1. Предание о Черном ручье. Печатается по тексту сообщения: И. Куприянов. Предание о Черном ручье. — Вестник Русского географического общества, 1853, ч. 7, отд. VIII, с. 25—26. Изложенная И. Куприяновым быличка, по всей вероятности, принадлежит творчеству прибалтийских финнов[145] и попала в русскую фольклорную традицию за счет их ассимиляции. Возможно, что она при этом подверглась некоторой переработке. Русские параллели к ней неизвестны, за исключением помещенной выше (№ 30) сказки о Садке в записи А. А. Шахматова.

В быличке есть определенная искусственность, нелогичность даже с точки зрения верований: если Черный ручей впадает в Ильмень-озеро, то ему нет никакой необходимости искать посредника для общения. Причиной нелогичности стало чрезмерное очеловечивание Ильмень-озера, раздвоение его на собственно озеро и некоего «высокого мужчину в синем кафтане», который предпочитает проводить время не в озере, а в Новгороде. Сходный мотив — пребывание брата «водяной девки» в городе, далеком от родной реки, — присутствует и в записанной А. А. Шахматовым сказке о Садке.

2. Рыбий клеск. Печатается по тексту сб.: Ончуков СС, № 230. Записано в XIX в. в с. Ме́гра Лодейнопольского у. Олонецкой губ. Событие рассказа по месту действия отнесено к Пудожскому у. той же губернии. Нам неизвестно, чтобы эту быличку записывали где-либо еще.

Мотивом рыбьей чешуи, превращающейся в серебро, она перекликается только с вариантом былины «Садко» из сборника Кирши Данилова (см. выше, № 31), где выловленная героем рыба превращается в амбаре в золото и серебро, в зависимости от цвета чешуи пойманной рыбы. Видимо, в связи с такими ассоциациями (серебро чешуи и серебро-металл) возник рыбацкий обычай перед ловлей бросать в воду серебряную монетку в надежде на то, что водяной, приняв приношение, пригонит в ответ рыбу. Этот обычай спорадически отмечался в разных районах страны, включая Север.

Из былички, впрочем, неясно, кто был «человек», таскавший чешую из воды в лодку. Если под ним подразумевался водяной, то здесь следует отметить нелогичность или недоговоренность, так как в тексте не раскрыто, зачем водяному понадобилось нагружать лодку.

3. [Парень у водяного]. Печатается по тексту сб.: Садовников, № 68 е. Записано до 1883 г. в г. Симбирске. Быличка примечательна тем же дуализмом, что и былина о Садке. Язычник и христианин здесь так же прочно слиты в сознании рассказчика и в поступках героя былички, причем христианство тоже отождествляется с родным земным миром. Тут водяной, возмущенный христианским поступком парня, поступает столь же решительно, как и в некоторых вариантах былины (см. выше, № 46).

Долгий срок пребывания под водой, кажущийся самому герою очень коротким, — это частый мотив различных рассказов (сказок, легенд), о пребывании земного человека в ином мире (обычно подземном или небесном).

4. Мужик и водяной. Печатается по тексту сб.: Смирнов. РГО, т. II, № 280. Записано учеником Уткинского училища в 1887 г. в Екатеринбургском у. Пермской губ. Основной сюжет сказки — «Три добрых совета» (Андреев, № 910 В), вставной сюжет — «В подводном царстве» (Андреев, № 677).

Публикуемый текст по своему характеру наиболее близок к эстонскому варианту «Мудрая королевна»[146], в котором главный герой Нестор продает вытканные женой одеяла одному и тому же старичку — каждый раз за «мудрое слово», что вполне соответствует всем известным вариантам восточных славян и их соседей, и именно с тем же старичком Нестор встречается под водой, когда корабль застрял на камнях: старичок снимает корабль с камней. Вот этим моментом повествования сближаются только эстонский текст и русская сказка с Урала. Достаточно назвать старичка водяным, и все изменения в русской сказке по сравнению с эстонской окажутся обусловленными этой подстановкой. Русская сказка с Урала, как представляется, эволюционно и генетически связана с предшествующими текстами типа эстонского. Это, конечно, не означает, что на Урал была занесена именно эстонская сказка. Между текстами типа эстонского и русского с Урала могла существовать цепь передатчиков сказки, у них мог быть и некий общий источник, не обязательно эстонский.

