Джефферсон Джерико, бывший хозяин Нью-Идена, очнулся на скамейке в парке незнакомого города под солнцем, которое с болезненной желтизной светило на сером, как кожа прокаженного, небе. Он быстро сел, обратив внимание, что от его одежды и тела пахнет чем-то горелым – запах показался ему очень знакомым. Хотя он сразу же понял, что этот запах вряд ли связан со способностью менять форму, которой владели горгонцы, поскольку сейчас его окружали почерневшие, искореженные скелеты сгоревших деревьев и огромные массы пепла между разрушенными строениями, в которых некогда жили люди.

Едва он встал на ноги, как к горлу подступила тошнота; впрочем, желудок у него был пустой, поэтому ничего, кроме слюны, из него не вышло. Вытерев мокрые губы, он обнаружил, что у него выросла борода – не очень, правда, большая, но неопрятная; возможно, двухнедельная. Здесь ли он пробыл так долго, или горгонцы и бороды умели выращивать так же быстро, как быстро она заставила его сделать этот последний шаг в область неведомого? А что касается одежды…

– Боже мой! – с крайним изумлением воскликнул он.

На нем была коричневая футболка со множеством пятен от пота и грязные джинсы. На ногах дырявые кеды. И без носков. Он оглядел свои руки, ладони. Ногти давно не стрижены, с траурными полосками. Линии на ладонях грязные, как грунтовые дороги в сельской местности. За всю свою жизнь он ни разу не был настолько нечистым. Если бы у него было зеркало, он наверняка увидел бы в нем и остальную маскировку, которой его снабдили горгонцы; возможно, если сбрить бороду, он был бы больше похож на себя, но они превратили его в бездомного бродягу, пережившего войну миров. Вдобавок одежда казалась какой-то скользкой… ткань была непривычная. Словно на него натянули змеиную кожу… ему стало страшно. Едва удерживаясь, чтобы не заскулить от отчаяния, он принялся через голову стягивать с себя футболку. Вдруг послышался какой-то шум, и Джефферсон прекратил свое занятие, так и не завершив, потому что случилось нечто такое, что вряд ли понравится и ему, и его бешено колотящемуся сердцу.

Что это был за шум, трудно сказать. Может быть, тихое посвистывание, какое бывает при перемещении воздуха. Возможно, шуршание, словно где-то работал крохотный механизм. Но что бы это ни было, звук слышался за спиной, совсем близко, и Джефферсон быстро опустил футболку и повернул голову, чтобы встретить свое будущее.

За стволом сгоревшего дерева стоял человек. Крупный, коренастый, широкоплечий, хотя по лицу казалось, что он очень давно ничего не ел: глаза провалились, щеки впали. Нос широкий и плоский, как у боксера; длинные черные спутанные волосы до самых плеч, такая же черная борода, которую он не брил, наверное, уже месяца два. Темно-синяя футболка, серые штаны и черные кеды, не менее грязные, чем у самого Джефферсона, если еще не грязнее. Глазки на голодном лице темные и маленькие, как кусочки кремня. За спиной виден рюкзачок оливково-зеленого цвета, какие продаются в армейских магазинах.

Человек смотрел на него равнодушно, не мигая.

– Кто вы такой? – спросил Джефферсон и удивился: голос его теперь отличался от того звучного баритона, что нес благую весть членам общины хайроллеров, подхваченный и разнесенный сетью GHR по ста пятидесяти шести рынкам.

Хайроллеры, божьи дети. Как давно это было… Кажется, сто лет назад… Он стоит на подиуме, у него за спиной десяток экранов со световыми эффектами, в свете прожектора сияет его вдохновенная улыбка, руки вытянуты вперед, и благая весть, которую он им несет, звучит так, как может звучать только в устах такого умелого торговца, как он… «Я раскрыл секрет богатства, рвущий на клочки ветхий фондовый рынок, в зашифрованном виде он дан всем нам в тексте Библии…»

– Воуп, – сказал человек.

