Былина о Хотене Блудовиче принадлежит к числу сравнительно редких русских эпических произведений. За исключением текста из сборника Кирши Данилова, все ее варианты записывались исключительно на севере европейской части страны. Всего известно 35 текстов, из них восемь вариантов записано в Заонежье, по пять вариантов — на Печоре и на Карельском берегу Белого моря, четыре — на Зимнем берегу Белого моря, три — на Пудоге, по два варианта — на Кен-озере и Мезени, по одному варианту — в Повенецком у., на Каргопольщине, на р. Моше, в устье р. Онеги, на р. Пинеге. Неизвестно, где была сделана в первой половине XVIII в. запись, помещенная в сборнике Кирши Данилова.

Библиография вариантов: Кирша Данилов, с. 106—109; Киреевский, вып. 4, с. 72—77; Рыбников, I, № 15 (повт. Гильфердинг, II, № 84), 44, 53, 71, 85; Рыбников, II, № 105, 207; Гильфердинг, I, № 19; Гильфердинг, II, № 126, 164; Гильфердинг, III, № 277, 282, 308; Марков, № 20; Григорьев, I, № 175 (211); Григорьев, III, № 2 (306), 69 (373); Ончуков ПБ, № 9, 46; БН и НЗ, № 89; Астахова, I, № 98; Соколов — Чичеров, № 46; Соймонов — Парилова, № 48; РО ИРЛИ, Р. V, колл. 90, п. 4, № 6 (повт. Крюкова, I, № 59); БП и ЗБ, № 5, 41, 106; АКФ, разр. III, оп. 1, колл. 35, № 5, 142, 178 (повт. РНП КП, № 182).

Былина о Хотене Блудовиче привлекала внимание немногих исследователей, при этом она обычно служила иллюстрацией, призванной подкрепить какую-то общую концепцию автора относительно происхождения русского эпоса[156].

Рассматривая былину «Алеша Попович и сестра Бродовичей» в предыдущей антологии, мы указали на ее перекличку с былиной «Хотен Блудович», балладами «Федор Колыщатой» и «Иван Дудорович и Софья Волховична» (Смирнов — Смолицкий, с. 407—408). Во всех этих произведениях имеется изначально заданное отношение между братьями, их сестрой и ее любовником (похитителем или претендентом на ее руку). В обеих балладах братья решительно губят пассивного любовника. В былине «Алеша Попович и сестра Бродовичей» братья пытаются противостоять Алеше, но вынуждены уступить этому новому эпическому герою. По вариантам былины «Хотен Блудович» хорошо прослеживается (см. примечания к текстам), как роль братьев постепенно становится все более пассивной и наконец исчезает, а вместо нее возрастает роль их матери, берущей на себя руководство целой войной против Хотена. Эволюция роли братьев по этим четырем произведениям весьма наглядна. В ней проявилось последовательное изменение норм народного быта.

В связи с былиной «Алеша Попович и сестра Бродовичей» также отмечалось, что эпическое отношение между братьями, их сестрой и претендентом на нее имеет древние истоки. У всех славянских народов известны десятки песен, по-разному рисующих это отношение.

Тадия Попович похвалился, что он ночевал у сестры Карловичей и одарил ее. Это услышали Карловичи, приступили к сестре, но она объявила, что Тадия солгал, и поклялась, что тот головой заплатит за ложь. Хитростью она заманивает к себе Тадию, заставляет признаться во лжи и отрубает ему голову, которую приносит братьям Карловичи боятся мести девяти братьев Тадии. И тут во двор въезжают братья Тадии. Сестра Карловичей сама берется за саблю и губит их. Об этом узнает царь, вызывает к себе сестру Карловичей и, выяснив всю историю, освобождает ее от наказания[157].

Иван Ливнянин домогался любви Мары Чуперлич. Она заманила его к себе, споила вином, переоделась в его одежду, приехала к нему в дом, погубила его слуг и мать и освободила всех пленников, включая своих девять братьев[158].

По совету матери невеста, приехав во двор жениха, не принимает дары и не сходит с коня, пока жених не отдал ей ключи от темницы и не позволил освободить ее братьев[159]. Этот текст мог бы послужить прекрасной концовкой для былины «Хотен Блудович».

Из разговора двух братьев служанка узнает, что они посажены в темницу их шурином-царем. Она сообщает об этом царице, и та освобождает своих братьев[160].

На пиру царь Степан сватает за своего верного слугу Лазаря Милицу, сестру девяти Юговичей. Братья хватаются за сабли, чтобы убить царя. Но старый Юг-Богдан останавливает их, смотрит в книги «старославне» и объявляет сыновьям, что Милица — суженая Лазаря[161]. Так в эпосе описана женитьба будущего князя Лазаря, героя знаменитой Косовской битвы 1389 г.

Павле Покрайчич приехал посмотреть на сестру двух братьев, а они его смертельно ранили и отнесли в его дом. Павле посылает свою сестру за их сестрою и прощается с ней[162].

Митар продал коня и купил свирель, чтоб играть каждый вечер у ворот белой Райны. На звуки свирели из ворот вышла не Райна, а ее четыре милых брата. Они схватили Митара, отвели в лес и погубили. В воскресенье на всех девушках белые платья, а на белой Райне — черное. Навстречу ей идет старая мать Митара и проклинает ее[163].

Девять братьев зазвали милого их сестры к себе в гости и, послав сестру за вином в погреб, зарубили его[164]. Девять братьев увидели в праздник у молодца вышитый их сестрой платок и погубили его[165]. Девушка любит молодца, но опасается своих братьев: они у ворот стоят, ножи держат и ждут, чтоб порубить ее с милым на кусочки, самые маленькие кусочки, что муравью ноша[166]. Заметив, что молодец конем играет и их сестру преследует, братья хватают молодца и сажают в темницу на три года[167].

