– Да-а, я был тогда… как говорится… человек обеспеченный, – сказал Берт Рэткофф, когда они с Джефферсоном Джерико шли за Воупом по длинной дороге через разрушенные пригороды, где давно не было слышно стрекота газонокосилок, не предлагали выпить холодного лимонада. – Жена ушла от меня шесть лет назад, но ничего, я привык жить один. Продолжал общаться с сыном. Он живет в Глендейле, штат Калифорния, работает в страховой компании. В той самой, где у них говорящая ящерица. Да-а… – кивнул Рэткофф. – Уверен, что с ним все в порядке. И с его Дженни, и с девочками. С ними все хорошо, могу поспорить. Они наверняка нашли где схорониться, успели устроиться. Эй, ты, звездолетчик! У меня уже ноги не идут, мне за тобой не угнаться! Можешь идти хоть немного помедленнее… Тьфу, черт! – выругался он, испуганно заморгав, и дотронулся до шеи.

– Лучше его не злить, – сказал Джефферсон, но он тоже дышал тяжело, ноги сводило от усталости.

Неужели они прошли через весь этот проклятый город? Похоже, что так. За последние полчаса Воуп шел так быстро, словно куда-то опаздывал.

– Воуп! – позвал его Джефферсон. – Мы очень устали, давай хоть немного отдохнем.

Ответа не последовало, и скорости тот не сбавил.

– Воуп, мы ведь всего лишь люди. Мы же не… мы не такие сильные, как ты. У нас организм слабый, уже не выдерживает. Да пожалей же ты нас, дай отдохнуть хоть несколько минуточек, а?

Воуп вдруг остановился и повернулся к ним, и в его фальшивом человеческом лице буквально на секунду мелькнуло выражение высокомерного презрения.

– Да, вы слабые, – отозвался он. – Вы не заслуживаете своей Земли, которую не умеете удержать. Даже… – Он помолчал, подыскивая слово в своем внутреннем словарике чуждого ему языка. – Даже рабы сильнее вас.

– Снимаю перед тобой шляпу, ты знаешь, что я слабее раба, – сказал Джефферсон, стараясь говорить легко и весело. – Но позволь спросить, можно ли нам отдохнуть? Если наши хрупкие организмы не выдержат, мы станем для тебя бесполезны.

Темные глазки Воупа скользнули в сторону Рэткоффа.

– Я с ним абсолютно согласен, – сказал житель Нью-Йорка.

– Тогда отдыхайте, – разрешил Воуп. – И ешьте.

Он сбросил с плеч рюкзачок, раскрыл его и достал два маленьких кубика белой, похожей на соевый сыр субстанции, с которой Джефферсон давно уже был хорошо знаком. Горгонец протянул пищу своим пленникам.

– Снова эта дрянь, – простонал Рэткофф. – Что это вообще такое, типа вашей собачьей еды?

– Возьми и ешь, – посоветовал Джефферсон. – Я не знаю, что это такое, но силы поддерживает неплохо.

Он взял свою порцию, а Рэткофф – свою. Стоя на мертвой земле под низким желтым небом, они принялись уплетать синтетические питательные вещества. Воздух был влажен, солнце клонилось к закату, смеркалось. Скоро станет совсем темно, но Джефферсону было уже плевать на то, что он останется здесь в темноте, с одним из горгонцев в компании, который должен их защищать, но взял на себя роль их хозяина.

– Воуп, – обратился он к пришельцу, поедая инопланетный корм, – а кто этот мальчишка, за которым ты охотишься? Почему это вам так важно?

– Что за мальчишка? – спросил Рэткофф.

Оказывается, в цель этой миссии его не посвятили.

– Вот они, – ответил Джефферсон, интонацией выделив это слово, – хотят, чтобы я отыскал и привел к ним какого-то мальчишку. Они полагают, что он должен быть где-то здесь.

Он оглядел окружающее их запустение.

– Так кто он такой, а, Воуп? И если ты способен на то, что продемонстрировал нам в том доме… почему бы тебе самому не забрать с собой этого мальчишку?

– Я выполняю приказ, – ответил пришелец.

– Мне совершенно плевать, сколько там его охраняет народу, – гнул свое Джефферсон. – Ведь тебе же раз плюнуть их всех уничтожить, стоит только захотеть. Я-то зачем тебе нужен?

Воуп не ответил, и Джефферсон уже успел подумать, что он так и будет молчать, но прошло несколько секунд, и пришелец заговорил:

– Силе он противопоставит силу.