– Воуп? Что это еще за имя такое?

– Такое, какое легко произносить, – был ответ.

– Ты от горгонцев? Тебя послали, чтобы ты меня защищал?

– Я – существо тварное, – ответил Воуп. – Что я такое, тебе знать необязательно. Но… да, я явился, чтобы защищать и направлять тебя.

Маленькие, остренькие глазки его ощупали небо.

– В этом секторе и в данный отрезок времени врагов нет. Можно двигаться свободно.

– Но куда? Куда нам надо идти?

– Следуй за мной, – сказал Воуп.

Он целеустремленно двинулся быстрым шагом по сожженному парку, мимо разрушенного детского городка с перевернутыми качелями и почерневшими от огня пришельцев качалками. Джефферсон послушно зашагал за ним. Они перешли улицу и направились вдоль разбитых и сгоревших домов, перешли еще через одну улицу, точно такую же. Джефферсон понял, что они приближаются к центру города, потому что вдали виднелись высотные строения. Два из них были будто подрезаны каким-то гигантским и очень острым лезвием.

– Где мы находимся? – спросил Джефферсон. – Какой это город?

– Форт-Кол-Линс, – раздельно ответил Воуп. – Кол-О-Рейдо.

– Что ты знаешь про мальчишку, которого я должен найти?

Джефферсон прибавил шагу, чтобы не отставать. Он все время озирался вокруг, то и дело поглядывая на небо. «В этом секторе нет врагов, говоришь?.. А вдруг есть?»

– Я всего лишь торговец, – продолжал Джефферсон, не дожидаясь ответа. – Меня нельзя было сюда посылать. Я человек не военный!

Воуп не отвечал.

– Я просто продаю разные вещи, – продолжал Джефферсон таким плаксивым голосом, что самому себя стало жалко. – Ты хоть знаешь, что это такое?

Воуп не откликался. «Ему наплевать», – подумал Джефферсон. Они достигли другого квартала, который уцелел от полного разрушения. Превратились в руины всего несколько домов. Двери в некоторых заколочены. В других кто-то уже успел оторвать доски и взломать двери. Джефферсон подумал, что эти дома похожи на гробы. Как и многие другие города, это был город мертвых.

– Стоп, – вдруг сказал Воуп. Джефферсон сразу остановился.

Они стояли перед каркасным домом с крылечком, на которое вела лестница с шестью ступеньками. На доме висел номер: 1439. Окна выбиты, внутри темно.

– Это случится здесь, – сообщил Воуп.

– Что случится?

Ответа от горгонца в человечьем обличье не последовало.

Прошло несколько секунд. Где-то вдали залаяли собаки, потом послышался вой, и Джефферсону пришло в голову, что одичавшая собака вполне способна убить человека с таким же успехом, как и какой-нибудь смертоносный луч.

Кресло-качалка на крыльце едва заметно шевельнулось. Послышался скрип. И прямо на глазах Джефферсона в кресле стала проступать некая форма. Сначала отчетливо выраженный завиток, словно сам воздух вдруг отвердел в этом месте, а чей-то невидимый палец пошевелил его. Раздался тихий свист или шелест с металлическим оттенком, подобный тому, что Джефферсон слышал в парке. «Ну прямо как в фильме „Звездный путь“, чертовщина какая-то», – подумал он… Прошло секунды три, и в полной тишине в кресле стало проступать человеческое тело – сначала полупрозрачное, бледное, как привидение, подсвеченное синим мерцанием какой-то энергии, а потом уже и полностью оформившееся, во плоти и крови. Кресло-качалка со скрипом покачивалось взад-вперед, и сидящий в нем человек уставился на Джефферсона с Воупом широко раскрытыми испуганными глазами на лысой, покрытой блестящими капельками пота голове.

– Оставьте меня в покое! – прохрипел он. – Прошу вас… Господи… оставьте меня в покое!

