Былина очень часто привлекала внимание собирателей и по числу вариантов занимает первое место среди русских эпических произведений. Всего известно 312 записей, включая пересказы и фрагменты, чаще всего описывающие отъезд Добрыни и его наказ жене. Из этого числа 82 варианта записано на Пудоге, 53 — в Заонежье, 27 — на Кенозере, 24 — на Мезени, 19 — у донских казаков, 12 — на Карельском берегу белого моря (Кемский у.), по 10 вариантов — на Зимнем берегу Белого моря и на притоках Ангары в ее среднем течении, 8 вариантов — на Каргопольщине, 7 — на среднем течении р. Онеги, 6 — на Печоре, по 5 вариантов — на р. Кене (левый приток Онеги в среднем течении), на Терском берегу Белого моря и на р. Кулое; по 4 варианта — в верховье р. Моши и в Саратовской губ.; по 3 варианта — в Повенецком у. Олонецкой губ., в Нижегородской губ. и у оренбургских казаков; по 2 варианта — в Кирилловском у. вологодского края, в низовье р. Онеги, на Сев. Двине, на Пинеге и у терских казаков; по одному варианту — в Кондопожской вол. Петрозаводского у., на Выгозере, в Алексинском у. Тульской губ., в Москве, в с. Головино Симбирского у. и губ., у астраханских и уральских казаков, в Бухтарме, в Минусинском округе Енисейской губ. и в Воронеже. Точное место двух записей — из сборников Кирши Данилова и Суханова — неизвестно.
Варианты: Кирша Данилов, 1958, стр. 135—140; Суханов, № 6 (конт.); Гуляев, 1939, прилож., стр. 148; Киреевский, в. 2, стр. 2—3 (конт.), 4—9, 11—14 (конт.), 14—18; Рыбников, I, № 8 (повт. Гильф., II, № 80, обе конт.), 26 (повт. Гильф., II, № 149), 41; Рыбников, т. II, № 129, 155 и прим. к нему, 160 (повт. Гильф., I, № 65, обе конт.), 178 (повт. Гильф., III, № 222), 193 (конт.), 200; Гильфердинг, I, № 5, 23, 26, 33, 38, 43, 49 (конт.); Гильфердинг, II, № 100, 107, 118 (повт. Барсов, стр. 559—568), 145, 157, 168 (повт. — прилож. на стр. 769—774, обе конт.), 187; Гильфердинг, III, № 198, 206, 211, 215, 217, прим. к № 222 на стр. 640—641, № 228, 234 (конт.), 290, 292, 306, 315; Барсов, стр. 551—559; Шахматов, № 3; Агренева — Славянская, ч. 3, стр. 127—135; Егоров, № 2, 3; Мякутин, II, стр. 14; Тихонравов — Миллер, отд. II, № 22, 23 (конт.)[148], 27 (конт.); М. Е. Соколов, № 2, 3 (повт. — Гос. лит. музей, фольклорное собрание, к. п. № 6. Ф. И. Покровский. Народные песни Саратовской губ., № 68); Миллер. БН и НЗ, № 23—27, 28 (повт. Сок. — Чич., № 150; Аст., БС II, № 109, 109а), 29 (конт.), 30—38 и Прилож. № 4, 5; Листопадов, 1949, № 8, 9, 11—17; Гос. Лит. Музей, фольклорное собрание, к. п. № 5. Ф. И. Покровский. Народные песни б. Нижегородской губ., № 32, 52; Марков, № 6, 62 (конт., книжн.), 112; Марков — Маслов — Богословский, т. I, № 12 (конт.) и II, № 23—25; Марков. Из истории рус. былев. эпоса, в. II, стр. 45—48 (конт.); Ончуков, № 95; Григорьев, I, № 3, 19 (конт.), 16 (52) — конт., 73 (109) — конт.; Григорьев, II, № 16 (228) — конт., 35 (247), 68 (280) — конт., 82 (294), 89 (301) — конт.; Григорьев, III, № 1 (305), 35 (339) — конт., 38 (342) — конт., 47 (353), 57 (361), 67 (371), 83 (387), 97 (401), 105 (409), 109 (423); Макаренко, 1907, стр. 27—30, № 3 и 6 (проза); ЦГАЛИ, ф. 1571, оп. 1, ед. хр. 3558, лл. 2—4 об. (повт. Чеканинский, стр. 96—102); Чеканинский, стр. 91—95; Савельев, стр. 75—79; Гос. лит. музей, фольклорное собрание, к. п. № 4, архив А. А. Савельева, папка 14, лл. 304—310, № 55 (проза, конт.) и ед. хр. 1274—1/3, лл. 21—25, № 2 (конт.); Догадин, т. I, № 5 (конт.); Соколовы. Ск. и п. Белоз. края, стр. 301—302 и 303—305 (проза, конт., книжн.); Никифоров, Опись, Заон., № 98 (проза); Коргуев, кн. 2, № 40 (проза, конт., книжн.); Студенческие записки филологического факультета ЛГУ. Л., 1937, стр. 13; Гос. Лит. Музей, фольклорное собрание, к. п. № 240, папка № 31, лл. 64—65, № 15 (проза, книжн., запись Э. Г. Бородиной 1937 г. в Красноборском р-не Архангельской обл.); Крюкова, I, № 28 (книжн.); Астахова. БС, I, № 24 (проза), 37 и II, № 101, 104, 129, 163 (повт. Сок. — Чич., № 120), 168, 172, 178, 179 (вторая часть — проза), 180, 184 и на стр. 721 указания на 8 неопубликованных заонежских записей 30-х годов, находящихся в Рукописном хранилище Пушкинского Дома (ИРЛИ); Соколов — Чичеров, № 12 (конт.), 39 (конт.), (42), 45, 49, 54, 56, 63, 64, 66, 67, 68 (проза), 82 (повт. Конашков, № 7), 97 (повт. Аст., БС, II, № 134; П. И. Ряб.