– Ну и что? – спросил Джефферсон. – Может, и противопоставит, но… – Тут его как громом поразило, и все вдруг стало совершенно понятным. – Боже ж ты мой! – воскликнул он. – Так вы… она… даже не знаю, как про вас говорить… вы его боитесь, так, что ли?

Воуп отвернулся и уставился куда-то в пространство.

– Значит, боитесь, – продолжал Джефферсон. – А отсюда следует… он что, замаскированный сайфер? Наверное, он совершил что-то… – он чуть было не сказал «потрясающее», но передумал, – очень нехорошее, если она… если вы хотите непременно заполучить его. Причем моими руками. Что он такое натворил? Убил пару десятков этих…

– Не суй свой любопытный нос куда не следует, – перебил его пришелец, – иначе я сделаю тебе больно. Все, двигаемся дальше.

Он зашагал прочь, а Джефферсон с Рэткоффом, почувствовав острое пощипывание в затылке, заторопились следом.

Джефферсон теперь думал, что такого он точно не переживет. Если этот мальчишка – замаскированный сайфер, то он, наверное, какой-нибудь крутой боец сил специального назначения, и если горгоны его боятся… трудно представить, какой разрушительной силой обладает этот так называемый мальчик. Схватить одного из сайферских коммандос и притащить его в стан противников, Горгонленд, где его станут пытать? Ну-ну. А что случится потом с бывшим торговцем автомобилями по имени Леон Кушман? Да его просто вычеркнут из этого мира так же быстро, как если бы он получил пулю в затылок.

– Меня поместили в некий пригород, где такие маленькие домишки, как в пятидесятые годы, – говорил Рэткофф, с трудом поспевая за Джефферсоном.

Лицо и лысина у него были мокры от пота, рубашка на груди и под мышками потемнела от влаги. Джефферсон понимал, что этот человек страшно напуган и ему просто необходимо говорить, не важно о чем, поэтому ничего не оставалось, как прилежно слушать, насколько это возможно, притом что ему самому фактически вынесен смертный приговор.

– Там нас семьдесят восемь человек, все из самых разных концов Штатов. Мы называем это место…

– Муравьиная ферма? – спросил Джефферсон.

– Что? Нет. Мы называем его Микроскопические луга. Знаешь почему?

– Потому что чувствуете, что за вами постоянно наблюдают сверху?

– Да-да, в самую точку. Но у нас есть все, чтобы жить. Электричество, вода, машины, которым не нужны бензин и машинное масло… потом эта дрянь, которой нас кормят… и поят непонятно чем, очень странной жидкостью… да и погода всегда одна и та же, где-то начало лета. Но самое странное знаешь что?

«Невозможно оттуда уехать», – подумал Джефферсон.

– Никак не выбраться, – сказал Рэткофф. – Сел в машину и поехал… едешь-едешь, кажется, действительно куда-то едешь… а свернул за угол и вдруг видишь, что ты опять там же, откуда выехал. Странно, правда?

– Да, – ответил Джефферсон.

Муравьиная ферма, Микроскопические луга… интересно, как называют тюрьмы где-нибудь в Японии, в России, в Норвегии или Бразилии. Горгонцы изучают людей так же, как некоторые ученые – насекомых. А еще интересно, что они сделали с Рэткоффом, когда разобрали его по косточкам, что туда ему добавили, если он стал для них столь ценным участником этой увеселительной прогулочки. Но нет, лучше этого никогда не знать.

– А мне звезд не хватает, – тихим, трепетным голосом признался Рэткофф. – Помню, как мы с папой… давно это было… ночевали у нас в саду, в Джерси. Разобьем, бывало, палаточку… Я был тогда бойскаутом, веришь? Приготовим хотдоги, выпьем индейской крови – так папа называл смесь виноградного сока, пепси и рутбира, – пожелаем маме спокойной ночи, когда она выйдет на заднее крыльцо, и ложимся спать. Двое мужчин, отец и сын. Понимаешь?

– Еще бы! – ответил Джефферсон, который о своем отце помнил только запах дешевого виски изо рта, кривую усмешку, вечно отвисшую челюсть и пустые посулы, что завтра день будет еще лучше.