Он стал озираться и, получив некое представление о том, где находится, волосатыми руками намертво, так что не оторвать, вцепился в подлокотники кресла.

– Ты идешь с нами, – приказным тоном проговорил Воуп.

– Послушайте… ну послушайте… я не знаю, куда я попал. Это какая-то ошибка. Понимаете? Я не знаю, кто вы такие. Я остаюсь здесь и не двинусь с места.

– Двинешься, – сказал Воуп.

– Нет-нет, – возразил только что прибывший, но тут же поморщился, и рука его метнулась к шее. – Прошу вас… пожалуйста… оставьте меня в покое, – взмолился он со слезами на глазах. – Не надо больше делать мне больно.

– Двинешься, – голосом робота повторил Воуп.

Человек скрипнул зубами. С обезумевшим лицом он тер шею, словно хотел поскорее снять боль, распространившуюся по всему телу от имплантированного устройства. Но Джефферсон знал, что это ему не поможет. Еще немного – и человек встал.

– Ладно! Да прекратите уже!

Тяжело дыша и посапывая, он спустился с крыльца.

– Боже мой… Боже мой… что за мир! – сказал он, испуганными карими глазами озираясь вокруг.

Росточка он был невысокого, не больше пяти футов семи дюймов, и когда-то был толстенький, судя по отвисшим щекам, которые тряслись, когда он говорил. Тело его под белой грязной рубашкой и черными штанами явно похудело и обвисло складками. Он тоже был голоден. Хотя, может быть, подумал Джефферсон, горгонцы просто позаботились о том, чтобы он так выглядел. На лице незнакомца – борода с проседью. На вид не больше пятидесяти лет. Говорит с бруклинским акцентом, во всяком случае Джефферсону так показалось. Ноги обуты в черные легкие мокасины, стертые и стоптанные, хотя когда-то весьма недешевые.

– Неплохие ботиночки, – заметил Джефферсон. – То есть были когда-то. Вам бы лучше найти кроссовки. Гораздо удобнее.

– Да-да, вы правы, – отозвался тот и, прищурившись, оглядел Джефферсона. – А вы кто такой? Человек?

– Зовите меня Джефф, – последовал ответ. – Родом из Нэшвилла, штат Теннесси. Да, я человек.

«Только не задавай этого вопроса Регине, – подумал он. – И Эми Виксон тоже».

Но Эми умерла, покончила с собой, «но оставила на этой земле свою нетленную любовь», как было сказано в записке. Повезло этой сучке.

– Берт Рэткофф, – представился новоприбывший. – Из Квинса, штат Нью-Йорк.

Берт перевел взгляд на Воупа.

– Ну да, ты один из этих. Откуда явился? С долбаного Марса?

– Тебе не имеет смысла знать, – сказал пришелец. – Будешь звать меня Воуп. С этой минуты вы оба будете делать то, что я прикажу.

Острые глазки его были безжизненны и ужасны своей четкой фиксацией взгляда на объекте.

– Любое неподчинение будет караться болью. Идите за мной.

Он повернулся и снова зашагал в сторону центра, а Джефферсон с Рэткоффом послушно двинулись следом.

– Как они вас захватили? – спросил Рэткофф.

– Длинная история.

– А меня – когда раздолбали, к чертям собачьим, весь дом. Подняли, когда все кругом рушилось. Я очнулся… – Он помолчал, тряхнув головой. – Они проделывали со мной всякие штуки. Понимаете, когда-то мы слышали о том, как пришельцы захватывают людей и все такое, колют иголками в живот, загоняют железные пруты в задницу… Но… я только помню какой-то стол. Холодный, зуб на зуб не попадал. Может быть, из металла, но какого-то не нашего. Но главное… этот стол был как будто живой… он подо мной двигался. Будто перемещался. И колыхался, как живой. Я лежал на этом столе, и меня никто не держал, ничто не удерживало, но я не мог даже пошевелиться. И… вокруг меня эти фигуры. Скорее какие-то тени, словно не настоящие. И они не ходили… они словно… как… не знаю… будто все происходило в какой-то комнате со змеями, которые умели стоять… или ползать… скользить… Черт возьми, прямо не знаю, как сказать. И вот они что-то со мной делали, Джефф… это ничего, что я называю тебя Джеффом?