-Андр., № 5 — все три конт.), 108 (конт.), 133, 144, 161, 167, 177, 179, 185, 187, 189, 190, 213, 233, 239 (проза, конт.), 242, 249, 250, 271 (конт.), 273 (конт.), 277; Парилова — Соймонов, № 6 (конт.), 22 (конт.), 34 (конт.), 55 — книжн. (повт. Архив ПИЯЛИ, разр. III, оп. 1, колл. 8, № 51; там же, колл. 20, № 76, последняя запись — проза); Путилов. Греб., № (190) и прим. на стр. 312; Народное творчество Дона. Ред. текстов, вст. статья и комментарии П. Т. Громова. Р н/Д., 1952, стр. 19—21; Копержинский, стр. 244—250; Был. Печоры и Зимн. берега, № 2 (конт.), 8 (проза, книжн.), 62 (книжн.), 75 (проза, конт., книжн.), 82 (книжн.), 98 (конт., книжн.), 122 (книжн.), 134, 160; Песенный фольклор Мезени, № 205—206 (повт. № 205а, 206а), 207, 208, 209 (книжн.), 210, 211, 212 (конт.), 213 (конт.); Королькова, 1969, стр. 33—37 (проза, конт., книжн.); неопубликованные записи 30—60-х годов на территории Карелии. — Архив ПИЯЛИ, разр. III, оп. 1; колл. 2, № 3 (конт.), 39 (конт.), 67—68 (конт., книжн.); колл. 4, № 55 (проза, конт.); колл. 5, № 9; колл. 6, № 50 (проза), 92; колл. 8, № 8, 20 (проза), 99, 106, 290; колл. 17, № 55, 99; колл. 21, № 108, 129 (проза) и его повт. 130; колл. 35, № 4 (проза, конт., книжн.), 180 (повт. Р. н. п. Карельск. Поморья, № 181); колл. 36, № 31 (повт. Р. н. п. Карельск. Поморья, № 200); колл. 56, № 72 (конт.), 91, 94 (конт.); Архив кафедры фольклора филологического факультета МГУ, записи экспедиций 1951, 1956—1962 гг. на территории Карелии и Архангельской обл. — по нашим подсчетам, 52 варианта (в основном прозаические пересказы); две записи Ю. Смирнова в 1963 г. на Лук-острове, близ Пудожского побережья Онежского озера (проза, конт.); запись 1969 г. в Вильнюсском районе среди русских староверов (архив кафедры русской литературы Вильнюсского университета, практика 1969 г., папка XI, № 65 — проза).
За исключением работы И. Созоновича, где в духе школы заимствования былина «Добрыня и Алеша» показана на широком европейском фоне[149], в дореволюционной науке былина специально не исследовалась[150]. Возможно, убежденность ученых в «международном»[151] характере сюжета, т. е. в том, что он был заимствован с Востока или с Запада, исключала для них необходимость конкретного анализа былины. В советской науке краткий обзор различных версий былины сделала А. М. Астахова и анализ былины провел В. Я. Пропп[152]. В настоящее время их суждения можно в значительной степени уточнить.
Былина «Добрыня и Алеша» создавалась, несомненно, уже после того, как стали широко известными эпические песни, посвященные каждому из этих героев в отдельности. Ранее Добрыня Никитич и Алеша Попович сталкивались только с этническими противниками (змеем, Тугарином, татарами). Этот былинный канон теперь преодолевается. В былине «Добрыня и Алеша» сталкиваются два русских, два своих этнических героя. Для ее создателей борьба с чужеземными захватчиками была гораздо менее актуальной, чем конфликт между своими героями.
Распространение былины на былых порубежьях Московского государства конца XVI — конца XVII вв. свидетельствует о ее позднем возникновении. И вместе с тем примечательно, что былину «Добрыня и Алеша» совсем не записывали в Шенкурском уезде и на Алтае, в низовье Индигирки и Колымы, она непопулярна на Пинеге и на Печоре. В эпической традиции всех этих районов Алеша Попович выступает как героическая личность, именно там были записаны самые интересные варианты былин «Алеша и Тугарин», «Алеша и сестра Сбродовичей» и др. К эпической традиции этих районов примыкает и сборник Кирши Данилова, где наряду со сводным текстом «Алеша и Тугарин» имеется индивидуальная обработка былины «Добрыня и Алеша», в которой конфликт между героями почти полностью отстранен. В то же время былина «Добрыня и Алеша» очень популярна в пределах б. Олонецкой губ. и в бассейне р. Онеги, где другие эпические песни об Алеше Поповиче почти не записывались. Такие факты нельзя объяснить лишь избирательностью носителей эпической традиции.
Исходя из них, вполне вероятно допускать, что былина «Добрыня и Алеша» создавалась в том районе среднерусской полосы, где, в отличие от Ростовской земли, в эпической традиции любимым героем был Добрыня Никитич. Жители этого района столкнули своего героя с ростовским, несомненно обыграв поповскую родословную последнего: сын соборного попа нарушил церковную брачную норму. В этом можно видеть и шутку творцов, в местнических интересах вознамерившихся поддразнить ростовцев, и даже проявление оппозиции Москве, которой давно была подвластна Ростовская земля. Непосредственные причины создания былины гадательны, ибо мы не можем в точности указать район ее возникновения. Возможно, что им была покоренная в конце XV в. Москвой Новгородская метрополия, если судить по некоторым косвенным обстоятельствам: популярность в ее пределах преданий об историческом Добрыне, преимущественное распространение былины «Добрыня и Алеша» на Русском Севере от бассейна р. Онеги на запад.
