Былина о Садке записывалась нечасто. Всего известен 51 текст, из них по 10 вариантов записано на Пудоге и на Печоре, шесть вариантов — у донских казаков, по пять вариантов — в Заонежье и на Зимнем берегу Белого моря, по два варианта — в Русском Устье Индигирки и среди казаков-некрасовцев, по одному варианту — в Кондопожской вол. Петрозаводского у., в Повенецком у., на Выгозере, на Карельском берегу Белого моря, на Пинеге, на Кулое, в Коношском р-не Вологодской губ., на нижнем течении р. Колымы. Неизвестно, где были сделаны три самые ранние, до начала 70-х годов XVIII в. записи, помещенные в сборниках Кирши Данилова и М. Д. Чулкова.

Библиография вариантов: Чулков, ч. I, с. 200—201; Кирша Данилов, № 29, 47; Рыбников, I, № 18, 54, 66 (отчасти проза, повт. — Гильфердинг, II, № 146); Рыбников, II, № 107, 124, 134 (повт. Гильфердинг, I, № 70); Гильфердинг, I, № 2 (конт.); Гильфердинг, II, № 174; Савельев, с. 14—15 (= Киреевский, вып. 7, Прилож., с. 15—16); Ончуков СС, № 90; Марков, № 21 (отчасти книжн.), 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17; Григорьев, II, № 24 (236); Ончуков ПБ, № 10, 55, 70, 75, 90; БН и НЗ, № 95; Листопадов, № 37—41; Всесоюз. гос. б-ка им. В. И. Ленина, отдел рукописей, ф. 160, п. 7, ед. хр. 1, тетр. XI, № 90 (проза) (= Смирнов Ю. И. Эпические песни Карельского берега Белого моря по записям А. В. Маркова. — РФ, 1976, т. XVI, с. 134); Соколов — Чичеров, № 26 (проза), 91 (повт. Конашков, № 18, 18а), 137; Астахова, I, № 50, 94 (отчасти проза, отчасти книжн.); Астахова, II, с. 638—639 (= Никифоров, № 72, проза, книжн.); ГЛМ, фольклорное собрание, к. п. № 240, п. 31, № 28 (отчасти проза, книжн.); Липец, 1951, с. 223—240 (повт. Крюкова, т. II, № 78, отчасти книжн.); Тумилевич, № 11; Шуб, с. 230—231 и 231—232; БП и ЗБ, № 31, 85 (повт. № 85а, отчасти книжн.); два прозаических пересказа, записанных участниками экспедиций МГУ в 1957 и 1960 гг. (см. здесь № 29, 46); запись В. С. Бахтина в г. Ленинграде от выходца с Дона (здесь № 53). В большинстве случаев былина сохранилась плохо, часто в виде фрагментарных текстов и частично или полностью прозаических пересказов. Она несомненно была довольно актуальной на протяжении долгого времени, о чем свидетельствуют опыты постоянного переосмысления ее содержания практически в каждом пункте записи. Однако с конца XIX в. в большинстве мест бытования она, по-видимому, утрачивала актуальное значение для певцов и их слушателей, а утратив его, быстро забывалась.

Былина, точнее, ее варианты из сборника Кирши Данилова и в исполнении А. П. Сорокина постоянно привлекали внимание исследователей[114]. Независимо от методики и индивидуальных различий изыскания шли преимущественно по трем направлениям. В мифологическо-этнографическом русле работали А. Н. Афанасьев, Н. И. Костомаров, Р. С. Липец, Э. В. Померанцева. Разыскивали — подчас со слепым усердием — международные и литературные параллели к былине компаративисты В. В. Стасов, Ф. И. Буслаев, О. Миллер, М. Г. Халанский, Г. Н. Потанин и др. Лишь В. Ф. Миллер, А. Н. Веселовский и А. В. Марков всерьез пытались соединить мифологическо-этнографический аспект с компаративистским, причем А. Н. Веселовскому принадлежит честь настоящего анализа известных ему десяти вариантов былины. Художественно-социологическому рассмотрению, зачастую противоречивому и некорректному, подверг былину В. Я. Пропп[115]. В этом же аспекте Т. М. Акимова попыталась доказать, что былине предшествовали три самостоятельные песни, позже сведенные в один текст.

Эти направления научных изысканий сами по себе не противоречат друг другу. Больше того, они взаимодополнимы. Синтез удовлетворительно собранных и проанализированных фактов ведет к истине. Правда, подходу В. Я. Проппа и Т. М. Акимовой мы предпочитаем анализ, выявляющий эволюционные зависимости между всеми текстами и определяющий историю былины в пределах наличной совокупности текстов. Мифологическо-этнографический же аспект, по нашему мнению, позволяет узнать, во-первых, какие реалии былины соответствуют тому или иному диапазону исторического времени и, во-вторых, какое место занимает былина в эволюционной цепи верований о воде и водяном. Так как в Новгородчине проходила активная ассимиляция прибалтийских финнов, то уже по этой причине возникает необходимость выяснить истоки былины или каких-то ее элементов на базе восточнославянского (шире — славянского) и прибалтийско-финского фольклора. Отсюда могут зародиться поиски параллелей к былине. Затем может появиться желание определить, на каком уровне былой языковой общности (балто-славянской, славяно-балто-германской, европейской, индоевропейской) обнаруживаются элементы былины, или жажда проверить, не занесены ли ее мотивы и сюжеты откуда-то издалека устным путем или через письменные источники. Древность или самобытность былины доказывается не столько ее содержанием, сколько характером перекличек былины с обнаруженными фольклорными и этнографическими параллелями.

Мы сочли своей обязанностью пройти по следам предшественников, последовательно проверяя все их гипотезы. Наряду с этим накапливались этнографические и международные параллели к былине, определялась эволюционная последовательность версий и вариантов былины. Ниже вкратце излагаются некоторые результаты поисков и анализа, с учетом мнений предшественников в тех случаях, где это представляется необходимым.

В разных вариантах былины встречается несколько форм имени главного героя[116], которые оказались сближенными благодаря этимологическим переосмыслениям самих сказителей и унифицирующим усилиям переписчиков, собирателей и издателей. Наиболее редка форма Сотко́ (Сотко́вой), известная лишь по текстам из Поморья, но ее же, учитывая оканье новгородцев и связь имени со словами «соть» («сыть») и «соты», можно признать самой подходящей для героя-гусляра, услаждающего слушателей сладкой музыкой. Мы даже склонны допускать, что эта форма имени — изначальная для героя-гусляра, ибо имя героя в былинах по смыслу зачастую соответствует его образу, основному проявлению его характера.

Более часта форма Садо́к (Сато́к). Многие дореволюционные исследователи считали ее исконной для былины и видели в ней отражение древнееврейского по происхождению имени Садок (Цадок) в значении «справедливый, праведный». Певцы, употреблявшие форму Садок, вряд ли знали первоначальное значение древнееврейского имени, совершенно невяжущееся с образом героя. В их текстах подобное знание никак не отразилось. Скорее всего имя Садок ассоциировалось у них с русскими словами «сад» или «садок» (также и в значении «устройство для содержания живой рыбы»). Форма Садок, вероятно, обусловлева влиянием осведомленных местных книжников, знавших, что в русских месяцесловах есть только одна «правильная» форма имени — Садок

Преобладает же в текстах былины форма Садко́ (Садке́, Садко́в, Са́дка), видимо общеславянская по происхождению, если учесть, что среди южных славян бытовали некалендарные имена типа Са́да (Са́дьо, Са́тко) с тем же корнем «сад-». По смыслу это имя, пожалуй, более соответствует образу купца, нежели гусляра. Впервые имя Садко встречается в текстах сборника Кирши Данилова. Аканье переписчиков текстов этого сборника «поправлявшее» оканье певцов, общеизвестно. В данном случае переписчики, видимо, также «исправили» якобы окающее имя Сотко на созвучную в произношении и акающую форму Садко, несклоняемую в отличие от народной нормы. Она и стала для всех, кто обращался к былине, правильной литературной нормой, влияние которой сказалось и на собирателях: они обычно не слышали произношения певцов. Между тем достаточно произнести формы Садко, Садке, Садков по-северному окающе и с неизбежным оглушением «д», как получатся несомненно изначальные формы Сотко, Сотке, Сотков. Исключение при этом составит склоняемая форма Са́дка (им. пад.), лишь однажды зафиксированная на Пудоге. Она — исходная для других «акающих» форм, как Сотко для «окающих». Звательный падеж от нее — Садко, поздняя и сугубо русская форма звательного падежа от имени Садко — Садке.

Уже по первым публикациям ученые заметили, что былина состоит из трех частей. Начальная из них — в сюжетах типа «Первая встреча Садка с водяным» или «Получение богатства» — фиксировалась 11 раз, включая две повторные записи: Кирша Данилов, № 29; Рыбников, т II, № 134 (повт. Гильфердинг, 1, № 70); Гильфердинг, т I, № 2; Ончуков СС, № 90; Марков, № 21; Липец, 1951, с. 233—240 (повт. Крюкова, II, № 78); Астахова, I, № 94; Астахова, II, с. 638—639; запись экспедиции МГУ 1957 г.

Вторая часть — в сюжетах типа «Спор Садка с новгородцами», «Похвальба Садка богатством», «Садко скупает товары» — полностью или частично, иногда очень кратко записывалась 34 раза, включая четыре повторные записи: Кирша Данилов, № 29; Рыбников, I, № 18, 54, 66 (повт. Гильфердинг, II, № 146); Рыбников, II, № 107, 134 (повт. Гильфердинг, I, № 70); Гильфердинг, I, № 2, II, № 174; Савельев, с. 14—15; Марков, № 21, 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17; Григорьев, II, № 24 (236); Ончуков СС, № 90; Ончуков ПБ, № 10, 55, 70, 75, 90; Листопадов, № 37, 38; Соколов — Чичеров, № 26, 91 (повт. Конашков № 18, 18а), 137; Астахова, I, № 50, 94; Астахова, II, с. 638—639; Крюкова, II, № 78; БП и ЗБ, № 31; запись В. С. Бахтина.

Третью часть — в сюжетах типа «Садко в подводном царстве» или «Садко в бурю на море» — записывали чаще всего. Известно 44 записи, включая шесть повторных: Чулков, ч. I, с. 200—201; Кирша Данилов, № 47; Рыбников, I, № 18, 54, 66 (повт. Гильфердинг, II, № 146); Рыбников, II, № 107, 124, 134 (повт. Гильфердинг, I, № 70); Гильфердинг, I, № 2; Савельев, с. 14—15; Ончуков СС, № 90; БН и НЗ, № 95; Марков, № 21, 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17; Смирнов, с. 134; Ончуков ПБ, № 10, 75, 90; Листопадов, № 37—41; Соколов — Чичеров, № 26, 91 (повт. Конашков № 18, 18а), 137; Астахова, I, № 94; Астахова, II, с. 638—639; Липец, 1951, с. 223—240 (повт. Крюкова, II, № 78); ГЛМ, фольклорное собрание, к. п. № 240, п. 31, № 28; Тумилевич, № 11; Шуб, с. 230—232; БП и ЗБ, № 85 (повт. № 85а); записи экспедиций МГУ 1957 и 1960 гг.; запись В. С. Бахтина.

По вариантам былины эти три части встречаются в разных сочетаниях, нередко осложненных влиянием других фольклорных произведений (сказок, быличек, песен). Самым устойчивым является соединение второй и третьей частей. В том или ином виде оно фиксировалось везде, и от текстов, его содержащих, производными и эволюционно зависимыми выступают варианты, в которых имеется соединение всех трех частей или же только одна часть. Соединение второй и третьей частей — исходный эволюционный этап для наличной совокупности текстов.

Первая часть былины, призванная объяснить слушателю, каким образом разбогател Садко, представлена заметно различающимися версиями (см. здесь № 27—32). Из них резко выделяется, пожалуй, наиболее загадочная версия А. П. Сорокина (№ 27—28), которую, если исключить тексты (например, № 32), испытавшие через книгу влияние былины А. П. Сорокина, отчасти подтверждает лишь одна, и тоже пудожская, запись (№ 29). В ней Садко с самого начала выступает в роли гусляра, зарабатывающего своим искусством на пропитание.

Уменьем играть на гуслях славились и другие герои русских былин (Добрыня Никитич, Соловей Будимирович, Ставер Годинович), однако их игра обычно описывается одинаково, с помощью одной типической формулы, что свидетельствует о тождестве источника, их игра на гуслях непохожа по описанию на игру Садка, а их слушатели принадлежали к земному миру.