– Ничего.

– В общем, делали всякие штуки. Вскрывали меня. Мне кажется… я помню, что видел, как какое-то существо вынимало из меня кишки… обращалось как с какими-нибудь веревками. Все в крови. Мне кажется, они выпотрошили меня полностью… а внутрь сунули что-то совсем другое…

– У меня тоже в затылке эта штуковина.

– Да нет… нет. У меня все гораздо круче. Гораздо круче, – с нажимом повторил Рэткофф, а потом перешел почти на шепот: – Эта штука легко может свести человека с ума. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Джефферсон.

– Тихо! – сказал Воуп. – Ваша болтовня меня писает.

– А ты лучше следи за своим языком, – осмелев, сказал Джефферсон. – Хочешь сойти за человека, научись правильно говорить.

Вдобавок эти немигающие глаза… сразу видно, что не человек. Выходит, горгонцы не такие уж умные, как о себе мнят, если так плохо маскируются.

Но едва в голове Джефферсона мелькнула эта мысль, как затылок пронзила боль, несильная, как щипок, и по нервам мгновенно пробежал жар: ему дали понять, кто хозяин, а кто раб.

Они прошли уже почти половину следующей улицы, как вдруг со стуком открылась какая-то дверь. Из полуразрушенного дома появились двое худых бородатых мужчин с винтовками.

– Стой! Не двигаться! – приказал тот, что повыше ростом. – Ни шагу дальше, мистер!

Слава богу, Воупу хватило его английского, чтобы понять, что от них требуют. Он остановился, следом встали Джефферсон с Рэткоффом.

– Давай в дом, – приказал тот же, мотнув стволом винтовки в сторону двери. – Давай-давай, шевелись!

– Сэр, – начал было Джефферсон, – мы не…

– Заткнись! Шевелите задницами! Пошел!

– Вы нам мешаете, – сказал Воуп. – Это не разрешается.

– Вот зараза, да я сейчас пристрелю вас тут на месте! Ну, с кого начнем?

Он вскинул винтовку, целясь в Рэткоффа. Джефферсону показалось, что маленький человечек хочет задать стрекача, и быстро заговорил самым вкрадчивым, самым сладеньким голоском истинного торговца:

– Не торопись, Берт, не думаю, что это будет разумно. Воуп, лично я не хочу, чтобы меня сегодня пристрелили прямо на улице. Мы должны исполнить все, что от нас требуют. Ведь мы тебе очень нужны, тебе понятно?

Воуп уставился на него, и эти несколько секунд показались Джефферсону вечностью. Черт возьми, в любую секунду винтовки могут выстрелить. Но Воуп, видно, все понял.

– Правильно, – сказал он.

Они вошли в дом, Воуп шагал впереди. В убогой и грязной передней комнатке на полу валялись пустые консервные банки и прочий мусор. Здесь сидел еще один человек, вооруженный револьвером. На левой стороне его лица остался след от ожога, а впалые глазки смотрели дико, как у безумного. В этой мрачной комнатке, оклеенной выцветшими, кое-где оторвавшимися обоями, была еще и женщина, худющая как скелет. Возраст, да и все остальное, что ее касалось, определить было трудно, потому что ее лицо закрывали жиденькие каштановые волосы, а руки она сложила там, где должна была находиться грудь. Время от времени она вздрагивала, словно вспоминала о зимних холодах.

– Откуда вы здесь взялись? – спросил главный, наставив ствол Воупу в грудь.