Каким бы ни был исходный район, многие его жители вскоре после создания былины слились с ростовцами в общих миграционных потоках и постепенно забыли местническую направленность былины. Оба ее героя стали общерусскими и оценивались певцами в зависимости от социальных симпатий или даже одинаково нейтрально. Но там, где знали более ранние песни об Алеше Поповиче и где предки переселенцев были, по-видимому, из Ростовской земли, былина «Добрыня и Алеша» популярности не приобрела. Для того, чтобы ее петь, нужно было отказаться от передаваемых отцами и дедами иных песен об Алеше Поповиче, а этого жители названных выше районов сделать не захотели.
В связь с этим, возможно, надо поставить два специфических варианта былины «Соловей Будимирович»[153], где имеется продолжение в виде сюжета «Жених на свадьбе своей обручницы». Он очень близок, местами совсем совпадает текстуально с былиной «Добрыня и Алеша», однако в нем в роли Алеши Поповича выступает «молодой щап» Давыд Попов. Это добавление к былине «Соловей Будимирович», по нашему мнению, свидетельствует о том, что в некоторых северо-восточных районах Русского Севера, где высоко оценивали эпического Алешу Поповича, предпринималась попытка усвоить сюжет былины «Добрыня и Алеша», но при этом сюжет приспосабливался к иному эпическому контексту, а Алеша Попович заменялся иным персонажем.
В основу конфликта былины положено нарушение Алешей Поповичем запрета жениться на жене крестового брата, которая через мужа приходится ему родственницей[154]. Без внешних причин и без противопоставления двух выдающихся эпических героев это нарушение само по себе незначительно и, конечно, не достойно создания особой эпической песни. Не случайно подавляющее большинство певцов XVIII—XX вв. не придавало значения нарушению брачной нормы. Они усердно повторяли запрет в прощальной речи Добрыни, но позволяли ему наказать Алешу либо за то, что он отнял жену у живого мужа, либо за то, что он ложной вестью о смерти Добрыни вызвал горе и слезы матери.
В ранней своей форме былина «Добрыня и Алеша» подверглась киевизации в самой минимальной степени. В различных местах, причем не только на Русском Севере, были записаны тексты, где Киев лишь назван одним из мест действия, а князь Владимир и княгиня Апраксия только упоминаются как тысяцкой и сватья на свадьбе Алеши Поповича. Эта зародышевая для данной былины форма киевизации еще не вела ни к каким осложнениям действия, сосредоточенного почти исключительно на треугольнике Добрыня — Настасья — Алеша.
Последующие поколения певцов в ряде мест пренебрегли открывавшейся перед ними возможностью осложнить действие и даже не проявили интереса к киевским реалиям. Около четверти всех вариантов былины «Добрыня и Алеша» не имеют никаких упоминаний об эпическом Киеве и его иерархии. Это явление особенно заметно у казаков, в ряде мест Пудоги и Мезени, на Карельском и Терском берегу Белого моря.
В большинстве же мест певцы пошли на осложнение действия. Чаще всего это выражалось в усилении киевизации былины. Певцы, особенно олонецкие, отвели князю Владимиру роль организатора Алешиной свадьбы, используя иногда при этом мотивы из былин «Дунай», «Иван Годинович», «Алеша и Тугарин». Их не удовлетворял нулевой зачин и отъезд Добрыни без видимой мотивировки в чистое поле, и они, по-разному в различных местах, стали вводить зачин «Во славном во городе во Киеве» и мотивировку отъезда Добрыни. Если отъезд Добрыни обусловливался певцами как задача князя Владимира, то они стремились показать, что делал Добрыня в отъезде, и усложняли сюжет вставками.
Известно свыше 20 осложнений былины различными вставками — как индивидуальными, так и ставшими традиционными, т. е. передававшимися от поколения к поколению. Наиболее ранними из них, по-видимому, можно считать мотив поиска названого брата Ильи Муромца как причину отъезда Добрыни в чистое поле и мотив загадочного Невежи, на бой с которым Добрыня отправляется из Киева. В районе Кижей (Заонежье) и на Купецком озере (Пудога) былина «Добрыня и Алеша» прочно слилась с былиной «Добрыня и Василий Казимирович», сюжет которой певцы расценивали как причину отъезда и долгой отлучки Добрыни. Возможно, специально для былины «Добрыня и Алеша» были созданы олонецкими сказителями сюжеты «Добрыня и Настасья (Женитьба Добрыни)» и «Бой Добрыни и Алеши» (см. о них выше). Сказители постоянно связывали их с былиной «Добрыня и Алеша» и исполняли либо непосредственно перед нею, либо в контаминации с ней.
Былина «Добрыня и Алеша» контаминировалась, переплеталась или осложнялась еще такими эпическими сюжетами, как: «Добрыня и змея», «Бой Добрыни с бабой Ягой» (типа «Бой Добрыни с бабой Горынинкой»), «Добрыня и Маринка», «Гибель богатырей», «Бой Добрыни с Ильей Муромцем», «Король бухарский» (типа «Сокольник»), «Скимен-зверь», похищение жены Добрыни черногрудым королем (типа «Князь Роман и Марья Юрьевна»), похищение жены Добрыни тремя татарами (типа «Казарин»), «Князь, княгиня и старицы» и др. Разнообразие вставок свидетельствует о том, что они делались певцами в разное время и самостоятельно в каждом районе. История былины слилась с историей эпической традиции.