Само слово «гусли» независимо от того, какой музыкальный инструмент затем подразумевался[117], широко известно западным и южным славянам, а это значит, что оно — общеславянское. Устойчивое словосочетание «гусли яровчаты» — тоже общеславянское по происхождению, ибо «гусле яворове» нередко оказывались любимым музыкальным инструментом и героев южнославянских эпических песен. Общеславянская память о гуслях с декой, сделанной из явора (белого клена), следовательно, восходит по меньшей мере к началу нашей эры. И все же мы тщетно искали в фольклоре других славян образ гусляра, схожего с образом Садка.

Исключительность начальной части былины в версии А. П. Сорокина побуждает сдержанно относиться к попыткам ее архаизации. В. Ф. Миллер верно подметил ее некоторое созвучие с концовкой 41 руны «Калевалы» Э. Лённрота[118], где Вяйнемейнен своей игрой на кантеле завораживает все живое в природе, а с ним и морского бога Ахто, домысленного Э. Лённротом. Однако маститый ученый пренебрег тем, что сравнивал былину с литературным произведением. На это ему было указано финским фольклористом К. Кроном, точно показавшим авторство Э. Лённрота в 41 руне «Калевалы» и отличия подлинных карельских рун, где игру Вяйнемейнена обычно слушает хозяйка воды. В настоящих рунах мотив игры не развернут в отношения между Вяйнемейненом и хозяйкой воды[119]. Проверяя мнение К. Крона, мы убедились в том, что с карельскими рунами былина А. П. Сорокина совпадает лишь мотивом игры музыканта, завораживающей природу, включая персонифицированную водную стихию[120]. Такого созвучия, как представляется, недостаточно для утверждения о возможном влиянии рун на создателей версии А. П. Сорокина. Подобный мотив мог возникать спонтанно в разной этнической среде (ср. миф об Орфее) и иметь разные генетические истоки.

Нельзя исключать как гипотезу и то, что версия А. П. Сорокина — остаточный эволюционный след таких фольклорных произведений, в которых отразились древние магические обряды сказывать сказки или — реже — петь песни на промысле (охоте) с целью ублаготворить духов леса или воды, дабы получить от них в награду желанную добычу[121]. Только в этом случае версия А. П. Сорокина могла бы иметь своим предшественником некое самостоятельное фольклорное произведение о гусляре, независимое от былины о купце Садке. Однако мы не располагаем достаточно сильными фольклорно-этнографическими аргументами о бытовании упомянутых магических обрядов на русской или славянской почве. Верования о воде и водяном, к сожалению, плохо фиксировались среди восточных славян.

В отличие от версии А. П. Сорокина иные версии начальной части былины (здесь № 30, 31 и Гильфердинг, I, № 2) хорошо соотносятся между собой и перекликаются с быличками, включая заимствования из прибалтийско-финского фольклора. В них герой — не гусляр, и это принципиальное отличие, определяющее характер повествования. Садко в них выступает посредником между персонифицированными хозяевами вод («водяной девкой» и ее братом, рекой Волгой и Ильмень-озером) и поэтому пользуется их расположением. Эволюционно поздний вид этих версий очевиден, диапазон времени их сложения весьма растяжим: в условиях Русского Севера они могли оформляться даже в XIX в. Им, по всей вероятности, предшествовал некий общий источник, от которого создавались производные, типа известных нам, версии, иногда подменявшиеся прибалтийско-финскими заимствованиями.

Доказательство этому мы видим не только в эволюционной соотносимости версий, но и в любопытном карельском пересказе былины, записанном в 1887 г. в с. Ухта ныне Калевальского р-на (северная Карелия) и лишь недавно опубликованном в Финляндии[122]. В нем купец набирает на корабли людей из числа тех, кто не спрашивал, куда и зачем надо плыть. С девятью кораблями купец достигает пустынного острова, где велит людям собирать пни и камни: «Кто плохо собирает, тот об этом пожалеет». Нагрузив корабли, купец отправляется восвояси. Когда остров исчез из виду, пни превратились в золото, а камни — в серебро... (Далее идет третья часть былины: корабли останавливаются на море, и купец после жеребьевки попадает в подводное царство.)

Здесь, как видим, опущены очень важные детали: рассказчик ничем не намекнул на то, откуда купец узнал о странном острове и чьим владением был остров. Иными словами, опущены предварительные отношения купца с представителями подводного мира, раскрытые в русских версиях. Однако сам рассказ о плавании к острову органически присущ карельскому пересказу, он явно не индивидуальный домысел. Он-то, видимо, и предшествовал тем эпизодам русских версий, в которых Садко обогащается непосредственно в Новгороде благодаря улову рыбы, мусора и щепок, дубьев-колодинок, превращающихся в амбаре в золото и серебро. Глухой намек на замененный рассказ о плавании к острову слышится в таких вариантах былины, где Садко, проиграв спор с новгородцами, стремится тотчас уйти в море. Отголосок этого рассказа слышится во втором тексте сборника Кирши Данилова (у нас № 42), где морской царь принимает Садка на острове.

Как рассказ о плавании к острову, так тем более его подмены, очевидно, не могли бытовать в виде самостоятельной песни.

Подчиненный, мотивированный характер также носит вся вторая часть былины — «Спор Садка с новгородцами» или «Садко скупает товары в Новгороде». Лишь имея неистощимый источник на чудесном острове или следуя советам волшебного покровителя, Садко в силах бросить вызов Новгороду. Из версий второй части былины резко выделяется противоречивая, индивидуальная и несомненно поздняя версия первого текста сборника Кирши Данилова (у нас № 31), которую буквально одной фразой — «одолели ряды горшечные» — подтверждают казачьи варианты (№ 48, 49). Все остальные версии эволюционно соотносимы между собой. Среди них исходными можно признать отраженные преимущественно в олонецких текстах версии, где Садко спорит с новгородскими купцами или бьется о заклад (здесь № 35—37). Производной от них выглядит версия А. П. Сорокина (№ 27—28), а также независимые от нее (№ 32), где спор о выкупе товаров контаминируется со спором о том, что в Ильмень-озере водится рыба — золоты перья. Также производной выступает преимущественно печорская версия, в которой христианский персонаж (богородица, бог, Микола, церковь) помогает Садку выиграть спор в Новгороде (№ 38—41).

Многих певцов XIX—XX вв. эта часть былины не интересовала. Они ограничивались ее скупыми переложениями (№ 34), подменяли спор с новгородцами просто приказаниями Садка слугам скупить все товары (№ 33), только констатировали едва ли не скороговоркой, что Садко скупил весь товар в Новгороде (№ 30, 50) или что он нагружал (снаряжал) корабли (№ 51).

Как художественный и логический стереотип, спор Садка с новгородцами возник безусловно позже первичных отношений героя с водяным. На формирование эпизодов спора, судя по некоторым деталям разных текстов (упоминание Никольщины, заклад буйной головы), видимое влияние оказывали былины о Василии Буслаевиче и Иване Гостином сыне. Возможно, от них также идет проявляющаяся в ряде вариантов норма, согласно которой герой обязательно должен выиграть спор. В былине о Садке эта норма алогична, ибо ее применение по существу не требует последующего развертывания третьей части былины в виде сюжета «Садко в подводном царстве», что и наблюдается по многим записям. Прежде всего использованием этой нормы, а не одним забыванием следует объяснять отсутствие традиционного продолжения или его замены иными сюжетами в печорских, казачьих и южнорусских вариантах.

Первоначальным для былины о Садке был проигрыш спора Новгороду: лишь проигрыш Садка служит убедительным мотивом для ухода героя в море — к чудесному острову. Описание проигрыша иногда сопровождается скупой, но едкой насмешкой социальных низов над заносчивым купцом: «Одолели Садка ряды горшечные» или —

Только в проигрыше Садка одновременно выражается и «апофеоз» торговой славы Господина Великого Новгорода, и скрытая, требующая продолжения повествования зависимость Садка от волшебного покровителя.

Версии третьей части былины — «Садко в подводном царстве» или «Садко в бурю на море» — хорошо соотносятся между собой и могут быть представлены широко разветвленными эволюционными цепочками, идущими от общего источника. В данном случае общий источник — это один центр, откуда волнами разошлись варианты былины, трансформируясь в тех местах, где они закреплялись в устном бытовании. Фактом эволюционной соотносимости версий третьей части былины подтверждается высказанное выше утверждение, что соединение второй и третьей частей былины исходно для известной совокупности вариантов. Теперь же, после того как выяснилась дополнительность первой и второй частей, их подчиненный характер по отношению к третьей части, можно сказать, что сюжет типа «Садко в подводном царстве», наверное, некогда бытовал самостоятельно, без каких-либо дополнений, его предваряющих.

Мы отказываемся гадать, в какой жанровой форме (былина, сказка или что-то иное) мог бытовать этот сюжет до того, как получил дополнение в виде сюжета типа «Спор Садка с новгородцами». Сколько-нибудь удовлетворительной методики жанровой реконструкции еще не существует. Поэтому нельзя согласиться с В. Я. Проппом, будто былина о Садке — не только «докиевская», но и «доновгородская» (Пропп, с. 88). Древность сюжета не есть древность жанровой формы, в которую он облечен.

Былина о Садке все-таки действительно новгородская по содержанию и характеру. Замечая скупые реалии по отдельным вариантам (см., например, примечания к № 27, 53), ее оформление в виде соединения второй и третьей частей нетрудно отнести к XIV—XV вв. Учитывая медлительность вызревания фольклорного произведения и возможность добавления реалий в уже оформленный, ставший популярным текст, нижнюю границу ее создания можно отодвинуть на один-два века. По-разному датируемые летописные известия о некоем купце Сотко Сытиниче, построившем каменный храм в Новгороде, в этом плане служат дополнительным индикатором, свидетельствующим о вероятном бытовании былины в классический период существования Новгородской республики.

Все исследователи былины ясно осознавали, что сюжет «Садко в подводном царстве» — ее основное ядро, в ходе бытования покрывшееся различными дополнениями, а затем, добавим, и сильно видоизменившееся в южнорусские и казачьи формы сюжета типа «Садко в бурю на море». Стремясь получить историческую привязку, исходную точку отсчета времени в бытовании этого сюжета, ученые разыскали немало параллелей, якобы оказавших на него влияние или даже послуживших сырьевым материалом для его создателей. Среди этих параллелей — библейский рассказ об Ионе, сброшенном в бурю с корабля и попавшем в чрево кита; рассказ о купце Садоке из старофранцузского романа о Тристане из Леонуа (по списку XIV в. из Британского музея), построенный по схеме библейской истории об Ионе; западноевропейские баллады и сказки о сброшенном с корабля грешнике, также испытавшие сильное влияние рассказа об Ионе; буддийские повести и поэмы Индии, Тибета и Монголии; различные сказки тюркоязычных народов; книжные рассказы о чудесах Николая из Мир Ликийских (Николы Чудотворца); местные книжные рассказы о чудесах ростовского юродивого Исидора и монаха одного из новгородских монастырей Михаила Клопского; украинская дума об Алексии Поповиче и др. К ним мы могли бы добавить некоторые сказки саамов и удмуртов, эпические песни башкир (в них ясно проглядывается финно-угорский субстрат), украинскую думу окающихся во время морской бури братьях и довольно много песен южных славян. Почти все эти параллели, по нашему мнению, могут быть признаны только типологическими, т. е. не имеющими прямой связи с былиной «Садко». Они возникали независимо от былины и не оказывали на ее создателей сколько-нибудь ощутимого влияния в ходе сложения текста.

И все же имеются кое-какие загадочные, но реальные тексты, чье отношение к былине мы пока не можем определить однозначно. Мы имеем в виду прежде всего: рассказ из индийской поэмы «Гариванса» о похищении царя Яду во время прогулки с женами по берегу моря царем нагов (змеев) Джумаварной, его пребывании в подводном царстве нагов и женитьбе на пяти дочерях подводного владыки; буддийскую легенду о Самгхе-Ракшите, которого наги, остановив корабль, потребовали к себе, дабы услышать от святого догмы буддизма. Обе эти параллели в числе множества прочих привел В. В. Стасов[123], однако ученые их не заметили в полемике со знаменитым критиком, категорически отрицавшим самобытность русских былин. Сходные эпизоды в составе разных фольклорных преданий и сказок народов Индии повествуют о пребывании героя в подводном (подземном) мире нагов или в небесном царстве, причем нередко оказывается, что герой «по случаю» может играть на каком-то музыкальном инструменте и этим завоевывает благосклонное отношение хозяев[124]. По-видимому, через буддийскую литературу сюжетная схема попала в Китай и получила широкое распространение среди его народов, растворившись в круге очень многочисленных сказок и быличек о речном драконе или о царе драконов Лун-ване, живущем в Восточном (Восточно-Китайском) море[125]. Из Китая сюжет проник в Корею, судя по рукописной повести XVII в. о легендарном поэте, корабль которого остановил царь драконов для того, чтобы поэт совершил ему жертвоприношение, а затем поучил его младшего сына искусству слагать стихи[126].