– Но… уже далеко за полночь, – продолжал Рэткофф, – я всегда выбирался из палатки, ложился на землю, смотрел в небо и разглядывал звезды. А там, где мы жили, звезд на небе было видимо-невидимо. И такие все яркие, просто какие-то светлые реки на небе. Мне казалось, что я самый счастливый мальчишка в мире, если живу в таком месте. А теперь вот… выхожу в сад в темноте, ложусь на землю… и ни одной звездочки. Ни единой, кругом один только мрак. Несколько лет назад отец мой умер, а у мамы была своя квартира в Сарасоте. Когда все это началось, я ей сразу позвонил, хотел узнать, как она там. Хотел сесть на самолет и полететь к ней, но ты же знаешь, все самолеты уже не летали. Я сказал, чтобы она поскорее перебиралась в одно из убежищ, которые организовывала Национальная гвардия. И больше о ней ничего не слышал. Надеюсь, ей удалось спастись. Как думаешь, а, Джефф?

Джефферсон Джерико услышал, конечно, нотку мольбы в этом вопросе. Кем только ни был он в своей жизни: и комбинатором, и профессиональным шулером, человеком, который на первое место всегда ставит только свои потребности и желания, который презирает слабости других и умеет играть на них в свою пользу, жадный до денег, власти и секса «демон ночи», как бы сказала Регина… но в данный момент, в этом страшном мире, когда, как бычка на веревочке, его ведут куда-то горгонцы, где, возможно, его поджидает смерть, а рядом с ним шагает еще одно человеческое существо, раненное в самое сердце и душу, он обнаружил в себе очень странное чувство, столь чуждое его природе, что он не знал, как его назвать и что с ним делать.

– Конечно удалось, Берт, – сказал он. – Не сомневаюсь. Национальная гвардия… да, эти ребята свое дело знают. Они-то обеспечили нашим людям полную безопасность. Причем многим людям. И твоей маме тоже, будь уверен.

– Да, – сказал Рэткофф, и на губах его мелькнула улыбка. – Я тоже так думаю.

Джефферсон Джерико всегда поражался, как легко вести за собой других людей. Если они сами хотят ему верить, половина работы сделана. А еще легче, когда они нуждаются в вере. Иногда, конечно, ему попадались твердые орешки, раскусить которые не получалось, но в основном вот так все и происходит, особенно если на тебе костюм священника. И этот шулерский приемчик с толкованием строк из Библии, где якобы говорится, какие акции покупать, а какие продавать… Полезно также иметь знакомых маклеров, которые на тебя работают, а когда информация оказалась ложной и хайроллеры потеряли деньги, Джефферсон всегда мог сказать, что такова была воля Божия, что Господь учит нас смирению и, главное, терпению, что и он сам, Джефферсон Джерико, не раз получал от Господа такие уроки. Но по большей части все шло как по маслу; и когда хайроллеры добровольно вносили в фонд Джерико ежегодные пятнадцать процентов комиссионных от доходов, дарованных им Господом и указаниями Его Божественной Библии, а также суммы, внести которые им подскажет их доброе сердце, бывший Леон Кушман смотрел на витражи своего кабинета, и будущее ему виделось вполне радужным.

Последнее, что он слышал об этих пресловутых убежищах, устроенных войсками Национальной гвардии, – сначала они превратились в гнездилища страха, что привело к полнейшему хаосу и разгулу насилия среди представителей рода человеческого. Скорее всего, во время боев между сайферами и горгонцами часть из них была уничтожена. И очень вероятно, что мать Берта Рэткоффа в первые же месяцы событий, если не в первые недели, погибла, как и многие сотни тысяч, а то и миллионы людей по всему миру, а их прах в виде костей и пепла обнаружится только после того, как война закончится и выжившие повылезают из своих нор. Кем же они станут? Рабами для победителей? Подопытными кроликами для изучения человеческой генетики, для опытов с мутациями? Материалом для создания нового оружия, которое можно будет использовать в последующих войнах в иных мирах?

«Братья и сестры, – думал Джефферсон, – радуги в этом окне вы не увидите. Как между молотом и наковальней, мы попали между двумя одержимыми жаждой власти силами, и для нас не важно, кто победит, нас все равно ждет гибель».

– Да, – сказал проповедник, – я нисколько не сомневаюсь, что с твоей мамой все в порядке.

Вдруг он заметил, что впереди по дороге навстречу им что-то движется.

Сначала Джефферсон подумал, что показалось. Это явно какой-то мираж. Но… как это возможно… откуда здесь взялся желтый школьный автобус?

Воуп остановился. Голова его задрожала так сильно, что две секунды ее вообще не было видно.

– Мы остановим это транспортное средство, – сказал он.

– Потому что там мальчик? – спросил Джефферсон.

– Да, – последовал ответ. – Мы остановим, – повторил он, – это транспортное средство.