У былины «Добрыня и Алеша», несомненно, имелись предшественники. Подтверждение этому мы видим прежде всего в сходных эпических песнях у других славянских народов. Эти песни обычно короче и динамичнее, чем большинство вариантов русской былины. Они, как правило, не осложнены вставками. Для их начальной части характерен очень устойчивый мотив женитьбы героя: едва герой женился, как его затребовали на войну[155]. Все персонажи славянских песен с сюжетом «Муж на свадьбе своей жены» обычно нарицательны, причем — и в этом принципиальное отличие русской былины — в них[156] не уделяется внимания тому лицу, за которое по истечении срока жена выходит замуж. Больше того, в болгарских вариантах возвратившийся муж, чтобы не «развалить» свадьбу, великодушно женит соперника на своей сестре[157]. В южнославянских и польских вариантах узнавание мужа происходит по перстню, причем у южных славян эта сцена нередко изображается в соответствии со свадебным ритуалом одаривания. Только в польских текстах узнавание возвратившегося мужа происходит также по его игре на скрипке или на гуслях[158]. В южнославянских вариантах игру на музыкальном инструменте иногда заменяет пение возвратившегося мужа, однако чаще и оно отсутствует.
Можно допустить, что славяне издавна располагали песней «Муж на свадьбе своей жены». Ее сюжет вполне актуален для любого исторического времени. Однако обстоятельства, при которых могла повторяться и быть актуальной сходная сюжетная ситуация, с течением времени менялись. Это сказывалось на отношении певцов к песне и приводило к ее постоянным переработкам. Отсюда возникали различия между текстами с одинаковым сюжетом, бытовавшими у разных славянских народов. Произошло расщепление общего сюжета, и в песнях каждого славянского народа удержались лишь отдельные черты генетического предшественника. При этом на русской почве, в отличие от южнославянской, один извод — былина «Добрыня и Алеша» — полностью вытеснил из бытования все другие эпические изводы.
Тот факт, что в русской былине значительное внимание уделяется сопернику мужа, чего нет в славянских параллелях, заставляет искать и других ее предшественников. Они обнаруживаются в сказках.
Известным указателем Н. П. Андреева отмечено лишь 5 русских вариантов сказки «Муж на свадьбе своей жены» (Андреев, № *891). В действительности же сказок, включающих этот сюжет, записано значительно больше, и среди них можно выделить несколько типов сюжета «Муж на свадьбе своей жены», встречающегося, как правило, в виде заключительной части сложных по составу сказок.
Малопопулярен тот тип сюжета «Муж на свадьбе своей жены», где герою помогает быстро вернуться домой сверхъестественное существо (великан, леший, черт и др.)[159]. Противопоставления мужа сопернику здесь нет. Именно этот тип сюжета прямо соотносится с западноевропейскими и восточными прозаическими параллелями и, видимо, заимствован русскими.
К другому прозаическому типу сюжета «Муж на свадьбе своей жены» относится лишь одна сказка «Маленький муж», записанная Б. М. и Ю. М. Соколовыми в с. Раменье Ферапонтовской вол. Кирилловского у. вологодского края. (Ск. и п. Белоз. края, № 81). Только в ней этот сюжет не связан никакими контаминациями. Она насыщена деталями крестьянского быта и семейных отношений. В ней обыгрываются известные по реальной действительности обстоятельства, при которых крестьяне женили малолетнего сына на девушке старше его по возрасту. Сноха второй раз идет замуж по настоянию родителей отсутствующего мужа. Образ соперника не раскрыт, для повествования он — номинальная безликая фигура. В целом эта сказка служит единственным доказательством того, что в русской народной прозе сюжет «Муж на свадьбе своей жены» ранее, как и в эпосе, тоже бытовал самостоятельно.
Самым распространенным является третий тип сюжета, встречающийся в сказках о змееборстве, о трудных задачах и предбрачных испытаниях (Андреев, № 300, 301, 401, 506 В, 530, 532 и др.). В них истинному герою всегда противопоставляется герой ложный, нередко — его братья. Истинный герой обычно еще не муж, а только обручившийся, нареченный. Ложный герой пытается жениться на его невесте, выдавая себя за победителя змея, за освободителя девушки и т. п. При этом он нередко говорит о смерти истинного героя и заставляет его невесту подтверждать эту ложь. Но истинный герой вовремя возвращается к свадебному пиру, и обман раскрывается. Узнавание истинного героя, нередко появляющегося на пиру переодетым, очень часто происходит по перстню, а также по следу на лбу от удара перстнем, по предметам, добытым в месте, где ранее жила девушка, и др.
Под непосредственным влиянием этого сказочного типа, несомненно, и происходило оформление былины «Добрыня и Алеша», в особенности в тех частях ее повествования, где проводилось противопоставление Добрыни Никитича и Алеши Поповича.