Решить вопрос об отношении азиатских параллелей к русской былине было бы возможно, если бы удалось найти близкие тексты у народов-посредников. Нам это не удалось.

Обращает на себя внимание тот факт, что на карте Евразии имеются лишь три центра, откуда распространялся сюжет типа «Садко в подводном царстве», — Индия, Новгородчина и Фракия, давшая миф об Орфее, к сожалению известный не по оригинальным текстам, а прежде всего по греческим литературным обработкам. Нетрудно посчитать сюжет индоевропейским по происхождению (т. е. достаточно древним, порядка пяти тысяч лет) и на этом поставить точку. Соблазн такого однозначного толкования велик. Он имеет основание. Однако истина требует проверки и этого толкования. А проверка — это новые разыскания и исследования.

27. Садке́. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 134. Записано приблизительно в 1860 г. от Андрея Пантелеевича Сорокина, крестьянина д. Новинка на Сумозере, в 18 км к северу от Пудожа (Пудога). А. П. Сорокин — едва ли не самый молодой из известных крупных сказителей: в 1860 г. ему было всего 32 года. И, видимо, его «несолидность» прежде всего возымела свое значение в глазах тех, кто от него записывал. П. Н. Рыбникову он ничем не запомнился. А. Ф. Гильфердинг, проведя с певцом три дня в 1871 г., не пожелал записать весь репертуар А. П. Сорокина и пренебрежительно отозвался о его многословии и непоследовательном умении соблюдать размер при исполнении былины, что можно считать лишь недостаточной сказительской зрелостью и что между прочим характерно для многих певцов, куда более незаслуженно прославленных.

А. П. Сорокин — родом из д. Че́нежи вблизи Пудожа. Былины, по его словам, он перенимал на мельнице, служившей местным мужикам чем-то вроде клуба. Незадолго до 1860 г. он переселился в Новинку, «пошел в приемыши», как говорят на Севере, когда после женитьбы молодой человек поселяется в доме своего тестя.

Лучшей в репертуаре А. П. Сорокина является былина «Садке». Более полных и высокохудожественных вариантов этой былины последующие собиратели уже не находили. Наряду с вариантами из сборника Кирши Данилова его текст быстро стал хрестоматийным, его многократно перепечатывали в разных популярных изданиях, к нему чаще всего обращались ученые, дабы подкрепить свои суждения о всех вариантах былины «Садко», и его читали в севернорусских деревнях, что приводило к частичному или полному освоению его содержания и к попыткам передать новым собирателям освоенное как продукт местной традиции.

Между тем былина А. П. Сорокина, уникальная во многих отношениях, не подтверждается другими записями. А. Ф. Гильфердинг, правда, однажды отметил, что одна из кенозерских женщин ему рассказывала «вариант, одинаковый по содержанию» с сорокинским (Гильфердинг, III, с. 444), но собиратель не пожелал записать текст, а последующим собирателям уже не удалось записать на Кенозере былину «Садко».

Текст А. П. Сорокина содержит все три сюжета, посвященных Садку, причем первый сюжет у пего как бы удвоен и отчасти совмещен со вторым из-за того, что Садко дважды спорит с новгородцами.

Садко показан профессиональным гусляром, зарабатывающим за счет приглашений на почестные пиры. В других вариантах былины, независимых от сорокинского текста, гуслярские способности Садка раскрываются обычно тогда, когда ему приходится спускаться к водяному царю. Исключение составляет лишь сказка Д. Ф. Маташовой (см. № 29), подтверждающая изначальность гуслярских способностей Садка, но и она бытовала в пределах все той же пудожской традиции.

Отношения морского царя и Садка прочно связывают все три сюжета в былине А. П. Сорокина. Может показаться странным, что морской царь появляется уже в Ильмень-озере, и следует сожалеть, что певца не просили пояснить «темные», вроде этого, места былины: ср. вариант из сборника Кирши Данилова (здесь № 31), в котором персонифицировано само Ильмень-озеро. Но появление морского царя уже в озере — бесспорно удачный художественный прием, обеспечивший прочную связь всего содержания. Зачарованность морского царя «утехами великими» и «игрою нежною» (совершенно необычное выражение для былинного описания игры гусляра) дала тут ход повествованию. Быть может, сам сказитель, когда пел об этом, поневоле сравнивал со сказочной судьбой Садка свой незадачливый удел и подумывал о несбывшемся признании своего сказительского искусства...

Оригинален мотив рыбин с золотыми перьями (плавниками). Согласно верованиям, водяной отдаривается обычной рыбой, а такой дар с былинным несопоставим и вряд ли генетически ему предшествует. Мотив рыбин скорее всего идет в сорокинском тексте не от верований, а от каких-то фольклорных произведений. Рыбины с золотыми перьями — сказочны, они те же, что и рыба, выловленная к столу царицы, родившей от этого двух близнецов-богатырей (Андреев, № 303, «Два брата»), но неизвестно, знал ли эту сказку А. П. Сорокин или же его невыясненные предшественники. Кое-где на Севере бытовала песня, в которой рассказывается о том, как вместо уроненного в море перстня вылавливают трех рыб с золотыми перьями (см. Приложение II, № 5), однако на Пудоге эту песню не записывали. Для былины трудно утверждать изначальность мотива рыбин с золотыми перьями, тем более что в других вариантах, независимых от сорокинского (см. № 30, 31), дар водяного более соответствует верованиям.

Описание палат Садка (ст. 88—92) — это типическое место, оно перенесено из былины «Дюк Степанович». Оно встречается также в былине «Соловей Будимирович». Любопытно, что именно в вариантах этих былин самого А. П. Сорокина (Рыбников, II, № 130—132) это типическое место отсутствует.

Также типическим местом, характерным для зачина многих былин, особенно так называемого «Владимирова цикла», является описание пира (ст. 98—107), провоцирования на похвальбу и собственно похвальбы героя (ст. 109—113, 115—120). Впрочем, похвальба Садка дана в форме, чаще известной по былине «Ставер Годинович». Ее также записывали от А. П. Сорокина (там же, № 133), но тоже без применения этого типического места.

Примечательно упоминание «товаров московских» (ст. 158, 162). Сам певец вряд ли мог вставить эпитет «московские», ибо в его пору Москва не была городом, противопоставляемым или сопоставляемым с Новгородом, как это было даже во времена Ивана Грозного, и не была городом, требующим конъюнктурного упоминания, как случалось иногда уже в XX в. Если не считать упоминание «товаров московских» поздней вставкой, то его следовало бы признать реалией, отражением реального факта истории XIV—XV вв., т. е. некоторым ориентиром для датировки этой былинной версии. Однако у нас нет дополнительных аргументов в пользу того или иного мнения.

По трактовке певца, Новгород оказывается богаче Садка не за счет своих, а за счет привозных товаров. Московскими товарами решается исход спора. В этом трудно усмотреть «апофеоз» Господина Великого Новгорода, как это казалось комментаторам XIX в.

Удивительно точен для былин маршрут Садка из Новгорода «во сине море» (ст. 173—176), но певец, видимо, уже не знал, как называется море, в которое впадает Нева, больше того — за этим морем, т. е. Балтийским, он поместил Золотую орду.

А. П. Сорокин очень подробно описывает события на море и особенно жеребьевку. Вероятно, тому, кто сделал запись (кажется, это был безвестный писарь, исполнявший приказ П. Н. Рыбникова), наскучило писать повторы, что привело к пропуску в записи после ст. 239 и подстрочному примечанию, неизвестно кем сделанному: «Этим не оканчивается испытание: Садко предлагает дружине сделать жеребья дубовые, а сам делает липовый; потом дружина делает жеребья липовые, а он — дубовый» (Рыбников, II, с. 249).

Видимо, местным домыслом нужно считать эпизод, в котором Садко отписывает свое именьице перед спуском в море (ст. 244—252). При этом впервые вдруг упоминается молодая жена Садка (стр. 251).

Переход Садка в подводное царство описан как сон и пробуждение (ст. 268—273). Аналогично, как сон и пробуждение, описано и возвращение Садка из подводного царства в земной мир (ст. 362 и сл.). Аналоги такого перехода из земного мира в иной встречаются в сказках и быличках, причем не только русских. Очевидно, что перед нами — строгая норма, имеющая основание в языческих верованиях, однако многие певцы, в отличие от А. П. Сорокина, традиционно соблюдали ее лишь при описании возвращения Садка в земной мир. Видимо, они уже не понимали смысла сна как перехода из одного мира в другой (подземный, подводный), они сохраняли мотив сна лишь потому, что должны были описывать брачную ночь Садка в подводном царстве. В таком сне фольклорного героя можно даже видеть временную смерть: чтобы попасть из земного мира в иной, герой должен умереть для земного мира; чтобы возвратиться из иного мира в земной, человек должен умереть для иного мира.

Певец не дает портрета морского царя. Можно лишь догадываться, что морской царь антропоморфен, а это вполне соответствует русским верованиям о водяном. Он даже, вероятно, великан, ибо, подобно Тугарину Змеевичу, у него голова, «как куча сенная» (ст. 278).

В первой речи морского царя обращает на себя внимание фраза «Скажут мастер играть в гуселки яровчаты» (ст. 284). Эта фраза не случайна, ибо певец повторил ее спустя 11 лет. Она встречается и в других вариантах, независимых от сорокинского, что свидетельствует о ее традиционности. Фраза несомненно противоречит всей первой части былины А. П. Сорокина: морской царь, уже слышавший игру Садка, не может ссылаться на чьи-то слухи, а должен говорить о своем мнении; он не может встречать старого знакомого как незнакомца.

В этом противоречии эпизода встречи Садка с морским царем в подводном царстве с первой частью былины мы видим явственный след того, что первая часть былины, где Садко пленяет игрой морского царя на берегу Ильмень-озера и получает от него в дар сказочных рыбин, была домыслена значительно позже, чем было создано традиционное соединение сюжетов о споре Садка с Новгородом и о пребывании Садка в подводном царстве. И, как это часто бывает при контаминациях, противоречия между частями произведения не были полностью сняты. Кем была создана первая часть былины в сорокинском изводе, сказать невозможно, так как мы не располагаем контрольными записями аналогичных вариантов, независимых от сорокинского. Иные версии первой части былины, в том числе две версии, отмеченные также на Пудоге (Гильфердинг, I, № 2; здесь № 29), и записи на Пудоге былины «Садко» без первой части позволяют лишь утверждать, что первая часть сорокинского варианта представляет собой скорее всего индивидуальное творчество сильного сказителя, свободно владевшего большим запасом различных фольклорных произведений.

Эпитет «Можайский» в связи со святым Николой в контексте былины неуместен. На Руси культ Николая из Мир Ликийских в ряде районов как бы раздробился, сохранил или получил только одну функцию. Так, Никола Зарайский имел лишь функцию «спасателя на водах», Никола Можайский — «оберегателя града». В этой функции культ Николы Можайского был перенесен в Новгород не ранее середины XV в., незадолго до окончательного подчинения Новгорода Москве, а на Севере он, вероятно, стал известным еще позже[127]. Сказителям же, включая А. П. Сорокина, настоящая функция Николы Можайского явно была неизвестна. Певцы попросту отождествляли Николу Можайского с Николаем-чудотворцем, подменяли их.

Не следует видеть противоречие в том, Что женатый Садко соглашается жениться еще раз в подводном царстве. Если даже не замечать в этом отражения факта многоженства, бывшего нормой и среди славян, или следа наиболее древней формы сюжета (ср. индийские варианты), то согласие Садка жениться в подводном царстве нетрудно объяснить как немудреную хитрость, подсказанную Николой. Былинные или сказочные герои часто прибегают к хитрости ради достижения цели.

Условие «не творить блуд во синем море» (ст. 331 и сл.) встречается только в некоторых вариантах былины о Садке и не подтверждается известными быличками и сказками, где герой, напротив, охотно женится на родной или приемной дочери водяного, что не мешает ему вернуться в земной мир. Трудно сказать, характерно ли это условие по своему содержанию для языческих верований новгородцев: сходных параллелей нет. Возможно, оно специально придумано для былины и призвано отрицать норму сказки, как это допускал В. Я. Пропп.

Неясно, что представляют собой девушки подводного царства. Подобно большинству исполнителей былины «Садко», А. П. Сорокин не называет их дочерьми морского царя. Утверждения некоторых исследователей, будто девушки — это русалки или реки в девичьей ипостаси, подкрепляются лишь личными домыслами сказительницы М. Крюковой, постоянно переиначивавшей былины. Согласно фольклорной логике, в каждом царстве, естественно, имеются свои девушки, однако нет всеобщей нормы, определяющей, кем они должны быть по своему положению: царевнами, служанками или кем-то еще. Для исполнителей былины «Садко» также, наверное, не существовало заданной нормы, что и предопределило значительные колебания в осмыслении этих персонажей. В большинстве вариантов, как и у А. П. Сорокина, девушки подводного царства — поистине проходные персонажи, они только названы, но их образ не раскрыт. Здесь, как и в других случаях, отчасти виноваты и собиратели, которые не пытались расспрашивать исполнителей о персонажах былины.