– Порядочно.

– Я спрашиваю: откуда, придурок?

– Да к дьяволу все это, – встрял человек с револьвером, приставив ствол к голове Воупа. – Жратва есть? Снимай свой рюкзак, посмотрим, что там у тебя.

– Ребята, лично я из Квинса, Нью-Йорк, – сказал Рэткофф, вскидывая обе руки; на лысине его снова блестел пот. – И я не хочу…

– Заткнись! – рявкнул второй человек с винтовкой, седовласый, с длинным подбородком и в очках, перемотанных изоляционной лентой, с треснувшим правым стеклом. – Ты что, не слышал, что сказал Джимми? Скидывай рюкзак!

– Пища имеется, – сказал Воуп. – Для вас – нет.

– Что ты тут лепишь нам, сволочь! Мы жрать хотим! Скидывай, иначе шлепнем тебя на месте!

– Нет, – сказал Воуп.

– А чего это он не моргает? – вдруг заговорила женщина слабеньким, тоненьким голоском, в котором, казалось, тоже слышались отзвуки безумия. Посмотрите на его глаза… он же совсем не моргает.

Главный опустил винтовку, схватился за рюкзак Воупа и принялся стаскивать его. Воуп стоял не двигаясь и по-прежнему не моргая, а Джимми все так же прижимал револьвер к его голове.

– Я бы на вашем месте не стал этого делать, – мягким голосом начал Джефферсон.

Но на них его слова не произвели никакого впечатления. Парни были совсем отмороженные и явно не шутили. Кое-как состряпанный каркас черепа Воупа, казалось, в неуловимый миг переменился; Джефферсону почудилось, что с лица человекообразного горгонца слезает маска, а то, что под ней, проталкивается наружу. А еще Джефферсон ощущал, что в комнате как будто сжимается пружина некоей энергии, и он съежился, чтобы быть готовым, когда она разожмется.

Вдруг из коридора в комнату вошел мальчик. На вид лет четырнадцати, светлые волосы до плеч. Челюсть подвязана грязной тряпкой, левая рука на такой же грязной перевязи. Глаза с нездоровыми синяками под ними смотрели озадаченно. Он подошел к женщине и обнял ее здоровой рукой.

– Это и есть тот самый мальчик? – спросил Джефферсон.

Воуп не ответил. С него стащили рюкзак. Лицо его оставалось таким же непроницаемым, как и раньше. Взгляд устремился куда-то в пространство.

– Это и есть тот самый мальчик? – снова задал вопрос Джефферсон, уже громче.

Вдруг правая рука Воупа покрылась чешуей с желтыми пятнами и черными и бурыми полосами. Там, где была ладонь, возник острый желтый шип, усеянный черными шипами поменьше, которые, в свою очередь, тоже были колючие и извивались, словно каждый из них представлял собой самостоятельное живое оружие. Воуп с яростной силой выбросил эту «руку» – впрочем, не длиннее обыкновенной человеческой – вперед, и колючая штуковина на конце, в которую превратилась ладонь, вошла прямо Джимми в живот, пронзила его насквозь и выскочила сзади, заляпав пыльные обои лохмотьями легких, печенки, желудка и прочих органов, располагающихся у человека в брюшной полости. С треском, как трость, сломался его позвоночник, но, падая на пол, Джимми судорожно нажал на спусковой крючок револьвера, и пуля попала в голову Воупа. Из раны хлынула жидкость, очень похожая на человечью кровь, но горгонец и бровью не повел, будто совсем не испытывал боли.

Конечность Воупа подхватила бедного Джимми и на глазах у оцепенелого от ужаса главаря и всех остальных швырнула в противоположную стену с такой силой, что тело пробило в ней дырку.