Наконец, к четвертому прозаическому типу сюжета «Муж на свадьбе своей жены» мы относим сказки третьего типа, на которых сказалось обратное влияние былины «Добрыня и Алеша». Оно выразилось либо в проникновении в сказочный текст отдельных былинных реминисценций, либо даже в некотором слиянии сказочной и былинной фабул[160]. Это последнее отмечено в двух случаях записями В. И. Чернышева в 1927 г. в Опочецком и Новоржевском уездах Псковской губ. Былина «Добрыня и Алеша», как известно, там не записывалась. Поэтому отражение былины в сказках этих мест, вероятно, является следствием ее забвения, как это часто случалось с различными былинами и на Русском Севере. Было бы соблазнительным видеть в записях В. И. Чернышева факт доказательства происхождения самой былины из Новгородской метрополии. Однако, строго говоря, они могут служить, как и приведенные выше, лишь косвенными доказательствами.
58. Добрыня в отъезде. Печатается по тексту сборника: Рыбников, I, № 26. Записано от А. Е. Чукова, крестьянина д. Горка Пудожгорского погоста Римской вол. (Пудога).
Вариант А. Е. Чукова типичен во многих отношениях. Характерно отсутствие зачина: былина сразу начинается речью Добрыни. Примечателен и ответ матери. Упоминаемые в нем герои разных эпических песен — это свидетельство позднего сложения былины «Добрыня и Алеша». Алогично упоминание о «вежестве» Добрыни (ст. 24). Оно встречается и в других олонецких текстах и, возможно, является вставкой.
Князь Владимир здесь уже получил свою роль, однако она не гипертрофирована. Он дважды уговаривает Настасью Никуличну идти замуж, причем в такой форме (ст. 79—83, 101—105), которая позволяет ей самой сделать выбор. И она сама выбирает Алешу Поповича.
Алеша здесь назван Григорьевичем, тогда как в былине «Алеша и Тугарин», записанной от А. Е. Чукова (там же, № 27), у него отчество — Левонтьевич. Различие, вероятно, обусловлено тем, что певец перенимал былины от разных лиц.
В публикуемом тексте встреча вернувшегося Добрыни с матерью не сопровождается узнаванием, особенно популярным у пудожских певцов. Узнавание Добрыни матерью, как представляется, не было изначально присуще былине. Художественный эффект достигался именно тогда, когда Добрыня последовательно представал неузнанным перед всеми персонажами вплоть до сцены, в которой Настасья Никулична произносит свою афористичную речь «Не тот мой муж...» У А. Е. Чукова художественный эффект несколько ослаблен тем, что певец постоянно называет Добрыню по имени.
Переодевание Добрыни скоморошиной типично для олонецких вариантов. Певцы других районов обычно переодевали Добрыню каликой перехожей.
У А. Е. Чукова Добрыня не прощает Алеше только ложь о его смерти и вызванное ею горе его матери. А это значит, певцу была непонятной или безразличной церковная норма — запрет выходить замуж или жениться для лиц, находящихся между собой в каком-либо родстве, включая кумовство и крестовое братство. Как и А. Е. Чуков, многие олонецкие певцы повторяли традиционный наказ Добрыни жене не выходить замуж за крестового (названого) брата, но допускали наказание Алеши только за ложную весть о смерти Добрыни.
Формулы типа «Ухватил Алешку за желты кудри...» (ст. 320—322) употребляются в различных былинах[161]. К ней певцы прибегали в тех случаях, когда требовалось показать презрительное отношение героя к своему противнику, недостойному поединка.
Формула типа «Всяк-то, братцы, на веку женится...» (ст. 326—329) встречается только в олонецких вариантах этой былины.
Варианты типа записанного от А. Е. Чукова затем осложнялись различными вставками и мотивировками, призванными объяснить отъезд Добрыни, описать его пребывание в отъезде, усилить роль князя Владимира или других персонажей.
59. Добрыня и Алеша. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, II, № 145. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Николая Филипповича Дутикова, крестьянина д. Конда Кижской вол. (Заонежье).
В этом варианте место традиционного диалога между Добрыней и матерью заняла иная сцена. Алогично сообщение Добрыни сразу о двух целях отъезда: о намерении поискать названого брата Илью Муромца и о задаче князя Владимира. Певец, несомненно, слышал две разные версии былины и не везде логично их соединил. Это подчеркивается еще и тем, что Добрыня оставляет мать и жену под опекой Ильи Муромца (ст. 24—25).
Поиск названого брата Ильи Муромца как цель отъезда Добрыни был отмечен записями еще в Кирилловском у. Вологодской губ., на Кенозере, в Москве, Саратове, Минусинском округе и в сб. М. Суханова. Ни в одном из этих текстов цель отъезда не реализована, поэтому остается загадочным, была ли она когда-либо развернута в особый сюжет. Возможно, поиск названого брата включен сюда только в виде мотивировки под влиянием былин типа «Королевичи из Крякова» и «Братья Дородовичи».
В тексте нет ни единого упоминания о крестовом братстве Добрыни и Алеши: Добрыня запрещает идти за него замуж только потому, что он — «бабий насмешничек». Эта очень поздняя мотивировка свойственна певцам, оценивавшим Алешу по его принадлежности к поповскому роду.
Неясно, что собой представляла «дружинка», с которой поехал Добрыня (ст. 53). Сопровождение героя дружиной очень редко встречается в русских былинах и совсем не характерно для Добрыни, Алеши, Ильи Муромца.
Примечателен лаконизм певца в описании того, как Настасья Никулична выходила замуж за Алешу. Лишь в конце (ст. 150) в алогичной форме сообщается, что ее сватал князь Владимир. Это, вероятно, означает, что певец усвоил тексты, где роль князя была пассивной.
Интересен эпизод встречи Добрыни с каликой Раньжей. Добрыня спрашивает его не только о событиях в Киеве, но и о самом себе. Следовательно, для калики Добрыня тоже остается неузнанным. Именно этим эпизод, почти не встречающийся в олонецких текстах[162], отличается от сходных эпизодов в других вариантах былины, где роль вестников, сообщающих о свадьбе Алеши, нередко выполняют также калики (старицы).