В сорокинском тексте из всех девушек рекой оказывается одна Чернава. Под Новгородом реки с таким названием нет. Чернава в сорокинском тексте скорее всего вытеснила реку Волхов, если судить по аналогичному эпизоду во втором варианте из сборника Кирши Данилова (здесь № 42).

Певцу подводная избранница Садка представлялась красавицей, но это — явное следствие непонимания или переосмысления образа. Она не случайно названа Чернавой. А. П. Сорокину казалось, что это ее имя или «фамилия», как он сам сказал в 1871 г. На самом деле чернава — это служанка, выполняющая черную работу. В таком нарицательном значении образ девушки-чернавушки (чернавки) нередко встречается и в других эпических песнях, в том числе в былине «Василий Буслаевич», и в севернорусских сказках в записях вплоть до наших дней. Певец сохранил слово, но переиначил его смысл и связанный с ним образ.

В других вариантах былины подчеркивается, что Садко должен выбрать самую последнюю, самую некрасивую чернавушку среди девушек подводного царства, благодаря чему он и сможет вернуться в родной земной мир. Любопытно, что в сказках типа «Отдай то, чего дома не знаешь» (Андреев, № 313) иногда встречается сходное условие выбора, причем в вариантах, которые записывались вне районов бытования былины «Садко». Так, в сказке из южного Прибайкалья (Гуревич, № 11) герой первый раз должен выбрать из обращенных в кобылиц девушек ту, что «поплошее», а второй раз — выбрать из двенадцати платьев «помаранное». В украинской сказке (Афанасьев, 2, № 223) герой должен выбрать первый раз ту дочь водяного царя, на которую «нашлют всяких прыщей», а второй раз — выбрать по ее черному платью.

Выбор чернавушки связан с верованиями, впрочем довольно христианизированными, в двойственный, обманчивый характер лиц и предметов иного мира: то, что кажется земным людям красивым или вкусным, на деле является безобразным, ужасным или дрянным, и, наоборот, дурное и некрасивое в ином мире оборачивается подлинно прекрасным в своем мире.

28. Садке́. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, I, № 70. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от А. П. Сорокина. Повторная запись спустя 11 лет показывает, что сказитель твердо знал свой текст, и поэтому его нельзя считать импровизатором, создавшим уникальную первую часть былины. А. П. Сорокин не только сохранил основное содержание текста, но и стремился его расширить за счет различных уточнений и повторов. Так, в самом начале (ст. 5—6) он прямо говорит: гусельщик Садко жил тем, что спотешал купцов и бояр, веселил их на честных пирах. Аналогичным образом сказитель объяснил и то, чем Садко понравился водяному царю: он развеселил его гостей на пиру (ст. 59—61). С художественной точки зрения такое объяснение представляется более слабым, нежели очарованность морского царя «игрою нежною» в первой записи. Обращает на себя внимание употребление сказителем выражений «водяной царь» и «морской царь», последовательно примененных в разных частях былины. Неясно, тождественными ли были соответствующие персонажи для сказителя в 1871 г. Быть может, он почему-то решил их различать, пользуясь разными эпитетами. Судя по редким фиксациям XIX в., в некоторых местах России действительно старались различать разных водяных, рисуя трехстепенную иерархию: водяных, хозяев конкретных ручьев, рек и озер; водяных царей, правящих над водяными и обитающих лишь в немногих крупных водоемах, и морского царя, живущего в мировом океан-море. Различение А. П. Сорокиным водяных персонажей вполне согласовывалось бы с такими верованиями, но мы не знаем, бытовали ли они на Пудоге.

Если «водяной царь» и «морской царь» — разные персонажи, то их различением снимается противоречие между первой и третьей частями былины, о котором сказано в прим. к № 27. В этом случае не удивительно, что морской царь встречает Садка в подводном царстве как гусельщика, известного лишь понаслышке.

29. Са́дка купец новгородский, богатый гость. Печатается по записи из личного архива Ю. Смирнова (см. также Архив кафедры фольклора МГУ, 1957, пудожский маршрут, тетр. 1, № 9). Текст публикуется впервые. Записано С. Ожеговой, Ю. Новиковым и Ю. Смирновым в 1957 г. от Дарьи Филипповны Маташо́вой, 58 лет, неграмотной, слепой с детства, уроженки Отовозера, в д. Кри́вцы (восточная Пудога). В 20—30-х годах в д. Отовозеро, находившейся в юго-восточном углу Пудоги и к 1957 г. переставшей существовать, бытовала заметная эпическая традиция. Среди стариков, певших старины и рассказывавших сказки на деревенских сборищах, выделялся Степан Васильевич Полин, по прозвищу Мартыха («дед Мартышка», как его называла Д. Ф. Маташова). Умер он в 1931 г. примерно 55—60 лет отроду. От него-то, по ее словам, Д. Ф. Маташова и слышала «сказку» про Са́дку. Добрая и отзывчивая женщина, рассказчица охотно делилась с собирателями своими фольклорными знаниями, но недостаток опыта не позволил им как следует поработать с рассказчицей: необходимо было сделать еще хотя бы одну повторную запись и добиться пояснений рассказчицы по ходу текста.

Текст Д. Ф. Маташовой содержит все три сюжета. Внешне он сходен с сорокинским, однако уже как последующая эволюционная ступенька. Его особенность заключается в том, что Микола Можаньский с самого начала принимается опекать героя. Благодаря этому четко определяются две линии в поведении Садки. Первая — это линия Садки-язычника, которому нравится забавлять морского царя. О награде со стороны морского царя здесь не говорится, и тут, возможно, виноваты собиратели, не спросившие рассказчицу о том, как обогатился Садка. Выбери Садка окончательно этот путь, и он навсегда останется у морского царя.

Другая линия — линия Садки-христианина, послушно следующего приказам и советам Миколы Можаньского. Этим противопоставлением Садки-язычника и Садки-христианина и изначально активной ролью Николы Можайского текст Д. Ф. Маташовой эволюционно предшествует печорским вариантам, где роль Николы стала самодовлеющей (см. № 38—40). Садка навсегда отказывается играть в гуселки яровчаты, о чем говорится только у Д. Ф. Маташовой, но зато остается жить на земле, в богатстве и почете. В этом слышится отзвук отношения церкви, яростно осуждавшей гусляров и скоморохов, «бесовские пляски и игры».

В отличие от сорокинского и некоторых других вариантов чернавица тут превращается не в реку, а в большое толстое бревно. Этим «сказка» Д. Ф. Маташовой перекликается с быличками, в которых угощение водяного (лешего, черта), если его перекрестить, если на него взглянуть глазами христианина, оказывается дрянью.

30. Садко. Печатается по тексту сб.: Ончуков СС, № 90. Записано А. А. Шахматовым в 1884 г. от крестьянки Дмитриевны, 35 лет, в Кедрозеро Кондопожской вол. Петрозаводского у. Олонецкой губ.

Текст представляет собой контаминацию былички типа «Предание о Черном ручье» (Приложение II, № 1) с пересказом былины «Садко». Не способности гусляра (ср. № 27—29), не кормление воды хлебом-солью (ср. № 31), а посредничество между явной «водяной девкой» и ее братом, образы которых слабо раскрыты, послужило причиной обогащения молодца. Однако тут в золото и серебро превращается не обычная рыба (ср. № 31) и не чудесные три рыбины (ср. № 27, 28), даже не рыбья чешуя (Приложение II, № 2), а щепки и мусор. Этим текст Дмитриевны перекликается только с одним вариантом былины «Садко» (Гильфердинг, I, № 2) и с быличками о нечистой силе, в которых отбросы превращаются в аппетитную еду и приятные напитки, в деньги и драгоценности и, наоборот, еда, напитки, подаренные нечистью деньги превращаются в отбросы или в черепки, если человек вспомнит о своей христианской принадлежности (перекрестится, помянет бога и т. п.). Примечательно, что в этой части герой ни разу не назван по имени, чем подчеркивается контаминированный характер текста.

Пересказ былины содержит упоминание буквально в одной фразе второго сюжета о споре с новгородскими купцами и сжатое изложение третьего сюжета о пребывании Садка в подводном царстве. Любопытна зависимость морского царя от христианского бога: он тотчас прекращает пляску после того, как «с небес глас» велел усмириться. В связи с этим необходимость в появлении в подводном царстве христианского опекуна Садка отпала, что надо признать бесспорно поздним эволюционным сдвигом.

В духе сказки «Отдай то, чего дома не знаешь» (Андреев, № 313) здесь дан эпизод выбора невесты в подводном царстве. Но упоминание о том, что девушка, которая сама себя предлагает в жены, — «роду крещеного», видимо, заимствовано из быличек о женитьбе молодца на девице, проклятой родителями или похищенной нечистью (чаще лешим, реже — водяным, баенным или просто чертом).

31. Садко — богатый гость. Печатается по тексту сборника: Кирша Данилов, с. 184—189 (перепеч.: Киреевский, вып. 5, с. 47—53). Место записи неизвестно. Текст, по-видимому, не пелся, а диктовался, о чем свидетельствует сбитый ритм стихов, и на нем отразилось аканье записывавшего человека.

В тексте описаны первый и второй сюжеты былины «Садко». Представленная в нем версия уникальна почти во всех отношениях, в том числе и в лексическом. Особенно примечательно, что Садко тут не новгородец и не гусляр, а некий удалый молодец, двенадцать лет «гулявший» по Волге, в чем видится намек на то, что Садко отнесен к известной волжской вольнице XVI—XVII вв.: это, конечно, более поздняя характеристика образа, нежели в текстах А. П. Сорокина и Д. Ф. Маташовой.

Принесенная Садком жертва хлебом-солью Волге (ст. 7 и сл.) не имеет аналогов в иных вариантах былины, за исключением глухого упоминания во втором тексте из сборника Кирши Данилова (№ 42, ст. 50—51). Согласно пересказанной В. И. Далем истории об исцелении Ильи Муромца (место фиксации неизвестно), Илья перед отъездом из дома тоже «пустил корочку хлеба по Оке-реке за то, что поила и кормила его» (Киреевский, вып. 1, с. XXXIII).

Обычай кормления воды (реки, озера) хлебом весьма спорадически отмечался на территории расселения восточных славян. Всего нам известно не более десятка случаев фиксации[128], причем лишь однажды, в 1937 г. — как раз в связи с былиной «Садко» — осознанный, но не вполне последовательный опрос на выявление этого обычая проводила Р. С. Липец на Зимнем берегу Белого моря и некоторых других местах Архангельской обл. (ГЛМ, инв. № 240, п. 76, № 47; п. 90, № 20 и др.). Чаще этот обычай отмечался там, где славяне издавна жили вперемежку с финно-уграми. У пермяков, удмуртов, чувашей и, видимо, у всех поволжских финнов обычай кормления воды хлебом, судя по этнографическим описаниям, еще в начале XX в. бытовал значительно активнее, чем у русских. Впрочем, происхождение обычая неясно. Наряду с кормлением воды (или водяного) хлебом бытовали и другие формы жертвоприношений, причем в тех же местах, где отмечалось и кормление хлебом.

В тексте Кирши Данилова персонифицируются, выступают как люди река Волга и ее брат Ильмень-озеро. Такая персонификация, с нашей точки зрения, выглядит эволюционно более ранним явлением, нежели образ водяного, уже вполне отделившийся от водной стихии, которая стала для него только средой обитания, а не его подлинной сущностью и первой ипостасью.

Мотив превращения подаренной Ильмень-озером рыбы в серебро и золото здесь также, видимо, подан в более ранней эволюционной форме, нежели в других текстах (ср. последовательно: Приложение II, № 2; № 30, 27—28).

Явной несуразностью кажется то, что Садко, получив богатство от Ильмень-озера, приносит затем жертвы не озеру, а христианскому богу: после каждой удачной скупки товаров он, никем тут не вынуждаемый, строит церковь, вместо того чтобы отблагодарить своего волшебного покровителя. Двойственность положения Садка, язычника и христианина, здесь особенно противоречива.

32. Садко. Печатается по тексту сб.: Марков, № 21. Записано А. В. Марковым в 1899 г. от Аграфены Матвеевны Крюковой, 45 лет, в д. Нижняя Зимняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря.