Активная роль водяного с самого начала сказки — особенность публикуемого текста. Благодаря ей сложилась композиция, первыми двумя частями похожая на композицию некоторых олонецких вариантов былины «Садко» (№ 27—30). Эту сказку можно назвать антитезой былины, созданную, однако, независимо от нее.

Характерен тут и дар водяного — камешек, «серый и невзрачный, как булыжник», оказавшийся затем редким алмазом «в скорлупе». Такое представление о даре водяного вполне согласуется с верованиями о двойственной природе предметов иного мира (см. выше, прим. к № 30 и др.).

Различные версии сказки «В подводном царстве» среди восточных славян записывали исключительно в виде вставного эпизода и чаще всего внутри сказки «Три добрых совета». Всего известно 29 вариантов, из них пять были записаны на Карельском берегу Белого моря (от Ко́лежмы и Ко́росозера до Ке́рети), по два варианта — в Петрозаводском у. и в Заонежье[147], на Терском берегу Белого моря, в Смоленской губ., в Екатеринбургском у. Пермской губ, по одному варианту — под Новгородом, в Белозерском у. Новгородской губ. на Пудоге и на Кенозере, в Грязовецком и Тотемском уездах Вологодской губ., в с. Верхняя Тойма в верхнем течении Северной Двины, в Усть-Цильме на средней Печоре, в Котельническом у. Вятской губ., в Уренском р-не Горьковской обл., в Зубцовском у. Тверской губ., в Ранненбургском у. Рязанской губ., в Воронеже, в с. Банное Изюмского у. Харьковской губ.

Библиография вариантов: Афанасьев, т. 3, № 332 (= Новиков, № 51, более точная публикация), 333; Драгоманов, с. 292—294; Иваницкий, № 626; Добровольский, с. 533—540 и 540—547; Ончуков СС, № 12, 85, 155; Едемский, с. 228—230; Зеленин. Вятск., № 5; Зеленин. Пермск., № 8; Соколовы, с. 99—101; Смирнов. РГО, т. II, № 280; Карнаухова, № 48; Коргуев, № 11, 59; Никифоров, № 40; Липец, 1950, с. 168—170 и 170—171; Балашов, № 150 и Опись, № 2; РНС КП, № 51 и Опись, № 492, 581; Королькова, с. 230—232; Сказкин, № 13; АКФ, колл. 7, ед. хр. 26; конспективная запись участницами экспедиции МГУ в 1961 г. в д. Спицино на Кенозере (Архангельская обл.).

Вставной сюжет «В подводном царстве» из сказки «Три добрых совета» оказал влияние на певцов былины «Садко» как раз там, где эта сказка очень активно бытовала среди карел и русских — в границах современной Карелии[148]. Всего записано 11 вариантов былины, включая повторные записи, в которых Садко разрешает спор подводного царя с царицей о том, что дороже на свете — золото или железо. По вариантам хорошо прослеживается, как эпизод разрешения спора вытесняет или подменяет эпизод игры Садка на гуслях в подводном царстве. Отсюда неизбежен вывод, что эпизод разрешения спора — не изначальный, как представлялось некоторым дореволюционным исследователям, а вторичный эпизод для былины.

Помимо восточных славян, сказку «Три добрых совета» со вставным сюжетом «В подводном царстве» особенно часто записывали у финнов[149], карел и латышей, а также изредка у литовцев, эстов, ижоры, вепсов, коми-зырян, марийцев и бурят. Во многих случаях бытование сказки среди соседей восточных славян можно объяснить влиянием последних, хотя это и не означает, что сказку создали восточные славяне.

Сказка «Три добрых совета» — индийская или индоевропейская по своему происхождению (в зависимости от версии) — за пределами упомянутых народов, судя по имеющимся сведениям, записывалась без сюжета «В подводном царстве». Это относится и к подавляющему большинству литовских вариантов, и ко многим латышским. Собственно поэтому мы считаем сюжет «В подводном царстве» вставным.