Несомненным забвением Н. Ф. Дутикова надо считать то, что Добрыня переодевается дома в платье богатырское. Это алогично для предстоящей роли гусляра.
Певец до предела сжал сцены свадебного пира. В его трактовке Настасья и Добрыня, не спрашивая разрешения у князя Владимира, обоюдно подносят друг другу чару. Этим текст близок к обрядности крестьянской свадьбы, сохранившейся кое-где до сих пор: невеста обходит гостей с чарой, а гости, выпив ее, бросают в чару или на поднос свои подарки невесте.
60. Добрыня и Алеша. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, II, № 107. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. от Андрея Васильевича Сарафанова, крестьянина д. Гарницы Сенногубской вол. (Заонежье). Собиратель отмечает, что исполнитель петь не может и «передает былины прозаическим пересказом» (там же, стр. 235).
Версия А. В. Сарафанова уникальна и, свидетельствуя о его импровизаторских способностях, интересна своеобразной антикняжеской трактовкой. Начальная часть былины (ст. 1—43) не имеет параллелей среди других вариантов. В ней сказитель обыграл традиционный мотив заключения богатыря (Ильи Муромца, Дуная, Сухмана) в темницу и закрепил его за Добрыней.
У А. В. Сарафанова ненависть князя и Добрыни взаимна, причем правота — на стороне Добрыни. Сказитель подчеркнул в наказе Добрыни запрет выходить замуж за Алешу Поповича тем, что Алеша — «родной племник» князя Владимира. Именно князь, по словам вещего коня, составил письмо (ст. 110—112) о ложной смерти Добрыни.
В остальном срединная часть былины довольно традиционна и типично олонецкая. Правда, сказитель употребляет искаженные слова «коморовчато», «коморошина», однако не ощущается, что при этом изменился и их смысл.
Со 182-го стиха былина опять приобретает импровизационный характер. Грозное поведение Добрыни и испуг князя и гостей в этой части не соответствуют их ролям в начале текста. И там, и здесь Добрыня знал свою правоту, но А. В. Сарафанов позволил Добрыне проявить ее грозным поведением только на свадебном пиру. В этом — уступка сказителя традиции, и в этом же заключается алогизм его импровизации.
Во многих вариантах былины именно Илья Муромец удерживает Добрыню от убийства Алеши, однако лишь здесь он накидывает «храпы». Этот мотив перенесен сказителем из былины «Илья Муромец и Калин-царь» (см. его текст — там же, № 105).
61. [Добрыня и Алеша.] Текст публикуется впервые. Архив кафедры фольклора МГУ, 1960, папка 1, тетр. 4, № 7. Записано Г. Григорьевой и Н. Карцевой летом 1960 г. от Анны Алексеевны Фалиной, 53 лет, неграмотной, в д. Данилово Медвежьегорского р-на Карельской АССР. А. А. Фалина родом из д. Якушева Гора, «стих» переняла от своей матери родом из д. Ильина Гора. Обе эти деревни находились вблизи современной трассы Беломорско-Балтийского канала, в пределах б. Повенецкого уезда. Записи эпических песен в тех местах не делались.
В тексте отражена олонецкая версия, содержание которой подверглось сокращению. В частности, здесь совсем не упоминается князь Владимир. Мотивом переодевания Добрыни каликой перехожей текст перекликается с приведенной выше записью от Н. Ф. Дутикова и с вариантами, записанными в северо-восточных районах Русского Севера.
62. Добрыня и Алеша. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, II, № 187. Записано А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. в д. Тайгиницы на р. Выг от Алексея Виссарионовича Батова, уроженца Выгозера. По словам певца, он перенял былину от отца.
Эпическая традиция Выгозера в целом осталась почти неизвестной науке. А между тем каждый текст, записанный от уроженцев Выгозера, имеет определенные особенности, выделяющие его по сравнению с записями, сделанными в соседних районах. Это позволяет предположить, что эпическая традиция Выгозера развивалась какое-то время относительно самостоятельно, в некоторой изоляции, вплоть до разгрома царскими властями в 60-х годах XIX в. знаменитой старообрядческой Выговской пустыни, закрывавшей с юга, от Повенца, «светские» пути общения.
Публикуемый текст уникален рядом дополнительных деталей, включенных в повествование версии типа олонецкой (ср. текст А. Е. Чукова). Его начало (ст. 1—21) близко к началу былины «Бой Добрыни с Ильей Муромцем», не записывавшейся в пределах б. Олонецкой губ. (см. выше). Однако ни в одном из вариантов былины «Бой Добрыни с Ильей Муромцем» отцом Добрыни не назван «пан купец сердопольский». Эта деталь — непонятно, по каким причинам, — явно перенесена из исторической песни «Гришка Отрепьев», где отцом Маринки (Мнишек) назван «пан Сердобольский»: бытование этой песни отмечалось в районах южнее Выгозера.
Примечательна и последующая часть публикуемого текста. Мать пытается женитьбой удержать Добрыню от опасных богатырских поездок, но ей это не удается. Само по себе упоминание о женитьбе Добрыни — не редкость. Оно встречается еще в 24 вариантах, записанных в самых разных местах. Но разработка этого мотива или глухая констатация женитьбы Добрыни — во всех случаях различны. Это означает, что певцы знали о традиционном требовании упомянуть о женитьбе в начале былины, но уже не располагали устойчивым описанием и потому сообщали об этом каждый по-своему. Попытка вновь унифицировать тему женитьбы Добрыни в виде сюжета «Добрыня и Настасья» была сделана, как видно, позже этих неустойчивых сообщений.