Текст А. М. Крюковой, содержащий все три сюжета, не подтверждается другими записями былины на Зимнем берегу (ср. Марков, № 95; Марков — Маслов — Богословский, I, № 17) и ее реминисценцией на Терском берегу (БН и НЗ, № 92). Очевидно, певица пользовалась каким-то внешним источником. Им для нее оказался вариант А. П. Сорокина. Известно, что в доме Крюковых имелась хрестоматия Оксенова «Народная поэзия» (СПб., 1898), включавшая и сорокинский текст (с. 112 и сл.). Привлекалось ли это переиздание или иная перепечатка в школьном учебнике, в другом популярном издании, но факт заимствования несомненен. Однако А. М. Крюкова, как это ей свойственно и в других случаях, использовала сорокинский вариант неформально. Она взяла его за основу своего текста, а оформила свой текст путем использования мотивов из других фольклорных произведений.

Пожалуй, наиболее оригинален у А. М. Крюковой образ царицы Белорыбицы. Выражение «царица Белорыбица» действительно звучно и емко. Но само слово «белорыбица» на Севере не употребляется. Рыбу этого вида там называют прибалтийско-финским словом «нельма», и никому из русских на Севере не придет в голову назвать реальную нельму «царицей», опоэтизировать ее, отдав ей предпочтение перед лососями или стерлядью. Певица, наверное, сама удивилась бы, если бы ей объяснили, что белорыбица — это всего-навсего нельма, а скажем, не семга-серебрянка, только что зашедшая с моря в реку, вся в звездах, по бокам — тонкие полоски цвета ранней утренней зари.

Слово «белорыбица» — поволжское. Оно встречается в поволжских песнях (в частности, в свадебных величальных) и в известной сказке о Ерше Ершовиче сыне Щетинникове (Андреев, № 254*), лубочные и иные списки которой широко распространялись по всей России уже с XVII в. А. М. Крюкова, по всей вероятности, слышала эту сказку с упоминанием среди прочих рыб белорыбицы, запомнила слово, не зная его значения, и на его основе создала свой образ царицы Белорыбицы.

Он у А. М. Крюковой вытеснил образ морского царя в первой части былины, и таким образом оказалась устраненной нелогичность, отмеченная выше в варианте А. П. Сорокина, где морской царь в своем царстве встречает Садка как незнакомца, известного своей игрой на гуслях лишь понаслышке.

Сказочные рыбины с золотыми перьями у А. М. Крюковой превратились в золотых рыбинок, причем в оценке купцами (ст. 21—24) певица применила цитату из величальной песни, неоднократно записывавшейся на Зимнем берегу (см. Приложение II, № 5).

В описании того, как Садко расхаживает по кораблю (ст. 35—39), использовано типическое место, обычно встречающееся в северо-восточных вариантах былины «Дунай (Женитьба князя Владимира)», в том числе и в варианте, записанном от самой А. М. Крюковой (Марков, № 9, с. 78).

При описании выбора невесты певица воспользовалась знанием сказки «Отдай то, чего дома не знаешь», где, как правило, постоянно применяется мотив совершенной одинаковости (схожести) девушек, из числа которых герой должен обнаружить именно свою помощницу, уже пообещавшую выйти за него замуж. Даже представление о том, что мать избранницы — родом со святой Руси, по-видимому, не является сугубо личным домыслом певицы, а скорее всего восходит к местной версии упомянутой сказки, что подтверждается независимой записью на Терском берегу (Балашов, № 44), откуда А. М. Крюкова переселилась на Зимний берег. В свою очередь представление о христианском или русском происхождении девушки-избранницы восходит к очень популярным на Севере быличкам о женитьбе деревенского молодца на девушке, унесенной водяным или лешим (Андреев, № 813 А). Эти былички записывались и в Поморье.

От местной версии названной сказки и от былички идет и эпизод благополучного возвращения Садка с женой и с приданым на Русь. Певица отдала предпочтение не былинной, а сказочной трактовке.

33. Садке. Печатается по тексту сб.: Рыбников, I, № 54. Записано П. Н. Рыбниковым в мае 1860 г. на Шуй-наволоке, в 12 верстах от Петрозаводска, от Леонтия Богданова, «лет 70-и с хвостиком», крестьянина д. Середка Кижской вол. (Заонежье). Л. Богданов был первым сказителем, которого, наконец, встретил и неожиданно для себя услышал П. Н. Рыбников после долгих поисков (рассказ об этом см. там же, с. LXIX — LXX). Тотчас после этой встречи Л. Богданов стал для собирателя главным помощником: он разыскивал других сказителей (в частности, он привел гордого Т. Г. Рябинина), убеждал их не опасаться «чиновника» и петь ему старины. Такая помощь, как известно всем собирателям, — бесценна, ибо без «своего» человека среди местного населения подчас ничто не помогает завоевать доверие фольклорных исполнителей.

Текст Л. Богданова содержит второй и третий сюжеты. О споре Садка с купцами и скупке товаров сам певец, вероятно, и не слышал, иначе он счел бы своим долгом спеть и об этом. Многие эпизоды его текста описаны деловито и скупо, что свидетельствует об определенном стиле.

Нехарактерное для былины описание кораблей (ст. 42—43) скорее всего перенесено из популярной в Заонежье былины «Соловей Будимирович». Оно встречается также в былине о Соколе-корабле. В описании игры Садка на гуслях (ст. 71—72) в несколько измененном виде применено типическое место из былины «Добрыня и Алеша».

В стиле быличек дана мотивировка вызова Садка в подводное царство: для свадьбы водянику понадобился отменный музыкант.

Во сне Садку является советчиком загадочный «старчище незнай собою». К сожалению, собиратель не спросил у певца, кого он имел в виду: под анонимным старчищем совсем не обязательно мог подразумеваться Никола. Здесь следует вспомнить об очень похожих стариках и старухах, постоянно выступающих в роли советчиков и помощников героя волшебных сказок. Они-то, видимо, и послужили прообразом для создания аналогичного персонажа в былине «Садко», о чем, наверное, свидетельствует текст Л. Богданова. И только позже, по мере отождествления христианства с родным земным миром, советчик Садка приобрел христианский облик.

Садко у Л. Богданова открыто повторяет водянику слова старчища о том, почему он не хочет играть. И водяник тут не гневается, а спокойно отправляет героя на корабль. Так оказалась ненужной женитьба Садка в подводном царстве.

Спокойное отношение водяника к Садку, видимо, не было домыслено самим певцом, если судить по его быличкам о водянике, пересказанным собирателем: «Водяник — высокий, здоровенный мужик; с лица он черен, голова у него как сенная копна»[129]. Под водой у водяников есть целые царства; в морях и больших озерах построены города из богатых палат; в малых озерах — села и «особливые хоромины». Жители этих подводных поселений совсем не такого незлобивого характера, как лесовики (лешие). Во-первых, они, пользуясь малейшей оплошностью, хватают «крещеных»[130] с лодок или во время купанья, особенно девок, и топят их; во-вторых, ходят к заклятым женщинам. — Прочитав на лице моем некоторое сомнение в последнем обстоятельстве, Леонтий Богданов предложил, при первой поездке по Кижам, свезти меня к одной бабе, к которой и о сю пору похаживают водяники...» (Рыбников, III, с. 193—194).

К сожалению, ни сам П. Н. Рыбников, ни последующие собиратели при записи былины о Садке обычно не спрашивали исполнителей о том, каким им представляется водяной и среда его действий, иными словами, не пытались раскрыть круг верований, без которых эта былина не могла бы дожить почти до наших дней.

34. Садко купец, богатый гость. Печатается по тексту сб.: Рыбников, II, № 107. Записано П. Н. Рыбниковым в 1862 г. от карела Василия Лазарева, крестьянина д. Кя́меница Повенецкого у. Олонецкой губ.

Судя по начальным стихам былины, певец считал Садка чужаком в Новгороде. В этом его вариант совпадает с первым текстом из сборника Кирши Данилова (см. выше, № 31).

Термин «Поддонный царь» раскрывается лишь с учетом представлений, отложившихся в карельской сказке типа «Три добрых совета» (Андреев, № 910 В), в которой героя тоже опускают на дно моря: «Когда пришел на дно моря, тут открылась дверь на дне моря...»[131]. Таким образом, согласно этим представлениям, хозяин моря живет не на самом дне, а под дном, чем и возможно объяснить странное на первый взгляд выражение «Поддонный царь». Впрочем, сам В. Лазарев помещает белокаменную палату Поддонного царя, видимо, все же на дне (см. ст. 129 и сл.), что свидетельствует о непричастности певца к созданию термина.

По незнанию певец отождествил с гуслями «камочку сибирскую да заморскую» (ст. 121—124), т. е. цветную, расписанную узорами шелковую ткань.

Эпизод, в котором Садко разрешает спор о том, что дороже на Руси, перенесен из сказки «Три добрых совета». Текст В. Лазарева в этом отношении — одна из самых ранних записей, испытавшая влияние сходного сказочного сюжета. Эпизод разрешения спора сильно потеснил эпизод игры на гуслях. Поэтому желание царя получить к себе искусного гусляра здесь оказалось затушеванным, опущена даже просьба или приказ царя сыграть на гуслях.

Певец по традиции упоминает о том, что Садко опускается на дно с образом Миколы-угодника. Больше того, он заставляет Садка сказать об этом подводному владыке. Но Микола-угодник не стал тут советчиком у Садка. Причину этого мы видим как раз во включении в былину сказочного спора между царем и царицей. Садко разрешил спор в пользу Поддонной царицы, и, хотя певец об этом прямо не сказал (ср. № 35), только такое разрешение спора могло расположить царицу к Садку и выступить в роли благосклонной советчицы, что несомненно заимствовано также из сказки «Три добрых совета». Так Микола-угодник оказался ненужным. Певец предпочел сказочную фабулу, нежели прямое противопоставление христианского начала языческому.

35. Садке́. Печатается по тексту сб.: Соколов — Чичеров, № 91. Записано Б. М. Соколовым, В. И. Чичеровым и В. И. Яковлевой в 1928 г. от Федора Андреевича Конашкова, 68 лет, неграмотного, крестьянина д. Семеново в низовье р. Во́длы, которое местными жителями называется Ша́лой (Пудога). Для новгородцев Шала служила важным опорным пунктом на пути с Онежского озера вверх по р. Водле до притока р. Мышьи Черева́, откуда совершался короткий волок на р. По́чу, впадающую в Ке́нозеро. Новгородцы появились здесь, быть может, уже в XI в. и использовали этот путь до конца XV в. Естественно, что вслед за ушкуйниками и купцами сюда пробирались крестьяне, постепенно заселявшие и осваивавшие новые земли.

В тексте Ф. А. Конашкова отразилось традиционное соединение второго и третьего сюжетов в той же версии, что и варианты, записанные ранее П. Н. Рыбниковым в Заонежье и близ Повенца.

Как и в помещенных выше № 31 и 34, Садке выступает в Новгороде приезжим чужаком. Больше того, певец назвал его купцом из «Индеи богатой». Выражение «Индия богатая» попало в русский фольклор — былины о Волхе Всеславьевиче, Дюке Степановиче и Василии Буслаевиче, сказки, лубок — через переводные произведения, встречающиеся в церковной литературе (Четьях-Минеях и др.)[132], и сугубо фантастически истолковывалось в фольклоре.

Общеизвестная Волга-река здесь явно заменила р. Волхов. Эта подмена неизвестного созвучным известным побуждает предполагать, что и в первом тексте из сборника Кирши Данилова (выше, № 34) произошла аналогичная подмена, благодаря которой вариант получил оригинальную разработку мотивов, описывающих посредничество «волжского сура» Садка между Волгой и ее братом Ильмень-озером.

Только у Ф. А. Конашкова говорится о том, что Садко пытается вместо себя спустить в море «одного матроса» (ст. 49—50). Несколько лет спустя сказитель уточнил: «И от воды отдымават» матроса (запись 1937 г.); «Как вода матроса не приняла» (запись 1938 г.)[133].

Вызов Садка к морскому царю тут также мотивирован необходимостью разрешить заимствованный из сказки «Три добрых совета» спор о том, что дороже на Руси. Прямо подчеркивается выигрыш спора морской царицей, которой на радостях захотелось плясать (это четче заметно по записям 1937—1938 гг.), чем единственно и обусловлена здесь игра Садка на гуслях.

Как и в упоминавшемся варианте из сборника Кирши Данилова, Садко видит Николая-чудотворца наяву, а не во сне. Певец ограничился однократным вмешательством чудотворца и совершенно опустил эпизоды, описывающие выбор невесты и женитьбу героя.

Алогичным представляется возвращение Садка в Киев, а не в его родную «Индею богатую». Упоминание Киева вызвано влиянием известных певцу былин так называемого «Владимирова цикла».