На Кавказе в составе сказки «Три добрых совета» имеется эпизод, в котором герой попадает в ущелье (колодец, иное царство), где он должен согласно полученному совету похвалить чудовищную и безобразную лягушку: от похвалы злые чары утрачивают силу, и лягушка превращается в красивую жену местного владетеля[150]. Кавказские тексты перекликаются с некоторыми вариантами русских и их прибалтийских соседей. Можно даже говорить об их непосредственном влиянии (ср. с ними: Королькова, с. 230—232; Липец, 1950, с. 168—170 и др.). Однако пока невозможно сказать, происходило ли кавказское влияние на давно сложившийся сюжет «В подводном царстве», или же оно-то и привело к сложению этого сюжета. В известных кавказских текстах нет центрального для сюжета «В подводном царстве» спора о том, что дороже всего на свете, и, следовательно, этот сюжет создавался в рамках иной, некавказской фольклорной традиции. В одном архивном литовском варианте щука и рак спорят о том, что дороже — щучье золото или рачьи брильянты. И, может быть, эта версия является отражением какого-то промежуточного звена между версиями типа кавказской и версиями восточных славян и их прибалтийских соседей.

Близкие к кавказскому эпизоду пребывания героя в колодце мотивы встречаются и в соответствующих сказках тюркоязычных народов. Так, в башкирской сказке «Арбуз»[151] джигит, ведущий по пустыне караван, вынужден по жребию опуститься в колодец. На дне он обнаруживает дверь, входит в помещение и находит там старика с двумя женщинами. Старик обещает дать воду, если джигит разрешит спор женщин — скажет, кто из них красивее. По мнению джигита, красива любимая женщина. Тогда старик отрубает голову одной из женщин и дарит джигиту арбуз, холодный, как лед и снег. Все караванщики утолили жажду этим арбузом. Сходна с башкирской и казахская сказка (ЖС, 1916, вып. II—III, с. 134—137 = Казахский фольклор в собрании Г. Н. Потанина. Алма-Ата, 1972, с. 147—151).

Сходные с кавказскими тексты записывались также на Балканах, среди албанцев, греков и южных славян. Из них резко выделяется сказка из Вардарской Македонии[152], сюжетная схема которой с самого начала похожа на восточнославянские и прибалтийские варианты сказки «Три добрых совета». В ней богач, послушав свою дочь, выдает ее за соседа-бедняка, желая узнать, не разбогатеет ли тот благодаря женитьбе. Жена трижды посылает бедняка на базар продавать свои украшения (серьги, монисто, перстень). На обратном пути с базара бедняк трижды встречает одного и того же старика, у которого за вырученные деньги покупает «слово». После третьей встречи со стариком, устыдившись, что ему нечего принести домой, бедняк уходит на чужбину. Разбогатев, он возвращается домой. Мучаясь жаждой, спускается в колодец, где три самовилы[153], две белых и одна черная, требуют, чтобы человек сказал, кто из них краше. Согласно совету старика, бедняк дал уклончивый ответ: «Каждый сам себе нравится». Однако этот ответ удовлетворил самовил, и они наполнили торбу бедняка драгоценными камнями.

В этом македонском тексте мы склонны усматривать слияние версий типа тюркской и типа восточнославянской. Контактные связи между балканскими народами и восточными славянами несомненно имели место, о чем напоминают и записи сказки «Три добрых совета» на Западной Украине в версии, типичной для албанцев и болгар.

Не располагая всей совокупностью невосточнославянских текстов, мы воздерживаемся от того, чтобы решать вопрос о происхождении сказочного сюжета «В подводном царстве». Имеющиеся факты довольно строго ограничивают его ареал (см. карту 3) и лишь сугубо гипотетически позволяют связать его происхождение с соответствующими эпизодами из сказок кавказских, балканских и тюркоязычных народов. Нельзя исключать и того, что сюжет «В подводном царстве» мог возникнуть совершенно независимо от подобных сказочных эпизодов и долгое время бытовать самостоятельно. Достаточно вспомнить рассказ о Видушаке из санскритской литературы XI в., довольно близкий к сказочному сюжету «В подводном царстве», но также не содержащий мотива спора между морскими обитателями[154]. Его В. В. Стасов в свое время безуспешно пытался сблизить с былиной «Садко».

5. Здунай (Три окуня златоперых). Печатается по тексту архива: РО ИРЛИ, Р. V, колл. 72, п. 1, № 14. Текст публикуется впервые. Записано В. П. Чужимовым в 1934 г. от Ивана Егоровича Точилова, 45 лет, в д. Нижняя Зимняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря. Песня — «поздравительная корабельщику после окончательной постройки корабля». Каждый стих песни сопровождается припевом «Здунай».