Павел ехал лесом зеленым, лес Павла тихо спросил: «Женат ли ты, Павел, или нет?» — «Не женат и не женюсь, пока не возьму девушку Марийку, сестру девяти братьев». Это услыхали Марийкины братья, сделали башню из кремня и двери из олова, заперли сестру. Сидела Марийка девять лет, соткала девять рубашек, а десятую спереди вышила. И тогда сказала: «Загреми, небо, громами, ударь молниями, разбей эту башню из кремня, разломай двери из олова, чтоб увидела я любимого Павла: все ли еще ездит на сером коне, все ли еще носит саблю и шапку набекрень!» Услыхали это Марийкины братья, отдали ее за Павла, а она им подарила по рубашке[168].

С полудня девушка расплакалась, да было бы из-за чего, а то не из-за чего: проехал мимо один молодец, сорвал у девушки с головы пестрый венок. Закричала девушка что было мочи: «Где вы, мои девять братьев? Где бы вы ни были, будьте здесь, поле и лес сетями окружите, поймайте этого молодца!»[169] Было у Яны семь братьев, и все они охотники, на охоту ходили и поймали славную добычу — парня «сѣ́рбянче». Из жалости его не погубили, из милости его к себе привезли, своим шурином сделали — женили на Яне.

Полагаем, что этих примеров достаточно для того, чтобы говорить об общеславянском характере эпического отношения между братьями, их сестрой и претендентом на нее[170]. В нем первоначально отразились времена, когда в пределах «рода-племени» (одной этнической единицы) все люди одного поколения считались между собой братьями и сестрами. Им запрещались взаимные браки и вменялось искать себе суженую (суженого) в другом «роде-племени». Судя по сравнительному материалу других народов мира, ибо у славян, кроме обряда умыкания, эти брачные установления вживе не сохранились, обычно два или четыре «рода-племени» были связаны между собой договоренностью отдавать своих девушек в жены и получать чужих. Однако бесконечные миграции славян, неизменно сопровождавшиеся военными столкновениями, постоянно приводили к нарушению и разрыву связей между «родами-племенами», а необходимость поиска женщины за пределами своего «рода-племени» естественно создавала различные конфликтные ситуации, когда «братья» защищали свою «сестру» от нежелательного, по их мнению, чужака. Эти ситуации по мере их обобщения и отражались в песнях и сказках, благодаря чему создавалась преемственность в передаче норм народного быта.

Начало процесса названных брачных установлений, возможно, восходит к далеким временам древнеевропейской общности, когда славяне и германцы еще не совсем разделились. Во всяком случае, в письменном эпосе германцев обнаруживаются сходные со славянскими, но иные и, пожалуй, эволюционно более поздние ситуации: в «Старшей Эдде» Гудрун мстит своему мужу Атли за убитых братьев, в «Песне о нибелунгах» Кримхильд мстит братьям за смерть своего первого мужа Зигфрида.

Постепенно кодекс брачных установлений переносился с «рода-племени» на большую («патриархальную») семью, социально-этническое значение которой — особенно на Балканах — сохранялось вплоть до последних десятилетий. Это обстоятельство как способствовало удержанию в народной памяти соответствующих фольклорных произведений, так и вело к постоянным их переработкам по мере изменения общественно-исторических условий.

Былине «Хотен Блудович», по-видимому, предшествовал более простой песенный стереотип: попытавшись завладеть (похитить) приглянувшейся девушкой, герой наталкивался на отпор со стороны ее братьев, захватывал их в плен и добивался за них выку па, включающего девушку. Какую историческую закрепленность имел этот предшественник былины, мы не знаем. Былина же носит отчетливый отпечаток позднего средневековья. Ее действие по большинству вариантов происходит в городе. Оно начинается со сватовства матери Хотена, что совершенно не соответствует норме упоминавшихся выше иных русских эпических песен и сходных песен других славянских народов, но могло быть одной из «законных» норм русской свадебной обрядности[171]. Введение начальных сцен сватовства и оскорбления матери Хотена со стороны матери Чайны привело к ослаблению роли братьев Чайны. Создатели былины просто не смогли справиться с тем, чтобы переосмыслить роль братьев Чайны и придать ей логически завершенный вид, отсюда и значительные колебания у сказителей в отношении роли братьев (ср. особенно № 54—58). В этой неудаче создателей былины мы и усматриваем явное свидетельство наличия ее былого предшественника.

Новгородское происхождение былины подробно обосновывал В. Ф. Миллер[172]. Его система аргументов, однако, сводилась, в основном к тому, чтобы считать, что в былине описан «один из таких городских скандалов, в котором фигурировали представители выдающихся фамилий»[173], при этом «первый слагатель песни, один из городских поэтов, счел нужным замаскировать лица»[174], чем объясняется нарицательный характер имен персонажей[175]. С этим мнением нельзя согласиться, так как былина или баллада отражает не единичный случай, а устойчивую повторяемость какой-то жизненной и достаточно актуальной ситуации. Эпическая повторяемость обусловлена повторяемостью исторической и всегда следует за ней.

Кроме того, социальные моменты содержания былины, на которых сосредоточил свое внимание В. Ф. Миллер[176], не позволяют привязывать ее происхождение к Новгороду, ибо подобные «городские скандалы», теоретически говоря, могли повторяться где угодно на протяжении многих веков русского феодализма, о чем свидетельствуют попытки других исследователей на основе тех же социальных моментов привязать былину к таким громким эпическим центрам, как Киев или Москва. Название улицы Блудовой в средневековом Новгороде, отмеченное В. Ф. Миллером, могло бы иметь силу аргумента при условии, что в других русских городах такого названия улицы не было: обеспечить это условие, по-видимому, никогда не удастся. Имя киевского воеводы X в. Блуда также могло бы иметь силу аргумента, если бы это некалендарное имя не продолжало бытовать и в последующие века: выбирать же из нескольких «исторических лиц» отца для явно нарицательного Хотена нет никаких оснований. Короче, мнимые или подлинные реалии, привлекавшиеся до сих пор исследователями в связи с былиной «Хотен Блудович», не служат доказательствами в пользу ее определенного места и времени возникновения.