Некоторый алогизм в речи Добрыни (ст. 46—54) свидетельствует о том, что А. В. Батову ее первоначальный смысл был непонятен. Вместо Киева и князя Владимира здесь говорится о Чернигове и его управителе князе Митрии. Это — перенос реалий из былины «Иван Годинович», известной и А. В. Батову (см. там же, № 188). Вместо сватовства Алеши Поповича, иногда очень пространного, здесь лишь глухо сообщается о том, что Алеша увез Настасью в Чернигов.
Только у А. В. Батова Добрыня направляет посла к своей матери за одежкой и гуслями. Введение им нового персонажа не мотивировано. Наконец, лишь здесь имеется одновременное употребление формул «скоро женился, да не с кем спать» (ст. 182) и «только Алешенька женат бывал...» (ст. 183—184). Первая из них встречается исключительно в северо-восточных районах Русского Севера, начиная с Зимнего берега. Вторая характерна для вариантов поморских, олонецких и др.
Употребление формулы «скоро женился...» и своеобразное начало текста указывают на связи эпической традиции Выгозера и северо-восточных районов Русского Севера.
63. Добрыня и Алеша. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, I, № 49. Записано в 1871 г. А. Ф. Гильфердингом от Никифора Прохорова, крестьянина д. Бураково Купецкой вол. (Пудога).
В этом тексте традиционная олонецкая основа осложнена различными добавлениями. Начальная его часть (ст. 1—171) — это сюжет «Бой Добрыни и Алеши», призванный объяснить, как эти герои стали крестовыми братьями. Узколокальное распространение сюжета, его исключительная закрепленность за былиной «Добрыня и Алеша» и, наконец, отсутствие в Прионежье былины «Бой Добрыни с Дунаем», явно ей предшествовавшей, свидетельствуют, по нашему мнению, о том, что этот сюжет был создан очень поздно[163]. Уже здесь Алеша Попович показан так, чтобы у слушателя сложилось предубежденное к нему отношение.
Рассказ певца о нашествии на Киев и его отражении (ст. 172—202, 210—225) раскрывает его способность импровизировать на основе использования традиционных мотивов[164]. Примечательно, что Н. Прохоров не упоминает о князе Владимире[165]. Богатыри по собственной инициативе едут биться с врагом. В битве, однако, Алеша не участвует — этим опять подчеркивается отношение к нему певца. Алеша видит сражающегося Добрыню, но певец не позволил Добрыне увидеть Алешу, даже глядя на него (ст. 221—225). Ситуация, конечно, алогичная, однако певец, импровизируя, иначе не смог противопоставить героев.
Цель отлучки Добрыни (ст. 226—230) не соответствует описанию его пребывания за морем (ст. 262—268), что, по-видимому, можно объяснить как огрех импровизации. Игра в шахматы, вероятно, перенесена Н. Прохоровым из былины «Михайло Потык», которую от него записывали (см. там же, № 52). По происхождению же мотив игры в шахматы восходит к былине «Добрыня и Василий Казимирович», известной и на Купецком озере.
Последующее изложение былины в целом традиционно. Вопрос князя о родословной и ответ гусляра (ст. 395—405) перенесены из былины «Ставер Годинович». Также перенесением является широко распространенная в разных эпических песнях формула о пожаловании городами с пригородками (ст. 412—414, 416—418).
Для Н. Прохорова тоже не актуален конфликт из-за нарушения Алешей церковной нормы. У него Добрыня наказывает Алешу за то, что тот «отлучил» жену от живого мужа. Такая трактовка означает, что певец не был первым, кто соединил сюжет «Бой Добрыни и Алеши» с этой былиной. Между тем запись от него этой контаминации — первая по времени. Своеобразна концовка былины: Алеша Попович от стыда уезжает, видимо, навсегда из Киева. Подобную же концовку (ст. 484—486), помимо трех исполнителей с Купецкого озера, знали П. С. Семенов из Кижской вол. и А. П. Сорокин с Сумозера (Пудога).
64. Добрыня в отъезде. Печатается по тексту сборника: Рыбников, II, № 178 (ср. повторную запись — Гильфердинг, III, № 222). Записано от Ивана Павловича Сивцева из д. Поромское на Кенозере.
В публикуемом тексте версия типа олонецкой получила иную обработку. К былине прибавился своеобразный зачин, в котором раскрываются географические познания творцов о Волге (ст. 1—9). Певец отлично понимает чисто украшательское назначение этого зачина и переходит к следующему зачину, свойственному для былин, подвергшихся «киевизации». Характерна зависимость князя Владимира от богатырей и его неизменное следование за их суждениями, что говорит о ранней форме «киевизации».
Совершенно загадочен образ Невежи. Он назван богатырем, угрожающим Киеву, а летает черным вороном. Его образ, наверное, был непонятен и певцу. Неясны высказывания Ильи Муромца о Невеже: он и «бился-рубился» с ним (ст. 34), и в то же время не мог его «на очи обозрети» (ст. 36).
Выразительна формула «крестовый брат паче родного». За пределами бассейна р. Онеги и в текстах, сильно отличающихся от публикуемого, она почти не встречается. Сказанное относится и к роли вестника, в которой выступает Илья Муромец, иногда даже называемый дядей Добрыни.
И. В. Сивцев дал обрядовое, согласно этикету крестьянской свадьбы, описание подношения чары гостю и дарения подарка.