Преобладающее внимание в публикуемом тексте уделено описанию идеального корабля. При этом за основу взята начальная часть былин «Соловей Будимирович» и «Илья Муромец на Соколе-корабле». Описание корабля здесь потеснило основной сюжет песни, из-за чего несколько скупее поданы эпизоды вылова и оценки златоперых рыбин. В других вариантах они даны чуть подробнее.

Песня записывалась исключительно в северо-восточных районах Русского Севера, преимущественно в Поморье. Всего известно 14 вариантов, из них пять вариантов было записано на Терском берегу Белого моря, четыре — на Летнем берегу, два — на Зимнем берегу, по одному варианту — в г. Архангельске, г. Пинеге и на нижней Печоре.

Библиография вариантов: Киреевский НС, вып. I, № 66 (свадебная); Ефименко, с. 112 (величальная песня кашниц, которая поется холостым на помочах); Истомин — Дютш, с. 131—132 (свадебная величальная); Марков — Маслов — Богословский, I, № 43 (рождественская величальная хозяину богатого дома); Марков — Маслов — Богословский, II, № 69, 70 (обе свадебные величальные); РО ИРЛИ, Р. V, колл. 72, п. 1, № 14 (поздравительная корабельщику после окончательной постройки корабля); Рождественская, 1952, с. 55—56 (величальная холостым на святках и за свадебным столом); Рождественская, 1958, с. 67—68 (святочное «виноградье»); Песни Печоры, № 382 (= Колпакова, № 287, свадебная величальная); Балашов — Красовская, № 47, 48 (свадебная величальная); Колпакова, № 288, 289 (свадебная величальная). Как видно, основная функция песни, независимо от места и времени исполнения, — быть величанием в честь какого-либо лица. Поморам она явно нравилась из-за выраженного в ней пожелания чудесного улова.

Почти во всех вариантах песни упоминается Новгород как место, в котором есть оценщик самого дорогого третьего окуня. Но чаще Новгород назван не единственным местом. Иногда употреблялась формула, отражающая историческую ситуацию XVI в. в представлениях северян:

Эта формула широко встречается в самых разных фольклорных произведениях, записывавшихся на Русском Севере (от считалок и загадок до причетов и былин), и, по-видимому, в песне о златоперых окунях является перенесением, заменившим предшествующую формулу.

Содержание песни кажется несколько странным, ибо в ней заметна случайность двух важнейших событий: молодец случайно уронил в море перстень; его слуги случайно выловили трех златоперых окуней. Если бы молодец нарочно, как жертву перед ловлей (ср. обычай бросать перед ловлей в воду хлеб, табак или деньги), бросил перстень в море, то характер текста стал бы весьма прозрачным, а его сопоставимость с былиной о Садке, особенно с вариантами А. П. Сорокина, была бы совсем не формальной. Однако ни в одном варианте песни такой нарочитости нет.

Мотив ловли трех златоперых окуней — с той же подчеркнутой случайностью событий — факультативно встречается также в контаминированной по составу колядке, величальной хозяину дома, широко известной среди восточных славян. Ареал мотива ловли трех чудесных окуней в составе этой колядки, однако, ограничен — за единственным исключением — северной Белоруссией и прилегающими районами Латвии и Псковщины, т. е. местами, пограничными в прошлом с Новгородской метрополией. За пределами этого ареала колядку с мотивом ловли трех окуней записывали, насколько известно, лишь один раз — в Пермской губ. от певицы, мать которой, по преданию, еще девочкой вывезли туда из Черниговской губ.

Библиография вариантов колядки с мотивом ловли трех чудесных окуней: Зімовыя песні. Калядкі і шчадроўкі. Укладанне, сістэматызацыя тэкстаў, уступны артыкул і каментарыі А. І. Гурскага. Мінск, 1975, № 199—202, 205, 208, 209, 212; Макашина Т. С. Песни и сказки русского населения Латгалии. — В кн. Фольклор русского населения Прибалтики. М., 1976, с. 97; Архив Института этнографии АН СССР, ф. 1, ед. хр. 116, зап. Т. С. Макашиной в 1966 г. в д. Ляхово Заситинского с/с Псковской обл.; Кривошапкин И. Я. Словарь Верхо-Турского у. Пермской губ. Пермь, 1910, с. 791—792.

