыбнулся Джей-Ди.

Он подумал, что в свете керосиновой лампы его старое, исхудавшее, бледное и изможденное лицо, наверное, похоже на лицо призрака.

– Между восемью утра и полуднем?

Он кивнул в сторону миротворца:

– Бог даст, он доставит вас в нужное место. А я выйду из автобуса здесь.

– Господи… – сказал Дейв. А что еще мог он сказать?

– Дай мне гранату. Дейв, я что, умолять тебя должен?

Дейв все еще колебался, но уже понял, что предложенный обмен сделать придется. И это будет с их стороны актом милосердия. Он взял «беретту» и отдал гранату. Джей-Ди стал разглядывать ее, желая убедиться, что обращаться с ней легко и просто, как он и надеялся. Дождь все не утихал; в последние дни погода везде стояла дождливая.

– Я пойду прогуляюсь с тобой, – сказал Дейв.

– Нет, не пойдешь. Нам не стоит гулять вдвоем.

– Я пойду.

Это сказал миротворец, и голос его прозвучал твердо и решительно.

– Ну хорошо, – ответил Джей-Ди после секундного размышления; может быть, мелькнула в голове мысль: мальчишка поможет, если кто-нибудь бросится из темноты до того, как он выдернет чеку. – Только недолго. С этим делом тянуть нечего.

Оливия уже плакала. Она обняла Джона Дугласа, он тоже обнял ее и попросил унять слезы, но они все не унимались. И тогда он сказал, что всегда гордился знакомством и дружбой с ней, а также с Дейвом и Ханной, и с Никки тоже, и что она и Дейв оказалась правы насчет Этана, и хорошо, что они не послушались его научных возражений, потому что реальность глубже любой науки, которую им долбили в школе. И теперь, если существо, что пребывает в теле Этана, сможет прекратить эту войну, для Земли это будет еще один данный ей звездами или непостижимыми для человеческого рассудка силами шанс.

– Значит, так тому и быть, – подытожил Джей-Ди.

Он пожал руку Дейву, но Дейв притянул его к себе и обнял, Ханна и Никки со слезами на глазах проговорили прощальные слова, а Джефферсон Джерико смотрел на них со своего сиденья и понимал, что одно сказанное им слово будет означать для него смертный приговор: гнев Дейва висит над ним, как дамоклов меч.

Миротворец с фонарем в руке подошел и встал рядом с Джей-Ди, а из глаз его, словно из затуманенного окна, выглядывал мальчик, которого знали под именем Этан. Был, конечно, момент испуга, когда его сменил тот, другой, но это мгновение быстро миновало, и теперь… он ощущал не страх, а покой и умиротворение.

Он вдруг вспомнил имя своей матери. Ее звали Нэнси, а коротко – Нэн. Но как же звали его самого?

Еще он вспомнил тот урок естествознания 3 апреля, как раз перед тем, как в класс вошла потрясенная миссис Бергсон из администрации школы и сообщила мистеру Новотны, что «деток» – именно так она выразилась – сегодня отпустят домой пораньше. «Что-то случилось, – сказала она мистеру Новотны. – Об этом говорят по всем новостям, везде, на всех каналах. Случилось что-то серьезное, и деток отпустят пораньше».

Выступление Этана перед классом с анатомической куклой было прервано как раз на том месте, когда он рассказывал о мозге, и он сильно разозлился, но и испугался тоже, потому что голос у миссис Бергсон дрожал и вообще она выглядела страшно напуганной.

– Я открою дверь сам, – сказал Ханне Джей-Ди.

Дверь открылась; затем он посмотрел на всех полными слез глазами.

– Чего мы только не пережили с вами вместе… а сейчас я просто прогуляюсь по парку. Удачи вам всем, и да хранит вас Бог. – Он сдержанно улыбнулся. – Вы настоящие герои, и я горжусь вами.

Опираясь на свою железную трость, он спустился по ступенькам на землю, и на него всей своей силой обрушился ливень. За ним спустился миротворец, направив луч фонарика на дорогу перед Джей-Ди, чтобы тому видно было, куда идти. Они двинулись вперед, и в какой-то момент, когда они продвигались в бушующей тьме по скоростной трассе I-70, по которой давно уже не ходило ни единой машины, мальчик, называвший себя Этаном Гейнсом, отправился в собственное странствие. Оно было чем-то сродни странствию, которое собирался предпринять Джей-Ди; странствие, из которого не возвращался ни один человек. Это было странствие в новый, таинственный, неизведанный мир, но миротворец предупредил Этана, что все будет хорошо, что ему больше ничего не надо бояться, ничего и никого.

– Я благодарю тебя за помощь, – сказал он Этану. – Ты – существо, наделенное силой и честью. В мире существует область, где отдыхают герои, после того как все их битвы закончены. Вы с доктором найдете там и покой, и умиротворение. Я обещаю тебе.

– Ничего, я в порядке, – ответил мальчик. – Страшновато, конечно, но совсем чуть-чуть, а так все нормально.

– Сейчас я тебя отпущу. Все остальное я сделаю сам, полностью воплотившись в твое тело. Ты меня понимаешь?

– Да, понимаю. Но… разве я так ничего и не узнаю про Белую Обитель?

– Узнаешь, – ответил миротворец. – Оба узнаете. Об этом тоже даю обещание.

Мальчик хотел было сказать, что не сомневается в том, что тот сдержит свое слово, хотя понимал, что говорить это вовсе не обязательно… но вдруг погрузился в сон, словно холодной зимней ночью оказался в теплой постели, и в голове мелькнула последняя мысль: когда он проснется, рядом будет тот, кто любит его, кто скажет ему «доброе утро» и поздравит с новым, радостным днем.

– Я думаю, дальше идти не стоит! – прокричал доктор сквозь шум непогоды.

– Да.

– Жаль, что не могу представить, какой ты на самом деле. Как ты выглядишь там, внутри.

– Если бы мог, ты бы очень удивился, – сказал миротворец.

– А с нами все будет хорошо? – спросил Джей-Ди, стараясь удержать равновесие под потоками ливня. – Мы переживем все это?

– Я на это очень надеюсь, – последовал ответ.

– Я тоже, – сказал Джей-Ди. – Защити их, если сможешь.

– Смогу.

– Ну, тогда прощай. Я сделаю то, что нужно, пора уже с этим покончить, иначе я просто захлебнусь в этой воде.

Мальчишеская рука на секунду ободряюще сжала руку Джей-Ди.

– Позволь выразить тебе величайшее уважение, – сказал миротворец. – Прощай, друг.

Больше говорить было не о чем, он повернулся и пошел прочь.

Джей-Ди крепко держался на ногах, и бушующая вокруг него буря, как ни старалась, не могла сбить его с ног. Он думал о Деборе, об их прекрасной совместной жизни в прежние, довоенные годы. И надеялся, что случится чудо: он снова встретится с ней и они продолжат совместную жизнь с той самой точки, когда все прервалось. Он отбросил свою арматурину в сторону. Она звякнула, ударившись о бетон, и этот звук напомнил ему удар колокола в городе, где он провел детство.

Джон Дуглас прижал гранату к груди, там, где сердце.

В последний раз вдохнул насыщенный влагой воздух земли, которую он покидает.

«Граница», – подумал он. И ему наконец стало легче при мысли, что сейчас он пересечет другую границу, за которой, несомненно, его встретит мир гораздо более совершенный, чем этот.

Джей-Ди выдернул чеку.