Этан был готов к тому, с чем ему предстояло столкнуться в торговом центре. Мальчишке с серебристым глазом, способному силой мысли уничтожать сайферских пауков и солдат, непременно доведется найти тех, кто будет сторониться его как зачумленного. Его станут бояться, но разве можно винить их в этом? Он и сам стал бы бояться, если бы побывал в их шкуре. Дейв, прихватив с собой Джефферсона Джерико, отправился искать Ханну Граймс. Этану, Оливии и Джей-Ди захотелось перекусить, и они отправились в столовую. Увидев их, сидевшие там люди, включая крепких солдат, спешно покинули помещение. И трое уцелевших обитателей Пантер-Риджа остались в столовой одни, сами зачерпнули из большой металлической кастрюли жиденького овощного супчика, налили по чашке воды из пластиковых бутылей и сели за ярко-оранжевый столик.

Прошло не так много времени, как вдруг Оливия помахала кому-то рукой.

– Ого, нашего полку прибыло, – сказала она.

Этан поднял голову от тарелки и увидел Никки. Слава богу, хоть она больше не боится его. Девушка подошла к столику. Увидев серебристый глаз Этана без зрачка, она искренне удивилась, но это длилось мгновение.

– Болит? – спросила девушка.

– Нет. И с другим глазом никакой разницы не чувствую.

– Прикольно, – сказала она, хохотнув, но тут же приложила к губам ладошку, хотя было уже поздно. – То есть… я хотела сказать, круто смотрится. А может, теперь ты им видишь предметы насквозь, как в рентгене?

– Нет, ничего такого не вижу.

«Боится, что я могу видеть сквозь одежду?» – подумал он, но в мысли к ней заглядывать не стал, это было бы неделикатно.

– Возьми себе поесть и садись с нами, – сказал Джей-Ди, кивнув на свободный стул. – Похоже, мы тут всех распугали.

– Спасибо, – сказала Никки. – Мне хотелось бы пару минут поговорить с Этаном.

– Наша очередь убираться отсюда? – осведомился Джей-Ди, не донеся ложки до рта.

– Нет, сэр, – живо отозвался Этан. – Мы пересядем за другой столик.

Он взял тарелку с супом и чашку с водой и двинулся за Никки к столику в другом конце помещения; за ее мыслями подглядывать не хотелось, но мальчик понимал, что ей нужно о чем-то поговорить без лишних свидетелей.

Они уселись друг против друга. Никки заглянула ему в один глаз, потом в другой, словно прикидывала, куда лучше смотреть во время разговора.

– Оба видят одинаково, – сказал он. – Просто один… как ты сказала… прикольный.

– А как это случилось? Ты что-нибудь чувствовал?

– Нет, ничего такого.

«Просто это еще один признак того, что во мне идет какой-то процесс, я становлюсь другим существом. Потусторонняя сила во мне проявляется все сильнее».

– Да, ничего такого не чувствовал, – добавил он. – Был очень занят другими делами.

– Видела, – сказала она, отбросив прядь светлых волос со лба. – Ну да, это было великолепно! Но… можно, я спрошу тебя кое о чем?

Сейчас спросит: «И как у тебя это получается?» – подумал Этан, но молча кивнул, мол, давай спрашивай. И терпеливо выслушал этот вопрос.

– Как получается… да просто нужно сосредоточиться, и все, остальное само получается. Причем со временем становится все легче… нет, я не хочу сказать, что это совсем легко. Просто нужно очень захотеть… не могу объяснить, в какой степени. Это как… в общем, когда перед тобой выбор: жизнь или смерть. Понимаешь?

– Кажется, да.

– А теперь позволь мне задать вопрос. Когда я уничтожал этих паукообразных тварей и сайферских бойцов, ты, случайно, не видела, исходило из меня что-нибудь или нет? Я имею в виду, из моей руки… Когда я направлял ее в сторону цели. Ничего такого не видела?

– Нет, ничего такого не было.

– А у меня было чувство, будто из руки вылетает молния… или, не знаю… горящие пули, да-да, это очень похоже, горящие пули. Тысячи пуль. Причем они вылетают всякий раз, когда это нужно. И с воздухом творится что-то странное. Кажется, будто он как будто скручивается между мной и целью. Словно все мое тело – это некая пушка, энергетическая пушка, а энергия вылетает вот отсюда. – Он показал ей правую ладонь, обычную, как у всех подростков. – Похоже, это видно только одному мне, как ты считаешь?