Джефферсон не заметил и намека на то, что водитель автобуса намерен останавливаться. Воуп снова зашагал вперед, Джефферсон, чуть приотстав, шел рядом, а с другой стороны, щурясь, ковылял на своих распухших, больных ногах со ступнями, покрытыми волдырями, Рэткофф. Автобус был уже совсем близко, и Джефферсон энергично замахал обеими руками.

– Что-то непохоже, что останавливаются, – заметил Рэткофф. – Может, лучше сойдем с дороги?

Но Джефферсон продолжал размахивать руками, и автобус неожиданно стал снижать скорость. Послышался скрип старых тормозов.

– Слушать меня, – сказал Воуп. – Делать все так, как вам приказали. Если возникнет какое-нибудь… – он помолчал, подыскивая нужное слово, – затруднение… я убью в этом транспортном средстве каждого из ваших.

– Возможно, это будет не так легко, – сказал Джефферсон.

– Мы заберем мальчика, – твердо продолжил Воуп и повторил: – А если возникнет любое затруднение, я убью…

– Нет, не убьешь, – сказал проповедник.

Пришелец обратился к нему пустое лицо, но Джефферсон понял, что там происходит, за этой пустотой. Причинить ему боль, как бы Воупу этого ни хотелось, он не мог, иначе люди в автобусе увидят, как Джефферсон падает на колени.

– Мне полагается взять на себя мальчишку, правильно?

Автобус был уже ярдах в двенадцати.

– А потом нас телепортируют, или как там, обратно… куда положено? Если мне нужно будет проходить мимо тех, кто его охраняет, ты должен предоставить все дело мне. Тебе ведь надо доставить мальчишку живым, так?

– Так.

– Тогда не делай лишнего шума. Понимаешь, что это значит? А это значит, не встревай и не мешай мне делать мое дело.

Казалось, Воуп пытается осмыслить эти слова; Джефферсон будто слышал, как скрипят шестеренки у него в голове.

Дверь автобуса открылась, и изнутри послышался женский голос:

– Предупреждаю, чуть что – и снесу башку.

– У них есть оружие, – тихонько сказал Джефферсон. – Для вас примитивное, для нас с Бертом смертельное. Если тебе прострелят голову – беспокоиться не о чем; если кому-то из нас – нам конец. Хочешь, чтобы все прошло удачно, не вмешивайся, я все возьму на себя. Слышишь меня?

Воуп ничего не ответил, но в змееподобных чудовищ его руки не превращались, и в затылке Джефферсон не чувствовал никакой боли.

– Ты хоть знаешь о том, что нормальные люди обычно каждые несколько секунд моргают? – спросил Джефферсон.

Из автобуса вышли двое: мужчина и женщина. Мужчина держал в руках пистолет-автомат, а женщина – автоматический револьвер сорок пятого калибра.

– А ты совсем не моргаешь, – продолжал Джефферсон. – Они сразу поймут, что ты не человек. Так что давай моргай и держи язык за зубами, а говорить буду я.

И Джефферсон полностью обратил свое внимание к мужчине с женщиной.

– Ну слава богу, нашлись добрые люди, которые еще не совсем сошли с ума! – с огромным облегчением в голосе проговорил он. – Мы уже целый день в пути, пытаемся добраться…

– Что вы здесь делаете? – резко спросил Дейв, наставив ствол своего «узи» в землю перед тремя незнакомцами.

– Понимаете, – отозвался Джефферсон, – мы ведь не моцион для здоровья совершаем, сэр. Вот сейчас, пока не настала ночь, ищем местечко, где можно укрыться.

– Правда? А откуда, черт возьми, идете?

Джефферсон понимал, что этот грубоватый мужчина в рваной черной футболке, выцветших джинсах и грязной темно-синей бейсбольной кепке готов скорее пристрелить их всех, чем тратить время на пустой треп. Вон какая рана на переносице, с коркой застывшей крови. Да, эту скалу просто так не сдвинешь.

– Мы вышли из самого ада, – ответил Джефферсон мрачным, замогильным голосом, не сводя взгляда с мужчины с «узи». – Несколько дней назад нас было десять. И вот что осталось после всего, что… – Он вздернул подбородок, как бы бросая вызов всему миру, а заодно и этому человеку с оружием. – По дороге из Денвера на нас напали. Думаю, вы уже слышали, там орудуют банды, совершенно отмороженные. И мы потеряли своих друзей, всех перебили. Только нам удалось спастись, всего с одним рюкзаком, мы потеряли все наши припасы, одежду – словом, все.

Он окинул взглядом автомат мужчины и револьвер женщины.

– Да-а, жаль, что у нас не было оружия, мы тогда могли бы отбиться.