В данном случае значение серьезного аргумента приобретают обстоятельства, связанные с географическим распространением былин «Хотен Блудович» и «Алеша Попович и сестра Бродовичей» (см. карту 4). Обе они близки по эволюционным качествам, довольно сходны и вместе с тем по некоторым моментам содержания различаются как произведения-антитезы. Это значит, что они возникли приблизительно одновременно, но в разных местах. Былину «Алеша Попович и сестра Бродовичей» мы признали среднерусской и связали ее занесение на Русский Север с московской колонизацией. Это убедительно подтверждается ее записями в среднерусских районах. Между тем былину «Хотен Блудович» находили лишь на Севере, в пределах или на периферии былых новгородских владений. Примечательно также, что обе былины в своем бытовании почти нигде не соприкасались, кроме трех поздних пунктов Поморья с заведомо смешанным эпическим репертуаром. Сравнительный учет всех обстоятельств по обеим былинам заставляет делать естественный, как представляется, вывод о новгородском происхождении былины «Хотен Блудович». Вывод подкрепляется и анализом ее так называемых «киевских» реалий.

Почти всем текстам былины свойственно упоминание Киева и князя Владимира в вариациях общерусского зачина. Исключений немного. Например, местом действия названа «Индея богатая» (здесь № 55). В одном заонежском тексте (№ 64) певец алогично упоминал то Новгород, то Киев. В кенозерском варианте (№ 57) сам герой живет где-то вне Киева, но события происходят в Киеве: несомненный след переработки предшествующей версии. Такого рода исключения позволяют полагать, что традиционный зачин с упоминанием Киева и князя Владимира — в сугубо местных формах выражения — был закреплен за этой эпической песней, как и за многими другими[177], уже после того, как она сложилась. Закрепляя зачин за былиной, певцы разных мест тем самым сходились на мысли, что местом действия ее событий мог быть только эпический Киев[178]. Поскольку из всех «киевских» реалий лишь традиционный зачин объединяет почти все варианты былины о Хотене, постольку у нас есть основание исключать ее киевское или московское происхождение.

Еще две «киевские» реалии известны по вариантам нескольких районов Русского Севера. Так, для войны с Хотеном Часовая вдова нанимает силу именно у князя Владимира по вариантам Заонежья, Пудоги, Карельского и Зимнего берега, Пинеги и Мезени. По просьбе Часовой вдовы князь Владимир соглашается назвать ее дочь Чайну своей «племницей»[179] — по вариантам из Заонежья, а в вариантах из Повенецкого уезда, Пудоги, Пинеги, Карельского и Зимнего берега он уже прямо именуется родным дядей Чайны и, следовательно, братом Часовой вдовы. Анализ (см. примечания к текстам) позволяет установить эволюционную соотносимость текстов, содержащих такие «киевские» реалии. Эти тексты близки между собой и по другим признакам содержания. Они, по нашему мнению, одно из многочисленных следствий общения и внутренних миграций на Русском Севере.

В отношении же иных «киевских» реалий, если они фигурируют в каком-то варианте, наблюдаются заметные локальные различия, в отличие от предыдущих эволюционно не соотносимые между собой.

Сказанное о «киевских» реалиях приводит к заключению, что киевизация былины о Хотене развивалась по мере ее вхождения в общерусский репертуар, главным или, быть может, исключительным образом в ходе ее бытования на Русском Севере.

Наше мнение о киевизации былины «Хотен Блудович» как о ее позднем эволюционном признаке совпадает с мнением В. Ф. Миллера. Однако это совпадение внешнее. Нельзя согласиться с В. Ф. Миллером в том, что киевизация былины могла происходить уже в Новгороде, ибо новгородцам, актуализировавшим древний сюжет, не было необходимости искать эпический центр за пределами своей метрополии, или же была начата вездесущими скоморохами, занесшими былину на Русский Север[180].

54. Гардей Блудович. Печатается по тексту сб.: Кирша Данилов, с. 106—109. Записано около середины XVIII в. Место записи неизвестно.

Среди других вариантов текст выделяется некоторыми, только ему присущими элементами повествования. Лишь здесь Горден сшибает полтерема горстью песка (ст. 66—70), а не палицей или копьем — это, пожалуй, слишком гиперболично и для эпической песни. Странным кажется, что Авдотья Чесовична пробегает мимо Гордена (ст. 71—76), а тот не пытается ее захватить: подобная ситуация, если судить по южно-славянским песням об увозе, была бы допустима в том случае когда герою уготована роль похитителя. Горден, в свою очередь, отправляется на княжеский двор просто «рассматривать» оскорбительницу (ст. 79—80) — это тоже странно. Обе странности допущены певцом ради того, чтобы как-то привести Гордена к сыновьям оскорбительницы. Они тут играют активную роль. И гибнут в драках один за другим. Лишь после их гибели Горден, наконец, играет роль похитителя: он уводит Авдотью из ее дома и венчается. Смерть ее девяти братьев не оказывает никакого воздействия на других персонажей. Даже мать не вспоминает о смерти своих сыновей и примиряется с их нечаянным убийцей и своим неожиданным зятем.

Не вполне логичные сюжетные повороты текста можно объяснить тем, что старый стереотип, согласно которому похититель девушки сначала устранял (губил или пленял) ее братьев, подвергся переосмыслению в плане социального неравенства сторон, но художественными средствами переработка традиционного стереотипа еще не была сделана достаточно убедительно.

«Киевизация» этого текста, за исключением традиционного зачина, несопоставима с севернорусскими вариантами.

55. Женитьба Дюка. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 207. Записано в начале 60-х годов XIX в. в Каргопольском у. Олонецкой губ.