– Я ничего не видела, – сказала она. – Я там была, но ничего подобного не заметила.

Этан догадывался, что подобные явления существуют за пределами человеческого восприятия. Возможно, он видит их потому, что это как-то связано с изменением его глаза, ширина его визуального спектра изменилась.

– Помнишь того типа, который вспыхнул и стал бросать горящие шары? – сказал он. – Если бы он не сделал этого… не знаю, смог бы я справиться с ними со всеми или нет. Его звали Рэткофф. Я недавно об этом узнал. Когда-то он был человеком… но горгонцы сделали из него вот такое.

Этан отхлебнул водички, отодвинул чашку в сторону и заглянул Никки в здоровый глаз.

– А с чего это ты вдруг перестала меня бояться? – тихо спросил он. – Только честно.

Этан подумал, что глаз у нее шоколадного цвета, и ему сразу захотелось чего-нибудь сладенького.

– Ведь меня все кругом боятся, все, кроме моих друзей. А ты почему перестала бояться?

«Потому что я тоже твой друг», – прочитал он в ее уме, но говорить ничего не стал, пока не дождался от Никки ответа.

– Потому что я твой друг, – сказала она.

«Ведь я твой друг, правда?»

– Конечно, – сказал он еще до того, как она успела повторить свой вопрос вслух. – Просто… ты ведь знаешь… как я меняюсь. Это все гораздо больше чем странно, это загадочно и жутко. А теперь еще и этот глаз…

Он знал, что́ она хочет сказать, эти слова вертелись у нее на уме. И тогда усилием воли он попытался заставить себя глядеть ей только в лицо, только на губы, потому что заглядывать ей в мысли – нехорошо… Но уже ничего не мог поделать, это получалось слишком легко, это уже становилось для него естественно…

– А хочешь посмотреть на мой глаз? – тихо спросила она.

Этан понял, что она сама этого хочет.

– Да, – ответил он.

Она собралась с духом, сделала глубокий и долгий вдох и стала приподнимать глазную повязку, но потом остановилась; на ее губах заиграла кривая усмешка, хотя в здоровом глазу отразилась глубокая печаль…

– Точно хочу, – сказал Этан.

– Зрелище не из приятных, – предупредила Никки.

– А что, вот этот мой глаз – очень приятное зрелище? Я чуть не упал, когда в первый раз увидел в зеркале. Не представляю, как таким глазом можно вообще что-то видеть!

Он так живо изобразил свою беспомощность, что она едва не рассмеялась. Но сейчас ей было не до смеха. Недавние события в торговом центре потрясли ее, тем более что она еще не вполне отошла от нападения серых и смерти Гэри Рузы прошлой ночью. Порой ей приходило в голову, что сердце должно окаменеть, иначе невозможно справиться с этими ужасами, с трагическими воспоминаниями о близких людях, которые погибли. Но что будет, если каменное сердце ничего не чувствует и ты не можешь выбраться из бездны мрака и пустоты?

Она хотела, чтобы он увидел то, что скрывает глазная повязка, потому что нуждалась в чьей-либо поддержке. Ей нужен был кто-нибудь, кто знал бы о страданиях, через которые она прошла… и вовсе не потому, что она испытала больше, чем это выпало на долю большинства людей… Ей нужно было, чтобы это увидел именно Этан. Возможно, таким образом она остановит происходящий в ней процесс душевного окаменения, до того как станет безмозглым и бездушным ходячим трупом на этой сожженной, исковерканной земле. О, как нужна ей была теплота человеческого общения, причем именно с этим парнем, который уже не совсем человек… а может быть, более человек, чем большинство остальных, потому что у него есть цель и задача, то есть как раз то, чего не хватало ей самой.

– Ну давай же, – сказал он.

Она подняла повязку и показала ему сморщенную впадину, откуда доктор Дуглас извлек разбитое глазное яблоко, чтобы туда не попала инфекция. Шрам начинался пониже этой впадины и шел вверх почти до самой брови.

– Мне попал туда кусок стекла, так говорит доктор. Но сама я этого не помню. Помню только пожар и как на Уэствью-авеню взрывались дома. Это происходило ночью, и бои между ними шли в небе. Меня ранило и в других местах, лицо пострадало немного, а самые тяжелые раны у меня под одеждой. Волосы тоже частично сгорели, как мне говорили, но потом снова отросли. Думаю, мне повезло, как считаешь? Не полностью обгорела.