– Нет оружия, говоришь? Почему?

– У меня был пистолет, – ответил Джефферсон. – «смит-вессон», тридцать восьмого калибра. Прекрасная вещь.

Он перевел взгляд на женщину: высокая, худощавая латиноамериканка лет пятидесяти с небольшим. Коротко стриженные седые волосы, челюсти сжаты, но, должно быть, когда-то, в прежней жизни, мелькнуло в голове Джефферсона, она была очень привлекательна.

– Закончились патроны, найти я нигде не мог, вот и обменял на несколько банок консервов – овощи там, суп, – чтобы жена с дочерью не умерли с голоду. Месяца четыре назад, в Канзасе.

Врал он легко, как по писаному. С печалью и горечью он улыбнулся женщине.

– Правда, они из Канзаса с нами так и не выбрались…

– И что с ними случилось? Только не врать, – прорычал мужчина с таким видом, будто ему не терпелось сначала стрельнуть, а после уже задавать вопросы.

И тут Джефферсон решил сыграть по-крупному, выдать нечто такое, чтобы этот козел сбавил обороты.

– Мою бедняжку Региночку изнасиловал в подвале, а потом зверски убил один сумасшедший, сначала ударил меня лопатой по голове и чуть живьем не похоронил, – сказал он, не отводя взгляда. – Но я сумел выползти и последние пули потратил на эту сволочь. А Эми перестала кушать, зачахла и умерла от голода. Не захотела жить после смерти матери. Какие вам нужны еще подробности, сэр?

Потом он направил всю мощь своего обаяния на женщину: наверняка она окажется более податливой, чем этот упертый.

– Меня зовут Джефф Кушман. Это вот Берт Рэткофф, а это… – («Только не останавливайся», – велел он себе.) – Джек Воуп.

Если бы Джефферсон туго соображал и не обладал способностью быстро, на живую нитку и даже под двумя направленными на него стволами шить истории, он вряд ли завоевал бы себе место под солнцем; мозг его работал со скоростью пули. Нет, он намерен еще пожить, и как можно дольше. Джефферсон посмотрел на Воупа и послал ему горячую мысль, которая должна была подействовать на того, как пощечина: «Моргай же, идиот!»

Воуп в ответ вылупил на него глаза. Но что-то, должно быть, щелкнуло у него в голове: он вдруг заморгал, да так быстро, будто ему в глаза попала туча мошкары или его одолел страшный тик, прежде не зафиксированный никакой медициной. «Помедленнее, помедленнее, – послал ему мысль Джефферсон. – Один раз в семь-восемь секунд!» Он надеялся, что пришелец окажется достаточно сообразительным и поймет, что такое земная секунда… впрочем, от этого идиота всего можно ждать.

– Что это с ним? – спросил Дейв.

От него не укрылось, что чернявый вдруг заморгал, словно ему подпалили ресницы. Только лицо оставалось бесстрастным.

– Джек у нас все еще в шоке, – быстро сказал Джефферсон. – Он тоже потерял всех своих близких.

А тот все никак не мог с собой справиться, моргал и моргал. Дейв испугался, что с ним сейчас будет припадок.

– Он хоть разговаривать может?

– Боюсь, пока нет, ему нужно время, чтобы прийти в себя. Успокойся, Джек, ты среди друзей.

– Друзей? – переспросил Дейв. – С чего это ты взял?

Джефферсон состроил недоуменно-обиженное лицо и обратился к женщине:

– Вы ведь поможете нам, правда? Пожалуйста, скажите, что не бросите нас вот так.

– Да-да, – собрав все свое мужество, вступил в разговор Рэткофф, сообразив, что Джеффа надо поддержать и добиться, чтобы их взяли в автобус, а в дальнейшем исполнять все, что от них требовал пришелец, и тогда можно рассчитывать, что его хотя бы вернут обратно в Микроскопические луга. – Не бросайте нас, пожалуйста.

Оливия перевела взгляд с одного на другого. Джек Воуп перестал моргать со скоростью пулемета и, похоже, держал себя в руках, но все-таки… уж больно лицо у него какое-то странное, ничего не выражает, застыло, как намалеванная маска.

– Дейв, отойдем, надо поговорить.

Она двинулась к автобусу, жестом пригласив его за собой.

Поворачиваться к этой троице спиной Дейву очень не хотелось, и он предпочел пятиться, ни на секунду не спуская глаз с чужаков и готовый к любому повороту событий.

– Нельзя оставлять их здесь одних, – понизив голос почти до шепота, сказала Оливия. – Мы должны…

– Взять их с собой? – перебил Дейв. – С какой стати? Мы их совсем не знаем. На кой черт они нам сдались?