Главарь прижался спиной к противоположной стене и вскинул винтовку. Но и левая рука Воупа, преобразившись в покрытую желтыми, черными и бурыми пятнами машину убийства, как змея, бросилась вперед и, вытянувшись не меньше чем на четыре фута, нанесла удар. Ладонь превратилась в черную голову рептилии с красными щелеобразными зрачками и сверкающими металлом клыками. Она зубами вцепились в винтовку, мгновенно вырвала ее из рук этого человека, мотнула головой и прикладом нанесла ему страшный удар, размозжив лицо всмятку, в то время как покрытая острыми шипами правая конечность пронзила грудь другого с винтовкой и, словно циркулярная пила, вышла у него со спины. И это окровавленное тело Воуп отбросил в сторону, как ненужный мусор.

Застывшие в ужасе Джефферсон с Рэткоффом смотрели, как змея Воупа сомкнула разинутую пасть на голове бросившейся бежать женщины. Челюсти рептилии с омерзительной легкостью сокрушили ее череп и кости лица. Мозги выдавились на пол, и женщина со смятой в бесформенный, окровавленный комок головой рухнула на пол.

Тем временем мальчик сорвался с места и, жалобно скуля, попытался удрать в коридор. Джефферсона передернуло: отвратительнее звука он в жизни не слышал. Сознание его помрачилось, словно кто-то, пожалев его, щелкнул выключателем и свет погас, избавив его от этого зрелища.

Он понимал, что Воуп еще далеко не закончил.

Рука Воупа с колючками на конце неестественно вытянулась, из плеча выскользнул пятнистый чешуйчатый питон и метнулся вслед за мальчиком, да так быстро, что трудно было проследить; это копье вонзилось мальчику в спину, пронзило его насквозь и вышло спереди. Тот задрыгал ногами, тело его задергалось, Воуп оторвал его от пола, поднял и почти изящным движением, словно похваляясь своей силой, швырнул мальчишку в другую стену, на которой Джефферсон не мог не заметить изображение молящегося Иисуса. От удара иконка упала на пол, и пыльное стекло разлетелось на осколки.

Человек с разбитым лицом лежал на спине, из его безгубого и беззубого рта вырывались жалобные стоны.

Левая конечность Воупа втянулась обратно и снова превратилась в прежнюю фальшивую руку. Черная голова рептилии с металлическими зубами опять стала кулаком, и Воуп несколько раз разжал и сжал пальцы, как бы проверяя их гибкость.

За ней втянулась в плечо и правая. Шипастое орудие убийства преобразилось в инструмент, похожий на щипчики, все еще хранящие на себе пятна истинного тела горгонца. Концы щипчиков он сунул в рану на голове и попытался там что-то нащупать. При этом на лице Воупа не отразилось ни единой эмоции. Вынув из раны щипчики с зажатой в них сплюснутой пулей, Воуп с интересом стал ее разглядывать. Потом подошел к лежащему на полу вожаку. Маленькие глазки пришельца пристально посмотрели на него, как на какого-нибудь таракана, достойного лишь того, чтобы его раздавили.

С невероятной скоростью он взмахнул конечностью и с пистолетной, если не во много раз большей, скоростью послал эту пулю прямо в лоб лежащего. Тот содрогнулся и не подавал больше признаков жизни.

В какие-то несколько секунд правая конечность снова обрела нормальный человеческий вид. Воуп плюнул себе в ладонь и стал втирать слюну в рану от пули. Плевать пришлось несколько раз, в каждый заход делая с десяток круговых движений ладонью, а когда он закончил, от раны не осталось и следа, исключая разве что остатки горгоновой крови, струя которой протекла по шее и испачкала футболку.

– Теперь пошли дальше, – сказал Воуп Джефферсону Теннессийскому и Рэткоффу Ньюйоркскому, которые стояли, прилипнув к дальней стенке, словно хотели бы в нее вжаться сквозь обои и штукатурку. – И… нет, – обратился он лично к Джефферсону, с видом бывалого путешественника приводя в порядок свой рюкзак, – этот мальчик был… не тот.