– Да, – согласился Этан.

Никки снова опустила повязку. На звездочке сверкнули крохотные стразы.

– К нам приходили полностью обгорелые люди. Но такие долго не протягивали. Однажды пришло семейство с двумя мальчиками, совсем еще маленькими, близнецами, у них сильно обгорели руки и ноги. Один из них умер в тот же день, а другой мучился еще целых двенадцать часов. Я слышала, как об этом разговаривали Оливия с доктором Дугласом. И похоже… ну да, когда умер один близнец, другой не захотел больше жить. Мать с отцом пережили их не надолго. А многие вообще кончали с собой. Я тоже чуть было не наложила на себя руки, Оливия остановила. Два раза.

– Я рад, что она это сделала, – сказал Этан.

– Хм… – хмыкнула девушка, и Этан понял, что она и сама не знает, рада ли такому обстоятельству. – Эти камешки принесла мне Оливия, для повязки. А знаешь, у кого они были раньше? У матери тех близнецов. Не знаю, где она их взяла. Наверное, в каком-нибудь магазинчике «Все за доллар». Набрала там себе всего, что понравилось. Люди порой делают безумные вещи, чтобы как-то удержаться…

Этан молча кивнул. Да, это правда, тут и говорить не о чем. Он понимал, что сейчас нужно Никки: ей прежде всего нужен слушатель, и он ждал продолжения, не желая заглядывать к ней в мысли, видеть сцены из ее прошлого, пока она сама ему об этом не расскажет.

– Сестру мою звали Нина, – снова заговорила Никки. – Она была старше меня на год. Ты бы видел, как она сидела на лошади! Я, в общем-то, тоже была неплохая наездница, но мне до нее ой как далеко! Она была уже старшеклассница. Собиралась поехать в Колорадский университет и поступить ради смеха, так она мне говорила. Но на самом деле она хотела стать ветеринарным врачом и работать с лошадьми. Может, у нее все получилось бы – с математикой и химией, да и с другими предметами у нее было все отлично. Это у меня по этим предметам были плохие отметки, я больше любила таскаться по вечеринкам.

Никки на минуту уставилась в пространство, и Этан терпеливо ждал продолжения.

– Иногда, – снова заговорила Никки, – сестра мне снится. Всегда такая хорошенькая, улыбается и счастлива… никогда не вижу ее обожженной или израненной… И она говорит: «Никкитеночек, ты же можешь удрать от всего этого. Ты же не из тех, кто так просто опускает руки и сдается, так что пойди к Оливии и скажи ей про те таблетки снотворного, которые ты нашла после того, как скончались мистер и миссис Эстевез. И еще скажи про ножик, у которого лезвие с зубчиками, он лежит в нижнем ящике твоего комода, под красным одеялом». А я в ответ: «Чего раскомандовалась, я знаю, что тебе всегда это нравилось, я тебе не рабыня». А она смотрит на меня, улыбается своей широкой, царственной улыбочкой и говорит: «Закрой рот, ведь ты последняя в нашем роду… в роду Стэнвиков, который с тысяча семьсот тридцать третьего года живет на Уэствью-авеню, и наш папа всегда говорил, что в нашем роду не должно быть трусов и слабаков. Так что, – говорит она, – ищи свой путь». И я до сих пор не понимала, что она хотела этим сказать.

Этан молчал. Он не позволил себе заглядывать в ее мысли, но и без того догадался, к чему она клонит.

– Если у человека не осталось надежды, – сказала она, – он умирает. Сначала внутри, в душе. Если он не находит своего пути, ему конец.

Она в упор смотрела на него своим карим глазом с шоколадным оттенком.

– Этан, я не хочу оставаться здесь и ждать смерти. Если я что-то делаю, я всегда пытаюсь найти свой путь. Я знаю, что тебе надо добраться до этой горы в штате Юта. И понимаю, что это для тебя очень важно.

Она помолчала, наверное внутренне готовясь к тому, что он ей откажет.

– Можно, я тоже поеду с тобой?

– Конечно. Я даже хочу, чтобы ты поехала со мной, – без колебаний ответил он.

– Правда? В самом деле? – задыхаясь, проговорила она. – Я понимаю, что это очень опасно, но…

– Сейчас опасно везде, – напомнил он ей. – Пока все это продолжается, на земле безопасных мест нет.