– Но они ведь люди, и они в беде. В Пантер-Ридже мы никому не отказывали.

– Ну да, конечно. Но тех, кто был нелюдями, убивали. Почем знать, кто они такие? Ты только посмотри на этого Воупа. Меня от него в дрожь бросает. Такая рожа, будто в любую секунду у него крыша съедет.

Дейв покачал головой:

– Нет, Оливия… Проверить их соляным раствором у нас нет возможности. А как еще? Должны же мы знать, люди они или нет. Так что я не согласен.

Джефферсон увидел, что мужчина отрицательно качает головой. Что и говорить, не человек, а скала, с места не сдвинуть.

– А позвольте спросить, куда вы направляетесь? – спросил он.

– В Денвер, – ответила Оливия. – У нас много раненых, хотим поискать там медикаменты.

– Может, я могу чем-нибудь помочь, – предложил мастер продаж: как только он услышал слово «раненые», сразу сообразил свой следующий шаг. – Я ведь врач. В Литтл-Роке работал кардиологом. – Для правдоподобности он решил придать лжи побольше фактурности.

– Я бывал в Арканзасе, – соврал и Дейв. – Скажи-ка, дружок, какой президент был у них там губернатором?

– Уильям Джефферсон Клинтон, – без запинки ответил Леон Кушман.

Имя Джефферсон он позаимствовал как раз у этого человека, после того как получил автограф на фотографии, где он, улыбающийся семнадцатилетний политический волонтер, стоит между Биллом и Хиллари на банкете, посвященном сбору средств на избирательную кампанию. Он на всю жизнь запомнил, что тогда сказал ему Билл Клинтон: «Да ты у нас настоящая комета с пылающим хвостом, верно?» Те выходные закончились вечеринкой, где он, накурившись травки, вступил в горячую дискуссию о порнокинематографе с одним студентом-юристом по имени Энди Биль, который потом стал сенатором от штата Миссури, а теперь он – уже, наверное, бывший – президент тоже, скорее всего, бывших Соединенных Штатов.

– Его еще кличут Буба[9], а также Тефлоновый Билл, – продолжил Джефферсон и нахмурился. – Вы что, проверяете меня?

Этот балабол явно человек, подумал Дейв. Да, наверняка. Но все-таки… У Дейва было дурное предчувствие. Тот, что неадекватный, снова с бешеной скоростью замигал. Лысый коротышка переминался с ноги на ногу, будто стоял на горячей сковородке.

– Черт побери! – едва слышно выругался Дейв.

Надо ехать, солнце клонится к закату.

– Надо ехать, – сказала Оливия, словно читая его мысли. – Ладно, так и быть, залезайте.

– Только стойте вон там, впереди, – прибавил Дейв, – чтобы я вас видел.

– Спасибо, – сказал Джефферсон. И добавил еще фактурности своей пряже: – Вообще-то, мне не очень хочется возвращаться в Денвер, но ведь нам выбирать не приходится, верно я говорю?

– Залезай в автобус и держи язык за зубами. И за своим приятелем приглядывай, а то ненароком слетит с катушек и поранит кого-нибудь. Если что отчудит, всех высажу, понял?

– Как скажете.

«Если бы ты только знал, кого сажаешь, – подумал Джефферсон. – Идиот».

– Меня зовут Оливия Квинтеро, а это Дейв Маккейн, – сказала Оливия, подходя к автобусу. – Мы отсиживались в одном многоквартирном комплексе. А сегодня рано утром на нас обрушился подбитый горгонский корабль.

Она внутренне содрогнулась, вспомнив неясно мелькнувшее в развалинах абсолютно отвратительное существо.

– У вас в рюкзаке есть вода и питье? – спросила она.

– Еда есть, – ответил Джефферсон. – А вот водички нет.

– Сейчас дам напиться. Думаю, не помешает.

– Еще бы! – обрадовался Рэткофф. – Умираю как пить хочется.

Они влезли в автобус. Ханна окинула их сердитым взглядом, но Оливия кивнула, и она убрала пистолет и закрыла дверь.

– Трогаемся! – объявила она пассажирам.

Автобус снова поехал вперед по длинной дороге, которая уже через несколько миль сделала поворот на юг, в сторону Денвера, и пошла под уклон.

Оливия попросила передать стоящим в задней части автобуса, чтобы прислали пластиковую бутыль с водой. На всякий случай не выпуская из рук автомат, Дейв встал позади троицы.