Ф. А. Конашков — единственный сказитель, от которого былину «Садко» записывали четыре раза: помимо упомянутых записей 1937 и 1938 гг., начало текста было записано в 1940 г. на диск (хранится в Фонограммархиве ИРЛИ). Его текст довольно устойчив по содержанию. При последующих исполнениях на запись сказитель прибегал лишь к некоторым уточнениям. Однако стихи его неповторимы, певец каждый раз их строил по-новому, переставлял слова и выражения. При чтении его вариантов былины создается впечатление, что они насыщены прозаизмами, что их ритм и стих сбиты, но, как мы сами убедились, — это ложное впечатление. Прослушанная запись на диске убеждает в том, что Ф. А. Конашков отлично знал распев («мотив», как он сам говорил) и все детали содержания. Это позволяло ему каждый раз не механически повторять, а свободно воссоздавать текст. При пении прозаизмы скрадываются и исчезают в четком и плотном ритме.

36. Садко. Печатается по тексту сб.: Гильфердинг, II, № 174. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Федора Никитина, примерно 45 лет, крестьянина с Карельского острова на Выгозере. Сам сказитель говорил, что он усвоил свой репертуар на Карельском берегу Белого моря.

Текст содержит традиционное соединение второго и третьего сюжетов, поданных, однако, местами очень своеобразно.

Из варианта Ф. Никитина нельзя узнать, был ли Садко новгородцем. Начало текста (ст. 1—3), наверное, перенесено из былины «Иван Гостиный сын». Только тут Садко проигрывает спор с Новгородом потому, что не смог откупить пресного молока (ст. 11—13): в этом видится насмешка над хвастуном.

В отличие от других вариантов Садко бежит из города, не желая платить за проигрыш своей буйной головой. И лишь здесь вдруг появляется загадочный новгородский князь, возможно, опять-таки под влиянием былины «Иван Гостиный сын» или других былин «Владимирова цикла». Князь посылает погоню. Спасаясь от нее, Садко сам вынужден броситься в море, при этом он, однако, не забывает захватить гусли, как этого требует традиционное изложение сюжета.

Советчицей Садка в подводном царстве оказалась богородица. И только в этом отношении былина Ф. Никитина совпадает с единственной записью на Карельском берегу (см. № 45). Примечателен совет богородицы не брать в дар от поддонного князя злато-серебро и драгоценные каменья. По смыслу он противоположен ситуации в сказке «В подводном царстве» (Андреев, № 677), где герой охотно принимает от водяного царя золото или драгоценные камни. Зато он совпадает с нормой быличек о водяных (леших, чертях), в которых подаренные человеку деньги превращаются в черепки, и, наоборот, подаренные черепки (угли и др.) превращаются в деньги. Совет богородицы, таким образом, представляет собой предостережение, напоминание об обманчивости даров поддонного князя. Своим подтекстом совет богородицы схож и с теми вариантами былины «Садко», где водяной одаривает Садка мусором и щепками, превращающимися затем в деньги (Гильфердинг, I, № 2; здесь № 30).

Двойственность подводного мира проявляется и в образе девицы, которую должен взять в жены Садко: та, коей нет хуже и чернее, оказывается своей рекой.

37. Сотко. Печатается по тексту сб.: Марков, № 95. Записано А. В. Марковым в 1899 г. от Федора Тимофеевича Пономарева, 70 лет, неграмотного, в д. Верхняя Зимняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря. Впервые от сказителя записывал старины его приятель священник И. Розанов в 70-х годах XIX в. (Ефименко, с. 10—25), но записи «Сотка» среди них нет. А. В. Марков отметил, что Ф. Т. Пономарев знал не менее 14 старин, однако сам записал только шесть текстов. Таким образом, репертуар сказителя не был записан полностью. Между тем его тексты очень важны как проявление подлинной эпической традиции Зимнего берега, свободной от книжных заимствований и чрезмерных индивидуальных домыслов.

По словам сказителя, его старина «поется особенным веселым напевом», напоминающим мелодию песни «Ах вы, сени, мои сени». Это замечание, приведенное А. В. Марковым, свидетельствует о том, что собиратель записывал былину не с голоса, а иод диктовку.

Текст содержит традиционное соединение второго и третьего сюжетов в той же версии, что и олонецкие варианты. Вместе с тем в нем обнаруживаются и отличия, обусловленные длительным независимым бытованием. Выражение «Во ини́ гради» (ст. 2), как справедливо заметил собиратель, заменило здесь выражение «Во Нови-гради»: певец (или его предшественник) принял название города за эпитет и прилагательное «новой» заменил тождественным в его говоре по значению словом «иной». Судя по началу текста (ст. 15—16), Ф. Т. Пономарев считал Сотка приезжим купцом.

Любопытен эпизод, в котором дружина скачет в море и проверяет, на чем стоит их корабль (в других вариантах средством проверки служат щупы). Так особенно подчеркивается волшебный характер силы, остановившей корабль. Этим текст перекликается с зырянскими преданиями о жреце и вожде (паме) Шипиче: он одним коротким приказом «Лодка, стой!» останавливал суда[134].

У Ф. Т. Пономарева совершенно отсутствует тема Садка-гусляра. Поэтому внешне нелогичным кажется желание морского царя увидеть Сотка и предложить ему взять себе суженую в подводном царстве.

Примечателен образ бабушки, сидящей за «зыбой» (люлькой). Она заменила собой христианский персонаж. Ее образ заимствован из быличек и сказок, описывающих вынужденное пребывание человека у лешего (черта и др.), где такая старушка иногда прямо названа русской, давно похищенной лешим, чем и мотивируется ее помощь соотечественнику. Так у Ф. Т. Пономарева получился поворот от христианского разрешения конфликта к сказочному.

38. Садко. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 90. Записано И. Е. Ончуковым в 1902 г. от Павла Григорьевича Маркова, 76 лет, в д. Бедовая Пустозерской вол. на нижней Печоре.

В тексте представлено традиционное соединение второго и третьего сюжетов, под вергшихся, однако, некоторой переработке, характерной только для печорской традиции. Текст П. Г. Маркова — самый полный печорский вариант, свободный от книжного влияния. В нем сразу же обращает на себя внимание зачин (ст. 2—10), перенесенный сюда из былины «Дунай (Женитьба князя Владимира)».

Примечателен образ «попа, отца духовного». Он, по всей вероятности, развился из простого упоминания: ср. тексты А. П. Сорокина (№ 27—28), где упоминаются «настоятели новгородские» как представители города. Сомнительно, чтобы образ попа создал сам П. Г. Марков, ибо он присутствует еще в одной и независимой записи (№ 39). В низовье Печоры были, наверное, и более сильные певцы. Будучи староверами, они не видели в купцах своих врагов: вся Печора вплоть до революции очень сильно зависела в подвозе товаров от чердынских купцов, приезд которых воспринимался как праздник. Зато попы, постоянно навязываемые царским правительством, были для староверов сущей бедой. Этими реальными обстоятельствами жизни печорских староверов мы склонны объяснять появление в былине образа коварного попа, вытеснившего собой «благодетельных» купцов.

Несомненно переосмыслен эпитет Николы Можайского. Он стал Всеможойским, т. е. всемогущим. Говоря на местном диалекте, он все «можот»[135]. Любопытна молитва Садка, обращенная к Николе (ст. 48—54). Молитва становится устным договором. И Никола тотчас отвечает на молитву тем, что в течение месяца (!) усердно пополняет золотую казну Садка. Налицо явное чудо, формально христианизированное, но по существу откровенно языческое. Точно так же обращались к своим идолам язычники в незапамятные времена, заключая аналогичный устный договор, и в ответ, как им представлялось, благосклонные боги умножали число промысловых зверей и птиц, заботились об урожае. Печорские же сказители жили в эпоху, когда деньги стали всеобщим эквивалентом, и у них требования натуры от тех, кому они поклонялись, заменились желанием иметь бесконечный поток денег.

Гуслярские способности Садка в этом тексте забыты. О них напоминают две фразы в эпизоде, когда Садко вынужден спуститься в море. «Вы дайте-ко мне в руки веселышко», — просит Садко (ст. 116). Здесь веселышко, столь же привычное на Печоре, как ложка или топор, заменило непонятные «гуселышки»[136].

Угроза царища Поддонища проглотить или огнем сжечь Садка является перенесением. П. Г. Марков перенес это типическое место из своей былины «Олеша Попович, Еким паробок и Тугарин» (Ончуков ПБ, с. 337).

Образ «жоны староматерой», подающей Садку совет о выборе невесты в подводном царстве, служит для нас намеком на опущенные в этом тексте подробности. По-видимому, Садко опускался на дно с иконами богородицы и Николы (ср. № 45), чем и можно объяснить явление во сне богородицы, понятой здесь только как «жоны староматерой»: в русском фольклоре христианские персонажи обычно появляются в ипостаси седых, «староматерых» людей.

39. Садко. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 75. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. от Николая Петровича Шалькова, слепого старика старше 80 лет, в д. Великая Ви́ска Пустозерской вол. на нижней Печоре. В тексте отражена местная обработка традиционного соединения второго и третьего сюжетов.

Начало былины (ст. 1—3) перефразирует начальные стихи былины «Бой Добрыни с Ильей Муромцем». Здесь уже уточняется имя коварного попа: им оказывается ростовский поп Леонтий, который в былинах об Алеше Поповиче считается его отцом.

Волга-река тут тоже заменила р. Волхов.

Хотя П. Г. Марков (см. № 38) и Н. П. Шальков жили в соседних деревнях одной волости, в их вариантах заметно различается роль Николы. В тексте Н. П. Шалькова роль его патрона становится внушительнее, причем — и это характерно для всех печорских вариантов, в отличие от олонецких, — сам Никола как персонаж непосредственно не выступает и не произносит ни одного слова. Он все время остается за кулисами, направляя действия участников событий.

Садко заключает устный договор с Николой и вскоре убеждается, что Никола согласился с договором, принявшись умножать казну Садка. Но Садко в хлопотах по перевозке и продаже товаров позабыл построить Николе соборную церковь, и нарушение договора (а не воля морского царя) привело к остановке кораблей в море. Никола намерен наказать «виноватого»: парадоксальным исполнителем его воли выступает морской царь. Сам Садко быстро осознает, что именно ему надо идти в море, ибо он не исполнил обет Николе (ст. 78—80). Все кажется зловещим: огненная шлюпка с загадочными гребцами везет «виноватого» к огненному столбу (детали, явно домысленные на Печоре). Страшная смерть, казалось бы, ожидает Садка. И вдруг происходит резкий сюжетный поворот. Морской царь, позабыв о требовании «виноватого», предлагает Садку сыграть с ним в шахматы (излюбленное предложение иноземного царя в русских былинах, являющееся здесь перенесением) и, не дожидаясь ответа, требует, чтобы Садко его развеселил. Создателям этого варианта, таким образом, не хватило изобретательности и последовательности. Во встрече Садка с морским царем они предпочли держаться традиционного изложения. Больше того, Садко тут сам, без совета Николы или кого-либо еще, догадывается о том, что он своей игрой содействует потоплению кораблей (ст. 107—109), и портит гусли.

Эпизод, в котором морской царь выбрасывает Садка из своего терема, пожалуй, не является личным домыслом печорских певцов. Он созвучен со скупым пересказом, записанным на Пудоге (№ 46), и с быличкой «Парень у водяного» (Приложение II, № 3). В тексте Н. П. Шалькова, как и в этой быличке, оказывается, что Садко провел в подводном царстве долгий срок, ему самому показавшийся коротким.

40. Садок. Печатается по тексту сб.: Ончуков ПБ, № 10. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. от Анкудина Ефимовича Осташо́ва, 78 лет в д. Замежное (За́мег) на р. Пи́жме, левом притоке Печоры, впадающем в нее близ Усть-Ци́льмы. А. Е. Осташов добрых два десятка лет ходил на че́рдынских судах по всей Печоре и, видимо, в ее низовье усвоил былину о Садке: в эволюционном отношении его текст является последующим звеном нижнепечорских вариантов. Он отрекся от старообрядчества и принял православие («чрезвычайно редкий случай на Печоре», как отмечал собиратель). Этот переход в православие, совершенный сказителем, судя по всему, истово и с жаром, определил направленность его старин.

Из всех печорских певцов только у А. Е. Осташова в былине о Садке выступает «мать божья церковь» как персонифицированный образ православия. Спор Садка с попом происходит у церкви, тотчас после Воскресенской обедни. В церкви Садок обещает безымянным святителям построить новую церковь, если ему будет оказана помощь. Остановка корабля в море показана здесь как проверка православных чувств Садка. Стоило ему опустить в море для бога сундук с золотой казной, как проверка закончилась. Христианскому богу тут оказалось достаточным получить сундук с казной, тогда как в ранних вариантах былины морской царь пренебрегает казной ради того, чтобы получить нужного человека. В этом — предел «православной» трактовки А. Е. Осташова.