Распространение мотива ловли чудесных окуней в составе колядки свидетельствует о давности его бытования и его занесении на Русский Север из более южных районов.

6. [Женитьба у водяника]. Печатается по тексту сб.: Рыбников, III, с. 194—196. Записано П. Н. Рыбниковым в начале 1860-х годов в Заонежье. Текст опубликован собирателем отчасти в его собственном изложении. В нем представлена местная обработка довольно популярной былички «Проклятая девушка» (Андреев, № *813 А).

По своему характеру быличка выступает своеобразной антитезой третьей части былины «Садко», что не мешало обоим произведениям активно бытовать в одних и тех же местах. Впрочем, на Русском Севере, судя по ареалу и числу записей, быличка о женитьбе у водяного (баенного, лешего или просто черта) бытовала, пожалуй, активнее былины и известна до сих пор. Но мы не располагаем сведениями о том, как исполните ли, знающие оба эти произведения, соотносили их между собой в тех случаях, когда они не допускали влияния былички на былину.

Публикуемый текст примечателен ролью «суседки», несомненной ведуньи. Мотив подмены и узнавания настоящей невесты в той форме, как он изображен в быличке, соответствует одному из моментов восточнославянской свадебной обрядности: в самых разных районах, но не повсеместно, когда жених приезжал за невестой, чтобы везти ее к венцу, ему выводили по очереди или одновременно несколько женщин с закрытыми лицами и предлагали опознать свою суженую. По известным случаям фиксации, узнавание невесты чаще всего совершалось «в шутку», что свидетельствует об отмирании этого свадебного действа.

Одним из мест действия в публикуемом тексте назван Новгород, в чем мы склонны видеть по меньшей мере отголосок древних связей Заонежья с Новгородом, если не факт занесения этой версии из Новгородской метрополии.

7. [Женитьба на проклятой девушке]. Печатается по тексту, любезно предоставленному Г. Г. Григорьевой в наше распоряжение. Текст публикуется впервые. Магнитофонная запись Г. Г. Григорьевой в феврале 1977 г. от Ивана Михайловича Устинова, 89 лет, в районном центре Сива Пермской обл. Иная версия былички «Проклятая девушка» (Андреев, № *813 А), интересная рядом уникальных элементов повествования.

При расспросах рассказчик и его жена Прасковья Васильевна дополнили быличку пояснениями. Так, по их мнению, у чертей «стеклянные дома-те в воде-то. Вода никакая нету у них». Эти дома помещаются «в берегах»: ср. жилище водяного хозяина «под дном» в некоторых вариантах былины «Садко» и карельской сказке (см. прим. к № 34). Их обитательницы носят шелковую одежду — «все горит», «они еще лучше нас ходят».

Только по этой быличке нам известен способ опознания обитательниц подводного мира по теплу или холоду рук. Теплые руки — у проклятых девушек из земного мира, студеные руки — у девушек из подводного мира.

Оригинально описано узнавание двойника проклятой девушки. Протаскивание двойника через дыру в полевой меже — это перенесение в текст былички описания способа лечения больного ребенка, общеславянского по происхождению и довольно распространенного еще в начале XX в.[155] Принадлежность к нечисти здесь приравнивается к заболеванию.

8. [Муж идет за женой в Ильмень-озеро]. Печатается по тексту сб.: Рыбников, III, с. 196—197. Записано П. Н. Рыбниковым в начале 60-х годов XIX в. в Заонежье. Текст опубликован собирателем в его собственном изложении. Упоминание Новгорода и Ильмень-озера свидетельствует о былых связях Заонежья с ними.

Первая часть рассказа — молодец женится на девушке-лебедушке и утрачивает ее — содержит широко известный международный сюжет (Андреев, № 400), обычно включаемый в сложные по составу сказки. Здесь же эта часть органично вошла в быличку, без нее оказалось невозможным объяснить уход молодца в Ильмень-озеро. В быличке таким образом отразилась более древняя норма, чем в былине, где Садко отвергает брак с представительницей подводного мира. Одновременное бытование разновременных фольклорных сюжетов и норм в одном социальном кругу — характерная особенность фольклора, благодаря которой и удается раскрывать тайны его эволюции.