– А где ночевали? – спросил он, обращаясь к Рэткоффу.

– В каком-то сельском доме, – ответил за него Джефферсон. – Но…

– Я не тебя спрашиваю, а его. Заткнись и молчи, пока не получишь слово.

– Послушайте, – сказал Джефферсон и повернулся к Дейву.

Лица их разделяло всего несколько дюймов. Проповедник бросил взгляд вниз, на автомат Дейва, ствол которого указывал ему чуть пониже пупка, где под штанами таился его божий дар.

– Что вы от нас хотите, а, Дейв? Можно, я буду называть вас Дейв?

– Можешь называть меня мистер Бдила. Мы тут повидали много всяких, кто прикидывался людьми, но у них ничего не вышло. Они были сляпаны в франкенштейновских лабораториях горгонцев или сайферов. Вот почему я не прячу пушку, она у меня всегда наготове.

– Надеюсь, автомат у вас на предохранителе. А то на каком-нибудь ухабе, Дейв, может случиться неприятность.

– Так где вы в последний раз ночевали, а, Рэткофф? – повторил вопрос Дейв.

К чести Рэткоффа, колебался он всего несколько секунд.

– Ну, Джефф же сказал… в каком-то доме. Не знаю, сколько миль отсюда, но мы шли потом довольно долго. У меня страшно болят ноги.

– А почему не остались?

Рэткофф пожал плечами, стараясь сохранить хладнокровие:

– Где, в этих развалинах? Мы хотели найти людей. Которые не сумасшедшие. И… понимаете… нас всего трое… долго ли мы протянем?

«Молодец, – подумал Джефферсон, – слушай и учись у мастера».

Воуп по-прежнему неподвижно стоял рядом с ним. Это тоже хорошо, решил Джефферсон. Пусть все думают, что этот идиот в шоке и утратил дар речи. Горгоны многих слов не понимают или просто не знают. Все, что Воуп говорит, выходит коряво, словно у старшеклассника, который пытается говорить на английском времен Шекспира. Слава богу, хоть моргать более-менее научился. Так что лучше пусть молчит в тряпочку.

Доставили наконец бутыль с водой. Джефферсон припал к горлышку и одновременно смог оглядеться. Автобус был так плотно набит людьми, что разглядеть что-либо за спиной тех, кто стоял вокруг Маккейна и женщины, практически не представлялось возможным. Он мельком увидел лишь юного блондина лет девятнадцати с окровавленной тряпкой вокруг головы и мутными глазами, но нет, это явно не то, что они ищут. Он вспомнил, что говорила ему его обольстительная шлюха: «Ты сразу узнаешь этого мальчишку, мой милый Джефферсон, стоит только увидеть» – и тут же погрузился в наркотический сон без сновидений в фальшивой комнате фальшивого французского особняка. Интересно, подумал он, не во время ли такого сна ему вмонтировали в затылок сенсорное устройство рядом со стимулятором боли, поскольку сейчас он был абсолютно уверен в том, что раненный в голову молодой человек – не тот мальчишка, который ему нужен. А больше никого похожего ему на глаза не попадалось, значит мальчик должен находиться где-то дальше, в хвосте автобуса. Он наверняка здесь: если бы это было не так, Воуп вряд ли захотел бы останавливать автобус. Да-да, он здесь. Когда появится возможность его взять, Джефферсону тоже дадут об этом знать. Он лишь надеялся, что горгонцы телепортируют их куда-нибудь подальше, куда не достанут пули «узи», до того как этот Маккейн снимет автомат с предохранителя.

– Попил – передай дальше, – сказал Дейв.

Джефферсон отдал бутыль Рэткоффу, и тот с шумом принялся глотать воду. Наконец Рэткофф закрутил красный колпачок и протянул бутыль Воупу, но пришелец стоял и смотрел на нее, словно в ней содержалось полгаллона сайферовой мочи.

– Ты что, Джек, пить не хочешь? – с беспокойством спросил Джефферсон, проявляя братскую заботу о спутнике, который совсем потерял голову от пережитых несчастий. – Давай я тебе открою.

Он хорошо понимал, что с них не спускает глаз не только Маккейн, но и эта женщина, да и все остальные тоже.

– Ну-ну, открой рот, Джек, – сняв крышку, сказал Джефферсон, словно перед ним стоял какой-нибудь несчастный дебил.

Воуп поднял руки, взял бутыль. В глубине его черных глаз проскочила едва заметная искорка злости.

– Я знаю, что надо делать, – сказал он.

«Идиот», – подумал Джефферсон.