В тексте представлена особая версия, отчасти подтверждающаяся еще одним, тоже каргопольским по происхождению, вариантом (см. след. № 56). Исполнитель явно слышал о Дюке Степановиче что-то, быть может, не вполне определенное, иначе он использовал бы пышное великолепие былины «Дюк Степанович», и вставил его имя в этот текст. Он также включил сюда начальные стихи из баллады «Сестра и братья-разбойники» (ст. 4—7, 14—16, 41—43, 52—53) и ими охарактеризовал одну из сторон.

Трудно сказать, почему вдовы названы Садовой и Огородниковой. С матерью Дюка Степановича эпитет «Огородникова» резко контрастирует, что подтверждает мысль о случайности выбора имени Дюка для главного героя.

В стихе «Посадил на плечо птицу-сокола» (ст. 50) слышится отголосок общеславянского типического места, описывающего всадника с гончими собаками и соколом[181]. В русском эпосе это типическое место закреплено за Сокольником, незаконнорожденным сыном Ильи Муромца, и изредка связывается с каким-нибудь иным эпическим героем, например с Алешей Поповичем[182]. Оно встречается также в восточнославянских волшебных сказках типа «Бой на калиновом мосту» (Андреев, № 300 *В), где показано как атрибут змея.

Встреча Дюка с детьми оскорбительницы показана здесь как неожиданная. Очень вероятно, что она получилась такой просто потому, что певец забыл соответствующие эпизоды (ср. № 56), но по характеру она соответствует общеславянским эпическим стереотипам. Дюк и поступает в духе древнего героя, добывающего себе жену: он губит братьев своей избранницы и увозит ее к себе. Однако увоз показан здесь жестоким. Дюк обращается с девушкой так же, как Илья Муромец с Соловьем-разбойником, — он привязывает ее к стременам, а не сажает на коня. Свою жестокость Дюк объяснил матери тем, что привез ей «работницу да портомойницу» (ст. 61—63), а не свою избранницу. В этой речи Дюка переосмыслено общеславянское типическое место, в котором похититель говорит своей матери, что привез ей, например:

56. [Фадеюшко Игнатьевич]. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 277. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от поповны Авдотьи Васильевны Георгиевской, около 40 лет, на Кенозерском погосте (Кенозеро). Певица выучилась старинам «от скуки» у захожего певца из каргопольской деревни Ма́сельга, которая находится примерно в 20 км к югу от ближайшей деревни на Кенозере.

Укор матери Фадею (ст. 27—31) перенесен сюда из былины «Добрыня и Алеша» и художественно здесь уместен.

Тут так же, как и в № 55, имеется странность в повествовании: Фадей мог бы сразу, до боя в чистом поле, увезти дочь оскорбительницы (ст. 43 и след.), а затем добиваться от Садовой вдовы всего, чего ему захочется, однако создателей этой версии уже не устраивал ни древний, традиционный, увоз, ни случайная драка с братьями девушки. Возникла мысль о решении конфликта в чистом поле между Фадеем, защищающим честь матери, и сыновьями оскорбительницы; старые же мотивы увоза и защиты сестры братьями от похитителя оказались ненужными. В ходе замены старых мотивов новым художественным решением и появился странный эпизод, в котором дочь оскорбительницы отсылает Фадея в чистое поле на бой с ее братьями, а Фадей безмолвно следует ее совету.

Сам бой с братьями описан предельно кратко (ст. 50—52), и это не случайно. Русская эпическая традиция, как и традиция других славян, видимо, долгое время вообще не умела изображать бой одного героя со множеством противников. В данном же случае надлежало изобразить бой даже не с внешними врагами, а с соотечественниками, как трактует былина сыновей Садовой вдовы. Нужного типического описания такого боя, вероятно, еще не имелось в традиции. Надо было давать свое описание. И оно дано в очень краткой форме, даже не как бой, а как мгновенная стычка: стоило Фадею задеть копьем, как он тотчас убил пятерых братьев.

Мотив обсыпания копья золотом как традиционная форма требования непомерного выкупа (ст. 55—58) характерен именно для былины «Хотен Блудович». Помимо этого варианта, мотив встречается еще в 11 независимых текстах былины, записанных в разных районах Русского Севера. Это позволяет утверждать, что мотив стал традиционным для былины «Хотен Блудович», но, судя по ранним вариантам (№ 54, 55), он был привнесен в текст после его создания, т. е. в ходе бытования на Русском Севере. Мотив обсыпания копья деньгами очень редко встречается в русских эпических песнях «Илья Муромец и Соловей-разбойник»[184], «Молодость Василия Буслаева»[185], «Казарин»[186] и «Мать продает своего сына»[187], которые в большинстве случаев записывались от лиц, знавших былину «Хотен Блудович», или в местах, где эта былина бытовала. Поэтому мы склонны считать появление в них мотива обсыпания копья деньгами влиянием былины «Хотен Блудович», перенесением из нее этого мотива. Откуда мотив попал в былину, мы не знаем, ибо за пределами перечисленных произведений его пока не удалось обнаружить в иных русских фольклорных текстах.

Для варианта А. В. Георгиевской примечательно, что уцелевшие после стычки братья сами предлагают Фадею выкуп за свои жизни и сами пытаются откупиться (ст. 52—58). В последующих вариантах требование выкупа переходит к победителю, а функция откупа — к матери побежденных.

Любопытна роль Чурилы, известная лишь по этому тексту (ст. 59—62). Она аналогична роли Ильи Муромца, выступающего посредником в некоторых северо-восточных вариантах былины «Алеша Попович и сестра Бродовичей».

В каргопольской версии «киевские» реалии совершенно отсутствуют, роль вдовы-оскорбительницы ограничена исходной частью былины.

57. [Фотей Збудович.] Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 282. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Матрены Григорьевны Меньшиковой, примерно 40 лет, на Кенозерском погосте (Кенозеро). М. Г. Меньшикова — подруга А. В. Георгиевской (см. № 56), но ее текст совсем иной, так как она перенимала старины у своего отца.