Роль Николы тут минимальна: Садок лишь препоручает ему «понести» для бога сундук с казной. Необходимость во встрече с подводным царем, становившаяся лишней уже у Н. П. Шалькова (№ 39), отпала полностью. Для новообращенного православного даже упоминание подводного царя, наверное, могло быть чем-то еретическим.

41. Садко. Печатается по тексту сб.: Григорьев, II, № 24 (236). Записано А. Д. Григорьевым в 1901 г. от Егора Дмитриевича Садкова, примерно 60 лет, в д. Не́мнюга, на одноименном правом притоке р. Ку́лой в нижнем течении. Публикуемый текст собиратель сопроводил замечанием: «Старину о Садке Е. Д. Садков считал своим долгом знать в виду носимой им самим фамилии» (там же, с. 190).

В тексте Е. Д. Садкова отражен второй сюжет и частично третий. По характеру версии он близок к печорским записям, а своим началом (хвастовство в царевом кабаке) — с донскими вариантами.

Центральная роль в старине отведена загадочному «стару матеру человеку». Неясно, кого подразумевал под ним певец, а собиратель его об этом не спросил. Судя по содержанию, это мог быть христианский бог (пречистый Спас) или святой Никола. Однако христианскому персонажу здесь отведена роль сказочного чудесного помощника: в обмен за обещание поставить церковь он указывает герою, где можно найти клады подземельные (ср. № 38—39) и тем решить спор с Новгородом в свою пользу. Таким ходом повествования, не встречающимся в других вариантах былины, текст получил сюжетное завершение. История о пребывании героя в подводном царстве тут оказалась излишней.

42. Садков корабль стал на море. Печатается по тексту сб.: Кирша Данилов, с. 230—235 (= Киреевский, вып. 5, с. 41—47). Место записи неизвестно. Текст записан лучше, нежели первый вариант из этого же сборника (см. выше, № 31), быть может, даже с голоса, но и на нем сказалось влияние аканья записывавшего человека. Он содержит только третий сюжет. Подобно первому варианту из этого сборника, текст тоже, по-видимому, прошел через поволжскую редакцию и потому отличается от северных записей трактовкой некоторых эпизодов. В нем имеется поволжская лексика (слова «ярыжки», «бусы» и др.), не характерная для эпической традиции Русского Севера.

Необычна жеребьевка, в ходе которой Садко бросает в воду то хмелевое перо (видимо, лист), то булатную палицу. Таким образом перефразируется одна из славянских фольклорных формул невозможного. Самая ранняя и наиболее краткая фиксация этой формулы запечатлена на страницах «Повести временных лет» под 985 г. Там она вложена в уста волжских болгар (тюрок), поклявшихся при заключении мира с князем Владимиром: «Толи не будет межю нами мира, оли камень почнеть плавати, а хмель почнеть тонути»[137]. В фольклорных текстах эта формула невозможного обычно перефразируется. Так, в одной словацкой песне балладного типа молодой пан предлагает девушке пустить перо[138] по воде: если оно пойдет ко дну, пан возьмет девушку замуж. Та пускает перо, умоляет перо пойти ко дну, но оно не тонет. Тогда пан советует пустить по воде камень: если камень поплывет, то девушке быть хозяйкой в его доме. Девушка, наконец, догадалась, что пан просто насмехается над ней...[139]

Возвращаясь к комментируемому тексту, отметим ту странность, что певец отправил Садка плыть по морю на золотой «ша́хмотнице» (шахматной доске).

Только в этом тексте встреча Садка с морским царем происходит не в подводном царстве, а где-то на берегу, в огромной избе. Выше отмечалась перекличка этого момента повествования с эпизодом плавания к чудесному острову в карельском пересказе былины. Вместе с тем нельзя исключать и другое: певец, видимо, уже не верил в то, что человек под водой может себя чувствовать так же, как и на земле.

В отличие от первого варианта из этого же сборника в нем Садко — гусляр и, похоже, новгородец, а не пришлый человек. Он не знает покровительства Волги-реки и Ильмень-озера. Певец этого текста знает Волх-реку и море Хвалынское (Каспийское). Поэтому нам кажется, что оба текста из сборника Кирши Данилова нельзя приписать одному певцу, хотя они и прошли через одну промежуточную область бытования — Поволжье.

43. Садко богатый купец. Печатается по тексту сб.: БН и НЗ, № 95. Записано В. Г. Таном-Богоразом в 1895 г. от Михаила Соковикова, по прозвищу Кулдарь, в д. Коретово на нижней Колыме. По нашему мнению, собиратель работал с М. Соковиковым сугубо как регистратор, поэтому мы ничего не знаем ни о предшественниках сказителя, ни о его отношении к собственным текстам, ни о характере тогдашней традиции колымских казаков.

Текст содержит частично третий сюжет и по своему характеру близок ко второму варианту из сборника Кирши Данилова (ср. с № 42), точнее, он похож на его позднюю передачу. Видное место тут занял мотив написания предсмертного завещания Садка, причем добавлена алогичная фраза, недопустимая для олонецкого певца: «И так скоро писали, прошли три года». Большей части третьего сюжета М. Соковиков не передал, а может быть, и не захотел сказывать. У него Садко играет на гуслях, плавая на плахе, но не тешит игрой морского царя. Осталось неясным, кто подал Садку совет о выборе невесты. Конец былины вовсе отсутствует.

44. Садко. Печатается по тексту публикации: Шуб, с. 230—231. Записано в 1946 г. «со слов» (т. е. под диктовку) Федора Митрофановича Галыжинского, 1889 г. рожд., в с. Федоровском в низовье р. Индигирки (Якутия). Говоря об условиях бытования эпической традиции среди русских старожилов Индигирки, Т. А. Шуб писал: «Былинным чудесам, сказочным перевоплощениям, даже явным нелепицам здесь еще благоговейно верят, если уже не как ныне существующему, то как несомненно существовавшему. Этим чудесным все полно вокруг: и «сушетка» за печкой, и «шендушной» в тундре, и «хожайка» в воде. Зная былину о Садко, ее предпочитают, однако, не петь, будучи уверенными в том, что это вызовет «погоду», «приведет к несчастью» (там же, с. 211). Такое поверие в связи с былиной «Садко», вероятно, сложилось уже в Русском Устье Индигирки. Оно обусловлено табуированием имен «хозяев воды», запрещением всуе упоминать их, чтобы не вызвать их появления и гнева. Индигирское поверие в сущности отрицает саму идею создания былины о Садке и исключает ее бытование.

Вместе с тем в сообщении Т. А. Шуба привлекает упоминание «хожайки» (хозяйки) воды. В каком отношении по верованиям индигирцев она стояла с былинным морским царем, собиратель, к сожалению, ничего не говорит. Напомним, что в карельских рунах постоянно говорится о хозяйке, а не о хозяине воды. Женский образ «хозяев» окружающего мира (воды, земли) вообще характерен для финно-угорских народов.

По своему характеру индигирские тексты о Садке, включая публикуемый, отражают третий сюжет, причем в той же версии, что и нижнеколымский вариант (№ 43). Они также выглядят поздним эволюционным звеном текстов типа «Садков корабль стал на море» из сборника Кирши Данилова (№ 42). По-видимому, носители этих текстов, уйдя из Поволжья и побывав на уральских заводах Демидова (где, по преданию, был составлен сборник Кирши Данилова), двинулись затем в Сибирь, причем кое-кому из них удалось прижиться на Индигирке и Колыме (известно, что русские жители этих мест общались между собой). Скорее всего, это были казаки, о чем свидетельствует казачий характер многих текстов из сборника Кирши Данилова и часть индигирских и колымских записей.

В индигирском тексте пребывание Садка подается как сновидение (см. об этом в прим. к № 27), причем после ст. 66 исполнитель, видимо, просто предпочел уйти от пересказа, руководствуясь приведенным выше поверием. Собиратель же не смог добиться от него хотя бы краткого изложения опущенных эпизодов.

45. Сотко. Печатается по тексту публикации: Смирнов Ю. И. Эпические песни Карельского берега Белого моря по записям А. В. Маркова. — РФ, 1976, т. XVI, с. 134. Записано А. В. Марковым в 1909 г. от Ивана Матвеевича Мяхнина, 43 лет, в д. Гри́дино По́ньгомской вол. Ке́мского у. Архангельской губ. И. М. Мяхнин является самым крупным известным сказителем Карельского берега: в 1905 и 1909 гг. А. В. Марков записал от него 13 былин и ранних исторических песен, включая редчайшего «Щелкана Задудентьевича». Однако о нем как о человеке и сказителе, в отличие от других исполнителей, собиратель почему-то ничего не записал в своих полевых тетрадях. Поэтому мы ничего не знаем и об источниках репертуара этого своеобразного сказителя, по каким-то причинам явно не пожелавшего петь во время второй встречи с А. В. Марковым.

Его былина «Сотко» содержит лишь третий сюжет, наиболее актуальный для поморов, надолго уходивших из родного дома на промысел в море. Рассказанный лаконично, текст необычен по ряду деталей повествования, и мы не знаем, вставлены ли они самим И. М. Мяхниным или же текст был им усвоен в таком виде. Это должен был установить собиратель на месте путем расспросов и проведения повторных записей от исполнителя и контрольных записей от односельчан.

Наказ Сотка положить на ящик в определенном порядке иконы с изображением богородицы и Николы-святителя и гусли перекликается с описанием обстановки, в которой умирает герой в чистом поле, или с предсмертным завещанием молодца (казака, воина, ямщика) — то и другое известно по многочисленным песням. Здесь это желание вполне уместно: Сотко готовится к переходу в морское царство как к переходу на тот свет.

Уникален по содержанию спор морского царя с женой, причем под «луной небесной» здесь, видимо, подразумевается небосвод, если судить по тому значению этого слова, какое иногда встречается в волшебных сказках. Но сама суть спора нам неизвестна и по сказкам. Думается, что она искусственна, надуманна. Ведь морские обитатели оказываются дремучими невеждами по части «знания», которое им эмпирически, так сказать, доступно и которое они просто обязаны знать. Иными словами, спор морского царя с женой противоречит традиционным фольклорным представлениям, согласно коим сверхъестественные существа лучше человека осведомлены в вопросах мироздания. Поэтому нам кажется, что в тексте И. М. Мяхнина эта надуманная форма спора подменила спор о том, что дороже на Руси, — форму, известную по олонецким вариантам былины «Садко», куда она попала из сходного сказочного сюжета «В подводном царстве».

В других вариантах былины не встречается и любопытное у И. М. Мяхнина отождествление шубы морского царя с морем, а рукавов — с берегами. Это верование, по-видимому, отражает один из ранних этапов очеловечивания воды (моря).

Роль советчика тут выполняет богородица. И это не случайно. В тексте логически обусловлена ее роль. Сотко берет с собой две иконы — богородицы и Николы, а известно, что в народных верованиях написанный на иконе образ, собственно икона и лицо, ею представляемое, считаются тождественными. Взятые Сотком иконы, таким образом, означают, что Сотко взял с собой соответствующих покровителей. Отсюда естественно, что ведущую роль советчика должно играть главное лицо.

46. Садко. Печатается по копии, хранящейся в личном архиве Ю. Смирнова. Текст публикуется впервые. Записано Б. Исадченко и Н. Муратовой в 1960 г. от Александры Антоновны Суриковой, 57 лет, неграмотной, в д. Челмужи на северо-восточном побережье Онежского озера (Пудога). Собирательницы, не имея опыта, не смогли записать от рассказчицы более подробный текст.

Между тем запись любопытна своим сходством с одним печорским вариантом (см выше, № 39) мотивами самостоятельного поведения Садка в подводном царстве и ответной реакцией морского царя. Такие переклички независимых текстов, зафиксированные на значительном расстоянии друг от друга, не могут быть случайными. Причина отмеченного сходства, возможно, заключается в том, что не только Новгородская метрополия, но и Обонежье, давно обжитое новгородцами, поставляло переселенцев в дальние северо-восточные районы Севера, включая Печору. Эти переселенцы и уносили с собой усвоенные эпические песни.

47. [Бессчастной молодец]. Печатается по тексту сб.: Чулков, с. 200—201. Записано не позже начала 70-х годов XVIII в. Место записи неизвестно, но текст несомненно был записан в таком районе, где эпическая традиция уже отмирала, а былина о Садке превратилась в не совсем содержательную, почти лирическую песню о безымянном молодце. Тем не менее этот текст очень важен при сравнении его с казачьими песнями о Садке. Он свидетельствует, что процесс распада содержания былины в традиционной контаминации второго и третьего сюжетов начался довольно давно и что к донским казакам былина могла попасть уже в полуразрушенном состоянии. Этим было облегчено последующее развитие темы греховности героя.