Никки кивнула.

– А тебе известно, что там такое, на этой горе?

– Нет. И вряд ли узнаю, пока мы не доберемся. Там сразу все откроется.

«Сразу все откроется?» Он вдруг понял, что и характер его мышления меняется тоже, и манера говорить… В его возрасте так не думают и не говорят… это какая-то чужая манера и мыслить, и выражать свои мысли вслух, и она проявляется все отчетливее.

– Наверное, скоро я стану совсем другим, – сказал он, слегка усмехнувшись. – Впрочем, я и так уже не такой, как все. Но возможно, я перестану быть Этаном Гейнсом. Эта сторона моей личности отпадет… или просто уснет, я и сам не знаю. Но я тоже не хочу, чтобы ты сидела здесь и ждала смерти. Твоя сестра права. Нам надо найти свой путь, поэтому… я очень рад, что ты хочешь поехать с нами.

Он указал на миску с супом:

– А сейчас лучше поешь, пока у нас есть возможность.

– Спасибо, да, я поем.

Этан очень устал, ему просто необходимо было где-нибудь приткнуться и отдохнуть. Битва с пауками и сайферскими солдатами совершенно вымотала его. Но теперь в его организме действовал механизм, который всегда оставался настороже и, если горгоны или сайферы окажутся поблизости, предупредит его об опасности. В данный момент он чувствовал, что их поблизости нет. Он едва дотащился до своего спального мешка, отнес его в пустую кладовку, расстелил на полу и через несколько минут уже спал.

Но было в его организме нечто, продолжающее бодрствовать, не нуждающееся ни в покое, ни в отдыхе в этом мире страданий. «Это мой мир», – услышал Этан три слова, прозвучавшие где-то в глубинах его существа.

Внутренним взором Этан увидел серый ландшафт пересеченной местности, усеянной валунами и изрезанной глубокими расселинами. Небо здесь было молочно-белое, пронизываемое яркими пурпурными молниями, и сквозь вихри виднелась огромная, закутанная густой облачностью планета; ее опоясывали три мерцающих кольца, состоящие из каких-то обломков и пыли. Этану привиделось, будто он стоит на вершине горы, обдуваемой яростным, сухим и соленым ветром, который дул ему прямо в лицо; глядя с этой горы на раскинувшуюся перед ним широкую долину, он увидел громадный серебристый обелиск, тонкий, высотой в несколько тысяч футов, с медленно и беззвучно вращающимся шпилем. Он догадался, что это сооружение представляет собой своего рода сторожевую башню или даже маяк, посылающий в пространство не световые лучи, а энергию, содержащую информацию, которая выше его понимания. Эта промежуточная станция также принимала информацию, и Этан сам не знал, почему он подумал об этой башне как о промежуточной станции между мирами или лежащими в разных измерениях пространствами, но почему-то был уверен, что точно такие же башни есть и на других планетах. Место выглядело необитаемым. Мальчика поразило ощущение сиротливости и заброшенности того, что открылось перед его внутренним взором, и он понял, что местный хранитель – древнее существо, которое либо было избрано, либо само решило отказаться от другой жизни ради служения, которое оно избрало. Это было подобно обоюдоострому мечу: с одной стороны, быть воином этого служения почетно, с другой – исполнять свои обязанности здесь предстояло всю жизнь. Время здесь отличалось от земного, и жизнь управлялась не земными законами. Обладает ли существо, принимающее мальчика здесь в качестве гостя, физическим телом или нет, Этан не знал. Оно могло представлять собой сгусток чистой энергии и разума, и хотя узнать его происхождение и природу не было возможности – Этан не сомневался, что это существо обладает двумя атрибутами, которые сближают его с существами человеческого рода: милосердием и чувством справедливости. Эти два присущих ему качества руководили его поступками, были его движущей силой, как и врожденное любопытство ко всему, что происходит в мироздании, которое высшими силами даже ему не было дано до конца понимать.

Шпиль продолжал вращаться. Ветер не стихал, молния время от времени прочерчивала млечное небо, но картина перед ним начинала постепенно бледнеть. Когда образ иного мира полностью исчез, Этан погрузился в глубокий, лишенный сновидений сон, но чуждое существо, живущее в нем, продолжало молча и неутомимо бодрствовать, поскольку иначе существовать оно не могло.