Зачин былины типичен для эпических песен так называемого «Владимирова» цикла, однако здесь он служит внешней привязкой. След привязки к иному месту действия мы видим в том, что Фотей осознается чужаком, приезжающим откуда-то в Киев (ст. 51 и др.).

Тут впервые появляется новый персонаж — слуга Фотея (ст. 39 и след.). И уже в этом тексте роль слуги напоминает роль Екима, паробка (оруженосца) Алеши Поповича из былины «Алеша Попович и Тугарин». При совместном бытовании обеих эпических песен в рамках севернорусской эпической традиции былина «Алеша Попович и Тугарин» в этом отношении, очевидно, влияла на былину о Хотене. Переосмысляя древний образ похитителя, певцы старались представить Хотена богатырем, и былина «Алеша Попович и Тугарин» помогала найти соответствующие средства изображения.

Тут Фотей требует, чтобы сама Часовенная вдова обсыпала копье золотом и тем откупила бы свою дочь от умыкания (ст. 64—67). Это новый сюжетный ход. Роль сыновей вдовы таким образом сводится к минимуму, к скромному упоминанию о том, что они выступают во главе посланных матерью мужиков.

Образ мужиков-должников, посланных против Фотея, наверное, реалистичен в том смысле, что в пору средневековья бояре не раз сводили друг с другом счеты руками своих «запорученных» мужиков. Но Фотей поступает не как боярин. Ему приписаны идеальные с точки зрения мужика поступки. Мало того, что Фотей не трогает мужиков как «поневольных» людей. Он еще требует у Часовенной вдовы «записи закладние», раздает их мужикам и тем самым освобождает мужиков от долгов, от грозящей вековечной кабалы. Ни в одном другом варианте былины более не говорится о Хотене как защитнике мужиков от социального произвола.

Увлекшись развитием этой темы, создатели версии даже позабыли сообщить, взял ли Фотей со вдовы свой выкуп. Об этом остается только догадываться по тому, что Фотей увозит Чадиночку в свой дом.

58. Хотён Блудович. Печатается по тексту сб.: Киреевский, вып. 4, с. 72—77. Записано учителем Онежского уездного училища А. Верещагиным в начале 50-х годов XIX в. в г. Онега, на Онежском берегу Белого моря.

По характеру разработки текст отражает чуть более позднюю ступень развития, нежели кенозерский вариант (№ 57). В нем Часовая вдова начинает играть активную роль на протяжении всех событий, но и ее сыновья еще не перестали быть субъектом действия. Эпизод, где мать посылает сыновей в погоню за Хотёном, несколько напоминает, притом сугубо типологически, известную на Украине, в Белоруссии и Польше балладу о погоне братьев и их расправе с похитителем сестры.

Хотён здесь требует выкуп за оставшихся в живых сыновей: этим текст перекликается с приведенным выше № 56. Однако тут пет мотива обсыпания копья золотом. Видимо, он оказался замененным формулой одаривания (см. ст. 117—119), которая чаще встречается в эпосе. В пределах былины «Хотен Блудович» формула одаривания обычно употребляется в тех эволюционно поздних случаях, когда Часовая вдова покупает у князя Владимира силу для борьбы с Хотеном.

Вторая половина онежского текста (со ст. 121) вообще не имеет аналогий в других вариантах. В ней использован сказочный мотив оживления мертвого героя: ср., например, сказку «Иван-царевич и серый волк» (Андреев, № 550). В отличие от других исполнителей онежский певец всерьез задумался над моральной стороной того эпического факта, что Хотен убивает братьев девушки, которую затем берет в жены. То, что казалось другим певцам естественным и от дедов переданным и что действительно было изначально заданным, онежского певца покоробило и побудило искать «благородное» решение. Вдумавшись в моральный смысл эпических событий, певец уже не мог бы петь старину, если бы не заставил Хотёна оживить убитых им шуринов.

59. Хотен Блудович. Печатается по тексту сб.: Григорьев, III, № 69 (373). Записано А. Д. Григорьевым в 1901 г. от Анны Петровны Чуповой, 72 лет, в д. Ки́льца на Мезени. Певица родом с р. Ви́жас, впадающей в Чешскую губу, где и переняла старины, а в д. Кильцу она вышла замуж. Ее текст примечателен очень последовательным классическим употреблением повторов.

В отличие от предыдущих вариантов здесь и сам Хотен не вызывает на бой сыновей Офимьи Чусовой, и не получает от них вызова через их сестру Цейну (Чайну.) Роли детей взяла на себя их мать. Офимья Чусова сразу обращается за помощью к князю Владимиру (ст. 139 и след.). Князь всецело оказывается на стороне Офимьи. Он не только дает силу, не только советует «отшибить» у Хотена голову, но и заранее готов покрыть убийство: «По Хотенки отыску не будёт же» (ст. 149). Столь неприязненное отношение князя к Хотену в тексте, однако, никак не мотивировано.

Офимья трижды нанимает силу в три тысячи человек и каждый раз ставит воеводами по три своих сына. Четкость троичности — верный признак подлинной фольклорной зрелости. Неожиданно выясняется, что сыновья Офимьи боятся Хотена, которому здесь приписана, помимо уже встречавшихся атрибутов богатыря, роль былого спасителя Киева во время татарского нашествия (ст. 158—163, 221—224). Роль спасителя Киева — конечно, местный домысел. Его источником явились былины о нашествиях, и он обусловлен симпатиями сказителей, полагавших, что нужно быть настоящим богатырем, чтобы добиться того, чего в конце концов добился Хотен.

Хотен спрашивает у силы так же, как и в предыдущих вариантах, — охоча она или невольная (ст. 170—173, 200—202, 236—238). Но тут сила состоит уже не из кабальных мужиков, она — охочая, нанятая за деньги. И потому Хотен поступает с ней, как Илья Муромец с татарами. Его расправа с силой (ст. 174—177, 203—206, 239—242) — перенесение из былин о нашествиях типического места, описывающего бой богатыря со множеством врагов.