Пришелец опрокинул бутыль, приложив горлышко к разинутому рту, как это только что проделали на его глазах два человека. Но только от Джефферсона не укрылось, что горгонца слегка передернуло, будто и в самом деле он пил не воду, а отвратительную мочу. Воуп набрал в рот совсем немножко, а потом медленно выпустил воду через уголки рта в черную бороду.

Воуп вернул бутыль Джефферсону, тот завернул крышку и отдал Оливии.

– Благодарю вас сердечно, – сказал он, одарив ее очаровательно-знойной улыбкой южанина, но недостаточной, чтобы зажечь в груди ответное пламя.

Автобус ехал вперед, приближаясь к заезду на автомагистраль. Джефферсон заметил, что Маккейн убрал ствол автомата, который уже не смотрел прямо в предмет его гордости.

– Представляю себе, сколько вам пришлось пережить, – сказал он Оливии. – Да и нам тоже. Всем досталось изрядно.

– Мы тоже рады, что встретили вас, – кивнула она. – Вот найдем медикаменты и прочее, будете помогать нашему Джей-Ди. Это наш доктор.

– Да? – заморгал он, но как-то даже слишком медленно. – Ну хорошо.

Этан стоял футах в пятнадцати от Джефферсона Джерико, окруженный выжившими обитателями бывшей крепости. Автобус уже поворачивал на скоростную трассу, все стояли плотной стеной, крепко вцепившись в поручни, и ему не было видно троих вновь прибывших, но сердце его билось учащенно, а в мышцах груди и спины он ощутил странное покалывание. «Как раз там, где у меня кровоподтеки», – сообразил он.

Эта мысль пришла ему в голову с отчетливой очевидностью.

Значит, сработал сигнал тревоги.

«Но почему?» – удивился он.

Тех троих он не видел, зато понял, что они не те, за кого себя выдают. Первое желание – сообщить Дейву о том, что он хочет с ним поговорить, но Этан тут же отбросил эту мысль. Дейв вряд ли сможет к нему пробиться, тем более что тогда придется оставить Оливию с этими так называемыми людьми; и что бы они собой ни представляли, у них, возможно, есть свои предупреждающие устройства. И если они сработают… что произойдет? Порвут автобус на части и всех перебьют?

«Нет, – подумал Этан. – Они здесь совсем не для этого».

Конечно, они здесь неспроста, но явно не для того, чтобы уничтожить автобус.

«Надо подождать, – подумал он. – Не торопиться, присмотреться к ним и постараться понять, что им нужно».

Сердце немного успокоилось, покалывание тоже утихло, и это был добрый знак, потому что ужасно хотелось почесаться, но, зажатый в толпе, он едва мог пошевелиться. Интересно, подумал он, что случилось бы, если бы он задрал футболку и сыграл на темной груди в серебристые крестики-нолики?

Никки стояла позади него, продолжая за ним наблюдать. Он чувствовал на себе ее взгляд, он словно сверлил затылок. Мальчик понимал, что ей не так-то просто держать в себе то, что она о нем узнала. Что в любую минуту она может не выдержать и закричать на весь автобус, что среди них находится ненормальный, который для всех опасен, тварь, которую надо немедленно вышвырнуть из автобуса и пристрелить на обочине…

…что среди них находится чужак.

Этан постарался себя успокоить. Они проехали мимо нескольких разбитых автомобилей и лежащего на боку хлебного автофургона. Под колесами автобуса что-то хрустнуло, и он подумал: не по оставленным ли серыми скелетам проехала Ханна?

Впереди лежал Денвер. А дальше – гора Белая Обитель. Мальчик, восставший из мертвых, а теперь уже не совсем человек, чувствовал, что неведомая сила тянет его туда, и это ощущение не только не прекращалось, но и продолжало расти.

Какой-то ответ должен быть там, думал он. Но тот ли, который им нужен? А почему он об этом знал, Этан понятия не имел. Просто знал, и все; знание являлось ему как мгновенная вспышка света. Ответ он получит там, на горе Белая Обитель, однако там возникнут и новые вопросы.

Но сначала Денвер. Близится ночь, темнеет, а где-то там шевелятся серые, жадные до мяса странников, ищущих укромного, тихого места для ночлега.

Ханна включила фары. Левая не зажглась.

– Так я и знала, черт побери! – пробормотала она.

Автобус ехал дальше сквозь сгущающуюся тьму, под колесами время от времени хрустели кости, разбросанные по потрескавшемуся полотну дороги, и трещины эти, словно древние руны, указывали им путь в самое сердце ждущей их тайны.