48. Садко. Печатается по тексту сб.: Савельев, с. 14—15. Записано до 1866 г., где-то в Хоперском или Усть-Медведицком казачьем округе войска Донского, судя по скупому замечанию издателя (там же, с. 10). В тексте сохранено традиционное соединение второго и третьего сюжетов, подвергшихся, однако, значительной переработке, в ходе которой из былины получилось подобие лиро-эпической песни о хвастливом торговце.

Оригинально начало песни (ст. 1—8). Чуждый казакам Новгород заменен Царь-градом, а под ним казаки могли подразумевать и царскую столицу, как это считается в публикуемом тексте.

Большой интерес представляют два скупых стиха о горшечных рядах (ст. 9—10): ориентируясь на них, издатель даже назвал Садка «просто горшечным торговцем» (там же, с. 14). Стихи созвучны финальному эпизоду из первого варианта сборника Кирши Данилова (см. выше, № 31), где герой скупает напоследок и «гнилые черепки» в горшечных рядах. Такая перекличка независимых текстов позволяет сделать два заключения в отношении сравниваемых текстов. Подобно этому казачьему варианту, первый текст из сборника Кирши Данилова, наверное, имел продолжение в виде третьего сюжета, посвященного пребыванию Садка на море. К донским казакам былина о Садке, по-видимому, попала из Поволжья. «Святое озеро Ялынское» представляет собой, вероятно, искаженное в ходе бытования название моря Хвалынского (Каспийского).

В этом тексте мы впервые встречаемся со своеобразной заменой «вины» Садка перед морским царем. Тут она превращена в грех человека перед богом и людьми, если он бранил отца-мать или клялся родом-племенем. Это переосмысление делало встречу героя с морским царем излишней.

49. Садко на океан-море. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 38. Записано А. М. Листопадовым в начале 1900-х годов в станице Кумша́цкой на Дону.

Самое крупное собрание песен донских казаков принадлежит А. М. Листопадову. Песни из его сборников, как он сам признавал, «подверглись почти все большей или меньшей переработке»[140] с его собственной стороны, что, с научной точки зрения, превращает тексты в их противоположность — в фальсификации. Масштабы этой переработки в большинстве случаев не определены и, быть может, уже не будут определены. Поэтому фольклористы весьма сдержанно относятся к текстам А. М. Листопадова и избегают ими пользоваться.

Тем не менее мы все же решились привлечь песни о Садке из собрания А. М. Листопадова. Они, конечно, — правленые, о чем свидетельствуют указания собирателя на несколько дат записи одного и того же текста, а между тем любой фольклорист знает, что народную песню нельзя записать слово в слово с интервалом в несколько лет даже у одного певца. Они — слишком правильные для народного исполнительства. Но мы не заметили в них домыслов, выходящих за пределы фольклорной традиции. Это значит, что А. М. Листопадов обращался с песнями сравнительно сдержанно. Судя по известному нам его опыту обработки песни «Бой Алеши Поповича со Змеем Горыничем» (единственного текста, который он опубликовал трижды и каждый раз с изменениями), А. М. Листопадов, наверное, многократно переставлял слова, чтобы добиться математически точного мелодического и текстового стиха. Он, возможно, сводил в один текст фрагменты, записанные от разных лиц, и активно пользовался текстом из сборника А. Савельева.

В частности, кумшацкий текст А. М. Листопадова в первой своей части (ст. 1—15) очень близок к варианту из сборника А. Савельева, хотя по месту записи он отделен от савельевского значительным расстоянием. Сомнительно, чтобы на таком расстоянии бытовали слишком сходные и независимые друг от друга тексты. Скорее всего А. М. Листопадов переработал савельевский вариант.

Как отметил собиратель, вместо Царь-града в станице Кумшацкой иногда вставляют упоминание Петербурга.

Последние два стиха строфы 19 и первый стих строфы 20 в Кумшацкой поют и по-другому:

Кумшацкий вариант своей заключительной частью (ст. 19—22) перекликается с украинской думой об Алексии Поповиче[141]. Общеизвестно, что казаки Дона, Запорожской Сечи и Слободской Украины общались между собой. Однако кто из них на кого повлиял в отношении сравниваемых текстов, сказать трудно. Речь Садкова о грехах могла появиться не без участия А. М. Листопадова, с привлечением савельевского текста. Само описание грехов как в кумшацком варианте, так и в текстах украинской думы, является поздней вариацией старинного общеславянского типического места[142]. Сами описания грехов в сравниваемых текстах не вполне совпадают.

Украинская дума, впрочем, более красочно описывает грехи Алексия Поповича. В ней, за исключением созвучной темы греховности героя, ничто не напоминает о былине «Садко». В былине корабли, даже несмотря на бурю или попутный ветер, останавливаются волшебной силой, застывают на месте — в думе буря беспощадно разбрасывает корабли во все стороны и грозит их потопить. В былине Садко вынужден спускаться в море — в думе Алексий Попович сам требует, чтобы его с завязанными глазами и с камнем на шее кинули в море, дабы оно утихомирилось. В былине Садко спускается в подводное царство — лишь в редких вариантах думы казаки, щадя Алексия Поповича, отрубают у него мизинец и бросают в море: пожрав «христианскую кровь», море успокаивается[143]. В большинстве же вариантов думы море тотчас успокаивается после покаяния грешника. Украинская дума более всего напоминает известный по западноевропейским и средиземноморским фольклорным произведениям христианизированный сюжет «Умиротворение моря» (АТ 973) и, пожалуй, является его разновидностью. Старые исследователи обычно смешивали сюжет былины о Садке (АТ 677 *) как со сказочным сюжетом «В подводном царстве» (АТ 677), так и с сюжетом «Умиротворение моря». Им эти сюжеты казались одинаковыми и в эволюционном отношении. На самом деле былина старше думы, и лишь в кумшацком ее варианте, эволюционно очень позднем, обнаруживается сходство с думой.

50. Садко выходит на кораблях во сине море. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 37. Записано А. М. Листопадовым в начале 1900-х годов в ст-це Нижне-Кундрюческой в нижнем течении Северского Донца. В песне отразилась одна из казачьих вариаций традиционного соединения второго и третьего сюжетов былины. Примечательна концовка песни (ст. 8—11). Певцы уже ничего не знали о роли водяного в этом сюжете. Остановка корабля в море воспринята ими как естественное явление во время штиля. Отсюда возник и ободряющий призыв Садкова к товарищам грести и надеяться на свои силы.

51. Садко. Печатается по тексту сб.: Тумилевич, № 11. Записано Ф. В. Тумилевичем в 1940 г. от Татьяны Ивановны Капустиной, 1849 г. рожд., на хуторе Ново-Некрасовском Приморско-Ахтарского р-на Краснодарского края. Т. И. Капустина родилась в Турции и в 1912 г. вместе с первой группой казаков-некрасовцев вернулась на родину.

В начале XVIII в., после подавления восстания под руководством Кондрата Булавина, часть повстанцев, донских казаков и крестьян, во главе с Игнатом Некрасовым, не желая покориться царским властям, ушла на Кубань, а затем и в Турцию. Там они жили обособленной общиной на озере Майнос, в 30 км от побережья Мраморного моря. Фольклор казаков-некрасовцев поэтому представляет интерес как контрольный материал для сравнения с общерусской и донской фольклорной традицией. Былинные сюжеты в их среде записывались исключительно в виде хоровых песен, лиро-эпических или вовсе лирических, причем исполнители, как правило, ограничивались пением лишь начальной части сюжетов и стремились оформить их как законченное целое. Записи от казаков-некрасовцев, таким образом, свидетельствуют о том, что процесс распада повествования и лиризации эпических песен на Дону (а может быть, и шире — на Волге, в южнорусских районах) начался, наверное, уже в начале XVIII в.

В этом плане песня Т. И. Капустиной о Садке не представляет исключения. Ее лирическое начало (ст. 1—6), видимо, заменило рассуждения об отсутствии «талана» У молодца (ср. № 47). Похвальба Садка скупить все товары тут снята: он сразу нагружает корабли и отплывает в море. Обращение Садка к молодежи, вероятно, создано в самой некрасовской среде. Текст Т. И. Капустиной — поздняя эволюционная ступень донских вариантов песни о Садке.

52. Садко на море кается. Печатается по тексту сб.: Листопадов, № 39. Записано А. М. Листопадовым на рубеже XIX—XX вв. в ст-це Екатерининской в нижнем течении Северского Донца.

Первая часть текста (ст. 1—9) представляет собой фрагмент песен типа «Разин остается один (Предсмертное завещание молодца)» или «Три дороги молодцу за рекой», довольно популярных среди казаков. Ею заменен зачин песни о похвальбе Садкова и скупке им товаров.

Во второй части текста события на море описаны как кораблекрушение. И здесь мы сталкиваемся с влиянием украинской думы «Буря на Черном море»[144]. В отличие от украинских текстов, где покаяние в грехах двух братьев, спасшихся во время кораблекрушения, обосновано их желанием, чтобы море прибило их к берегу, в екатерининском варианте наблюдается нелогичность покаяния Садкова. Кажется, что он кается уже после того, как спасся. На самом деле нелогичность — следствие недосказанности того, что мы знаем по украинской думе. Казаки не объяснили, почему Садкову понадобилось каяться в грехах. Вот в этой нелогичности или недосказанности мы и усматриваем доказательство влияния украинской думы. Казаки, как представляется, довольно механически отнеслись к заимствованию, призванному компенсировать забываемое ими содержание песни о Садкове.

53. Садко. Печатается по копии, любезно присланной В. С. Бахтиным. Текст публикуется впервые. Магнитофонная запись, сделанная В. С. Бахтиным в 1977 г. от ленинградского литейщика Андрея Ивановича Каргальского, 73 лет. Исполнитель — уроженец ст-цы Каргальской ныне Цимлянского р-на Ростовской обл. После службы в армии А. И. Каргальский в 1928 г. поселился в Ленинграде и стал кадровым рабочим, однако он не растерял усвоенный от родичей довольно богатый репертуар казачьих песен, среди которых видное место занимают песни о Садке и Илье Муромце, исторические и военные песни XVII—XIX вв. Пример А. И. Каргальского как крупного «городского» исполнителя традиционных песен не исключение, хотя встречи фольклористов с такими певцами, как правило, случайны. В поисках традиционного фольклора фольклористы едут из больших городов в дальние деревушки, а между тем население городов постоянно пополнялось носителями традиционного фольклора, быть может, живущими бок о бок с теми, кто их жадно ищет. Очень хотелось бы, чтобы такие фольклорные исполнители, как А. И. Каргальский, сами подавали бы о себе знать фольклористам. Благодаря этому можно было бы спасти от забвения немало фольклорных произведений, ибо фольклор становится бессмертным лишь тогда, когда он записан и опубликован. Песня о Садке, по словам исполнителя, в ст-це Каргальской пелась по свадьбам. В. С. Бахтин записывал ее от А. И. Каргальского несколько раз начиная с 1971 г. и неизменно отмечал очень устойчивый характер текста.

Его начало традиционно для казачьих вариантов, с той, однако, разницей, что город, в котором похваляется Садко, прямо не назван. Вероятнее всего, этот город — Москва, ибо похвальба героя по своему смыслу наиболее уместна именно в Москве. В этом отношении каргальский вариант прямо предшествует казачьим текстам с упоминанием Царьграда (ср. № 48—51). Он занимает как раз промежуточную эволюционную ступеньку между предшествующими текстами с местом действия в Новгороде и последующими казачьими песнями, где Москва отождествляется или подменяется эпическим Царьградом. Только в каргальском варианте имеется четкое противопоставление Новгорода московскому князю по размерам богатства. В рамках фольклорной традиции это противопоставление не могло быть создано позже XV в. и в собственно казачьей среде. Но оно могло культивироваться среди донских казаков, находившихся в изначальной оппозиции к Москве. Каргальский вариант и служит одним из фольклорных образцов, получивших хождение среди казаков из-за того, что Москва в нем изображается отнюдь не лестным образом. Примечательно также, что московский властитель назван князем, а не царем, как это стало в XVI в. Так каргальский вариант, записанный лишь теперь, неожиданно донес до наших дней важные детали повествования, свидетельствующие о том, что былина о Садке после новгородского этапа возникновения и бытования имела — помимо севернорусского и поволжского этапов — также и «московский» этап, с прямым противопоставлением Новгорода Москве. Обнаружение каргальского варианта позволяет считать, что былина о Садке бесспорно возникла и бытовала еще до падения Господина Великого Новгорода.

Что касается желания Садка купить «любую княжну заморскую» без согласия московского князя, то нам оно непонятно. Мы не знаем, чем оно обусловлено и что за ним скрывается, и не встречаем в других текстах что-либо похожее.