Иным показано отношение Хотена к сыновьям Офимьи. Их нежелание сражаться с Хотеном подчеркнуто достаточно выразительно, но оно показано слушателям, а не Хотену. Из текста не видно, чтобы он об этом знал. И все же Хотен никого из них не убивает, как в предыдущих вариантах, а последовательно забирает всех в плен. По-видимому, и в данном случае сказители задумались над моральной стороной погубления братьев будущей жены героя и нашли выход в том, чтобы позволить Хотену только брать их в плен.

Потерпев поражение, Офимья сама предлагает Хотену свою дочь как выкуп за плененных сыновей. Однако Хотен требует выкупа в виде обсыпания копья златом-серебром и скатным жемчугом. Офимья даже готова отдать дочь за недостающую четверть выкупа, но Хотен непреклонен и грозит отдать ее дочь за своего паробка Мишку. Лишь настоятельное посредничество князя Владимира привело к тому, что можно было бы устроить по доброму согласию с самого начала.

60. Фатенко. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 9. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. от Анкудина Ефимовича Осташова, 78 лет, в д. Замежное на р. Пи́жме, левом притоке Печоры, впадающем в нее близ Усть-Цильмы.

В эволюционном отношении вариант А. Е. Осташова является последующей ступенькой текстов типа предыдущего № 59. Кроме зачина, «киевские» реалии здесь сняты, а с ними исчезли и повторы второй части текста.

Фатенко требует поединщика от оскорбительницы его матери, и Маринка Чусова велит сыновьям ехать в чистое поле. Но сыновья боятся Фатенки, и мать косвенным образом проклинает их (ст. 86—91). Отсутствие поединщика воспринимается Фатен кой как очередное оскорбление. В ярости он разрушает терем и расправляется с Маринкой. Описание расправы (ст. 100—101), видимо, заимствовано из волшебных сказок. Расправа исключила традиционный брак Фатенки.

61. Фатенко. Печатается по тексту сб.: Астахова, I, № 98. Записано А. М. Астаховой в 1929 г. от Прасковьи Ивановны Дитятевой, слепой старушки 69 лет, в д. Великая Ви́ска на нижней Печоре. В 1902 г. с певицей встречался Н. Е. Ончуков, записавший от нее лишь одну «Небылицу» (Ончуков ПБ, № 83).

Вариант П. И. Дитятевой в эволюционном отношении также является последующим производным от текстов типа № 59. Он тоже изобилует повторами, но певица большей частью не захотела их употреблять и лишь сообщала о них, а собирательница не смогла заставить ее не отказываться от повторений.

Тут оскорбленная Маремьяна уходит с пира как богатырь (ст. 26—28) — явное перенесение из других былин.

П. И. Дитятева даже заставила князя Владимира спросить Маремьяну о причине ее раннего ухода с пира (ст. 29 и след.), но не смогла развить этот эпизод.

Инициатива постоянно принадлежит одному Фатенке. Он трижды требует у оскорбительницы поединщика, чтобы отомстить за мать, и каждый раз, как бы в подтверждение своей правоты и силы, «вскрывает» дом Авдотьи — «по тесу» (ст. 108), «но потолоку» (ст. 142) и «по окошкам» (ст. 153). В ответ Авдотья дважды нанимает голей кабацких, однако Фатенко легко с ними расправляется. Лишь в третий раз Авдотья обращается за помощью к своим семи сыновьям, которые по этому варианту живут где-то далеко от матери. Сыновья решительно отказываются от боя с Фатенкой (ст. 166—168). И Авдотья, лишенная всяческой поддержки, вынуждена искупить нанесенное оскорбление тем, что отдает дочь замуж за Фатенку.

62. Фатенко. Печатается по тексту сб.: БП и ЗБ № 5. Записано А. В. Беловановой в 1942 г. от Анастасии Артемьевны Носовой, 67 лет, в д. Тру́совская на р. Ци́льме, левом притоке в среднем течении Печоры.

Традиционный для Мезени и Печоры характер текста в этом варианте сохранен лишь до момента приезда Фатенки к терему оскорбительницы. Певица отказалась от сколько-нибудь пространного развития второй части старины. Все решилось у нее благодаря стрельбе Фатенки из лука: напуганная Маринка тотчас выводит дочь на улицу и отдает ее Фатенке. Описание стрельбы из лука, вероятно, заимствовано из былины «Добрыня и Маринка». Сходный приговор стреле (ст. 90—92). впрочем, встречается очень широко как в былинах («Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Иван Годинович» и др.), так и в других песнях.

63. [Хотей Збудович]. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, III, № 308. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Николая Михайловича Швецова, 65 лет, в д. Орьма Ли́мского прихода, на р. Мо́ше, правом притоке р. Онеги в ее среднем течении.

Мошенский вариант в целом аналогичен кенозерскому (№ 57). Различий между ними немного, хотя тексты записывались на большом расстоянии друг от друга. Поскольку заимствование исключено, то это значит, что содержащаяся в них версия получила широкое распространение. При этом в ряде мест она подвергалась изменениям. Производными от нее, по нашему мнению, выглядят, с одной стороны, северо-восточные, мезенско-печорские варианты (№ 59—62), а с другой — обонежские и поморские тексты (см. ниже).

В этом варианте Хотей расшибает копьем крыльцо не умышленно, а нечаянно, стремясь убить Чадиночку (ст. 70—75). Вызов Хотея братьям Чадиночки певец, видимо, сам опустил.

Только тут сыновья оскорбительницы упоминают о том, что они некогда, почему-то в земле шведской, были слугами Хотея (ст. 92—93).

64. Хотен Блудович. Печатается по тексту сб.: Рыбников, I, № 71. Записано П. Н. Рыбниковым в начале 60-х годов XIX в. от Терентия Иевлева, примерно 40 лет, крестьянина д. Волкостров, соседнего острова с Кижским (Заонежье). Текст Т. Иевлева во многих отношениях типичен для традиции Заонежья.

Только в заонежских вариантах былины, помимо текста М. Крюковой, встречается общеславянское типическое место о девушке в тереме, изолированной от ветра, солнца, дождя и людей (ст. 44—48, 105—109). Оно широко распространено в русской песенной традиции и несомненно перенесено в былину о Хотене из каких-то других эпических или иных песен. В частности, оно нередко употреблялось при описании Апраксии, будущей жены князя Владимира, в былине «Дунай», Настасьи Дмитриевны в былине «Иван Годинович» и сестры Бродовичей в былине «Алеша Попович и сестра Бродовичей». Последнюю былину в Заонежье не записывали, а в заонежских вариантах былины «Иван Годинович» это типическое место не применялось, поэтому скорее всего оно перенесено в былину о Хотене из былины «Дунай», в заонежских вариантах которой оно нередко[188].

Для текста Т. Иевлева, как и для других заонежских вариантов, характерно, что Часовая жена еще на пиру у князя Владимира сама грозит своими девятью сыновьями (ст. 49—54, 110—115). В этом мы видим отзвук былой активной роли братьев Чайны. В более ранних текстах, что соответствует и славянским параллелям, сестра грозит Хотену своими братьями или же предлагает ему померяться с ними силами в чистом поле. Хотен традиционно крушит терем палицей (ст. 125 и след.), а его сватовство сразу вслед за этим (ст. 134—145) — явно местный домысел, быть может, самого Т. Иевлева. Традиционен вызов Хотена братьям Чайны (ст. 146—148), но из-за предшествующего ему сватовства и отсутствия ответа Чайны этот вызов кажется здесь немотивированным.

Странным представляется наказ Хотена паробку стоять ко Новугороду, а глядеть ко городу Киеву (ст. 153—154). Что упоминание Новгорода не обмолвка, свидетельствует стих 35: Часовая жена на пиру говорит, что отец Хотена «блуд блудил по Новугороду». Лишь в этом тексте имеется упоминание Новгорода, и неясно, чем оно обусловлено. Вероятно, как считал еще В. Ф. Миллер, это — след новгородского происхождения былины, почти стертый последующей «киевизацией»[189].

Наказ Хотена паробку смотреть, как поедут Часовичи по чистому полю (ст. 155—161), известен по обонежским вариантам и был создан местными певцами в связи с появлением новой роли паробка Хотена. Паробок здесь сам расправляется с Часовичами (ст. 166 и след.), за что получает выговор от хозяина. Эта активная роль слуги сложилась под влиянием былины «Алеша Попович и Тугарин», где Еким-паробок иногда оказывается равноправным партнером Алеши Поповича. Однако у Т. Иевлева в былине «Алеша Попович» (Гильфердинг, II, № 99), записанной спустя 10—11 лет, образ Екима-паробка отсутствует, он даже и не нужен для версии Т. Иевлева, вместо образа паробка там имеется неопределенное обращение Алеши Поповича к «служкам, панюшкам». Это значит, с нашей точки зрения, что сказитель, видимо, был непричастен к созданию образа паробка в былине о Хотене. Он просто пел уже оформившийся, типичный для Заонежья текст.

После поражения сыновей Часовая жена покупает у князя Владимира силу для борьбы с Хотеном (ст. 184—188). Этим обонежские варианты отличаются от кенозерского, мошенского и мезенско-печорских, где мать посылает сыновей в качестве предводителей толпы кабальных мужиков, голей кабацких или силы, предоставленной князем. Только обонежским вариантам присущи эпизоды, в которых Хотен добивается того, что сила князя Владимира без боя сама себя вяжет поясами и возвращается в Киев (ст. 189—208). От предшествующей версии типа кенозерско-мошенской здесь сохранилось нежелание Хотена губить неповинных людей, но оно выражено в новых, оригинальных сюжетных ходах.

Несомненной иновацией предстает и сцена, в которой Часовая жена, не желая примириться со вторым поражением, побуждает князя Владимира объявить Чайну своей родственницей (ст. 212—215)[190]. Отсюда вполне логично требование Хотена заполучить в форме выкупа приданое от самого князя (ст. 230 и след.). При этом обонежские певцы совсем позабыли о плененных Часовичах и о более раннем значении выкупа в виде обсыпания копья деньгами.

65. Хотён Блудович. Печатается по тексту сб.: Рыбников, I, № 53. Записано П. Н. Рыбниковым в 1860 г. от его первого сказителя Леонтия Богданова, крестьянина д. Середка на Б. Климецком острове, соседнем с Кижским островом (Заонежье).

Текст Л. Богданова подтверждает особенности обонежских вариантов, отмеченные в прим. к № 64. Но в нем опущены эпизоды, описывающие приезд Хотена со слугой к терему оскорбительницы, сокрушение терема и вызов Хотена сыновьям оскорбительницы. Поэтому кажется немотивированным отъезд Хотена в чистое поле.

Слуга тут получил как бы собственное имя[191]. На самом деле слово «панюточка» имеет то же значение, что и слово «слуга».

Лишь после пленения Часовичей Хотен приезжает к терему их матери и — несколько нелогично — требует от нее одновременно и дочь, и выкуп за сыновей. Требование выкупа здесь выражено в виде типического места (ст. 127—129), широко известного в русском эпосе в значении одаривания.

Описание богатырского крика Хотена (ст. 157—160) также является типическим местом, перенесенным сюда, вероятно, из какой-нибудь былины об Илье Муромце, где оно чаще всего употреблялось.

Только у Л. Богданова звучат афористичные слова князя: «Кто от беды откупается, а Владимир сам на беду накупается!» (ст. 190—191). Злая ирония при описании поступков князя Владимира выражалась многими севернорусскими сказителями, причем нередко в таких случаях, как в былине о Хотене у Л. Богданова, когда этого вовсе не требовали традиционные былинные каноны. Антикняжеские настроения в былинах зачастую невозможно объяснить как остаточные элементы древних версий: для этого они слишком свежие. Для севернорусских крестьян князь Владимир, очевидно, был не только символом власти минувших времен, но и образом, очень удобным для того, чтобы высказать свое отношение к современным им властителям.

66. Хотей Блудович. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 105. Записано П. Н. Рыбниковым в 1862 г. от карела Василия Лазарева, крестьянина д. Кяменица Повенецкого у. Олонецкой губ.

Из обонежских вариантов этот текст, пожалуй, наиболее близок к кенозерскому (№ 57), мошенскому (№ 63) и — сценой боя с братьями — онежскому (№ 58) вариантам. Здесь впервые устами Часовой вдовы прямо говорится о социальном неравенстве в положении обеих семей (ст. 25—28). С этим связана и угроза Хотея выдать Чайну замуж за своего последнего холопа (ст. 75—77), и решение Часовой вдовы начать настоящую войну с Хотеем (ст. 107—112). В отличие от заонежских вариантов, но подобно текстам из бассейна р. Онеги, выезд сыновей в чистое поле и выступление силы, предоставленной князем, здесь совмещены во времени.

Бой Хотея описан по канонам, более свойственным былинам о татарских нашествиях, причем формула, изображающая расправу с братьями (ст. 124—126), встречается как в песнях о нашествиях, так и — особенно часто — в былине «Казарин». Она несомненно перенесена в былину о Хотее.

Тут сделан решительный шаг в дальнейшей «киевизации» былины: Часовая вдова названа родной сестрой князя Владимира (ст. 131—132). Роль князя, впрочем, пассивна, он только следует советам «богатой бабищи упрямой». Часовая вдова решительно подчиняет всех, кроме Хотея. И лишь Хотею она вынуждена покориться из страха за будущее своей дочери.

67. [Котёнко Блудович]. Печатается по тексту сб.: Соколов — Чичеров, № 46. Записано С. П. Бородиным, Э. Г. Бородиной, Ю. А. Самариным и Ю. М. Соколовым в 1926 г. от Максима Степановича Мякишева, 81 года, в д. Марнаволок на восточном берегу Онежского озера (Пудога).

Большая часть текста (по ст. 143) типична для обонежской традиции. Заключительную часть М. С. Мякишев, видимо, забыл, а собиратели не помогли ему ее вспомнить. Поэтому у певца наем княжеской силы Маринкой происходит раньше, чем в приведенных выше вариантах (№ 64, 65), и войско выступает в чистое поле одновременно с ее сыновьями. Слуга Котенка губит именно силу, в чем можно видеть эволюционный сдвиг. Братьев же он традиционно захватывает в плен, но только для того, чтобы с ними тотчас расправился сам Котенко. Это — неудачная концовка, ибо герой не добился того, чего желала его мать и он сам (см. ст. 83—86).

68. Котянка Блудович. Печатается по тексту архива: АКФ, разр. III, оп. I, колл. 35, № 142. Текст публикуется впервые. Записано К. В. Чистовым в 1956 г. от Авдотьи Тимофеевны Буровой, 71 года, в д. Гридино Кемского р-на Карельской АССР.

В тексте отражено довольно позднее изложение обонежской версии былины, поэтому его можно считать примером генетических связей богатого эпического репертуара д. Гридино с обонежской традицией.

Тут Чайна уже в самом начале (ст. 11) названа любимой племянницей князя, имя которого, впрочем, не упомянуто. Вторая половина текста скомкана, вероятно, из-за того, что забыта. Исполнительница, не сумев вспомнить традиционные эпизоды, нашла выход в том, чтобы создать новую ситуацию: князь отказывается дать сестре «пятьсот солдат» для боя с Котенком и советует согласиться на свадьбу.

69. Хотен Блудович. Печатается по тексту сб.: Григорьев, I, № 175 (211). Записано А. Д. Григорьевым в 1900 г. от Алексея Егоровича Сидорова, 48 лет, в д. Ве́ркола на средней Пинеге. По словам певца, он выучил старину от дяди лет 30 назад. Конец старины он обычно не пел, а рассказывал и пропел лишь по настоянию собирателя, отчего, как отметил А. Д. Григорьев, заметна «нескладность некоторых конечных стихов».

По ряду признаков — например, родство Офимьи с князем Владимиром (ст. 122), роль слуги и другие эпизоды — текст представляет собой переработку обонежской версии. Он, видимо, был давно занесен на Пинегу, где приобрел характер богатырской былины.

Эпизод, в котором Хотенко бросает в Чайну нож (ст. 79 и след.), сложился под влиянием соответствующей сцены в былине «Илья Муромец и Идолище». Упоминание в вызове Хотенки поля Кули́кова, займища Трепе́това, побоища Мамаева (ст. 93—95) заимствовано из былин о татарских нашествиях.

Здесь сыновья Офимьи боятся биться с Хотенком, зная, что его не было удалее среди 33 богытырей (ст. 116—117). Собиратель, к сожалению, не спросил у певца, каких богатырей он имел в виду, упоминая скорее пушкинскую, нежели эпическую цифру 33.

Страхом сыновей мотивировано обращение Офимьи за помощью к князю Владимиру (ст. 122—124). Однако Хотенко не хочет «мараться» (ст. 127) и посылает против силы дядюшку (слугу) Пануту Панутовича. Имя и отчество дядюшки образовались из слова «панюточка» в значении «слуга». Описание его лапоточек (ст. 130—133) заимствовано из былин об Илье Муромце.

Традиция затем все же возымела свое. Хотенко и сыновья Офимьи все-таки оказались в поле, правда, в качестве «караульщиков», подстраховывающих каждый свою сторону, и Хотенко берет в плен братьев. Сценой пленения текст наиболее близок мезенскому варианту (№ 59).