Резкий укор Добрыни князю и княгине, по-видимому, перенесен из былины «Алеша и Тугарин», где аналогичную речь произносит Алеша Попович. Здесь укор Добрыни не оправдан предшествующим содержанием.
Для И. П. Сивцева также не актуален запрет жениться на жене крестового брата.
Тексты типа публикуемого записывались, помимо Кенозера, еще на Каргопольщине, на р. Онеге, в среднем течении, на р. Моше, правом притоке Онеги, и в двух пунктах Терского берега Белого моря.
65. Добрыня и Алеша. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, III, № 292. Записано в 1871 г. А. Ф. Гильфердингом от Харлама Андреевича Гусева из д. Заболотье на Кенозере.
Текст представляет собой развитие версии с мотивом Невежи. В нем снят зачин о Волге. Непонятного Невежу заменила сказочная баба Яга. Вместе с нею в былину вошел сюжет «Бой Добрыни с бабой Горынинкой (Латынгоркой)», встречающийся в составе различных былин. На Кенозере вместо бабы Горынинки (ср. Змей Горынич) в этом сюжете обычно фигурирует баба Яга.
Как и в северо-восточных вариантах Русского Севера, здесь Добрыня встречает калину и переодевается в его платье. Но тут роль вестника выполняет дядя Добрыни Илья Муромец.
Алогичен вставной эпизод, в котором Добрыня избивает оставшихся на свадьбе гостей (ст. 151—163). Так обычно описывается бой богатыря с вражеским войском в чистом поле. После этого эпизода отпадает необходимость в подношении Добрыне чары, но певец, естественно, не мог отказаться от традиционного продолжения.
66. Бой Добрыни. Добрыня и Алеша. Печатается по тексту сборника: Рыбников, II, № 193. Записано от калики из Красной Ляги Краснолядского погоста (Каргопольщина).
В этом тексте отражено иное развитие версии, нежели в сходных кенозерских. Здесь князь Владимир совсем пассивно воспринимает совет Ильи Муромца и почти приказание Алеши Поповича. Примечательно, что задача назначается по жребию, который мечут между собой богатыри. Эта форма назначения задачи представляется более ранней, чем форма совета богатыря, одобренного князем, или форма приказа князя.
Этому певцу также был неясен образ Невежи, и он отождествил его со змеем. Поэтому в былину вошел сюжет «Добрыня и змей». Алогичен эпизод, в котором Добрыня стрелой сбивает с Невежи голову.
Бой со змеем певец не стал растягивать во времени. Отсюда последующая мотивировка отлучки Добрыни (ст. 127—135) для того, чтобы выдержать срок в 12 лет. Певец тут не заметил, что срок в 12 лет никто не назначал Добрыне. Однако без этой мотивировки в продолжении былины, по его мнению, не было бы необходимости.
Формула «добром не идет...» (ст. 150—151) перенесена из былины «Иван Годинович».
В публикуемом тексте, как и во многих других, Настасью Микуличну венчают с Алешей Поповичем в церкви. Это — отражение обрядности крестьянской свадьбы, в ходе которой венчание всегда предшествовало заключительному свадебному пиру в доме жениха.
67. Старина о Добрыне Никитиче. Текст публикуется впервые. Архив кафедры фольклора МГУ, 1962, папка 4, тетрадь 38, № 131. Записано С. Никитиной летом 1962 г. в д. Спирово на р. Онеге (Плесецкий р-н Архангельской обл.) от Александры Васильевны Кожевниковой, 65 лет, неграмотной, которой помогала петь «старину» ее сестра Мария Васильевна Кожевникова, 70 лет, малограмотная. Переняла старину от матери. С 30-х годов сестры живут в Караганде и изредка приезжают в родную деревню.
Текст типичен для эпической традиции бассейна р. Онеги, однако в среднем течении реки подобная запись сделана впервые. Шероховатости текста объясняются забывчивостью певиц. Собирательница, к сожалению, не выяснила, какие женитьбы еще приписываются Алеше Поповичу (см. ст. 140).
68. Алеша Попович женится. Печатается по тексту сборника: Ончуков, № 95. Записано в 1902 г. Н. Е. Ончуковым от Прасковьи Ивановны Шевелевой, крестьянки д. Куя Пустозерской вол., на нижней Печоре. Собиратель сообщает, что она «совсем не поет старин и спела мне женитьбу Алеши после усиленной моей просьбы, спела, кажется, в первый раз в жизни, и потому очень плохо» (там же, стр. 389).
Однако текст П. И. Шевелевой — почти единственный среди печорских записей былины «Добрыня и Алеша», в котором не ощущается книжное влияние. Судя по родословной певицы, он, возможно, занесен с р. Мезени.
Обращает на себя внимание чрезвычайная, в стиле казачьих вариантов, краткость начальной части (ст. 1—11). Подобный лаконизм свойствен и ряду севернорусских записей.
Трудно утверждать, что между 11-ми 12-м стихами здесь имеется пропуск. Олонецкие и другие певцы обычно допускали в этом месте вставку, описывающую отлучку Добрыни. Оригинально рассказано о сватовстве Алеши. Сцены ночного наезда в дом Добрыни и увоза его жены лишь отчасти перекликаются со сценами увоза в былинах «Иван Годинович» и «Дунай».
Уникален образ воронов «кормленыих» (домашних). Обычно вестниками являются голуби кормленые или дикий ворон. В данном же случае, возможно, произошла накладка из-за того, что в обращении одновременно имелись тексты как с вестниками-голубями, так и с вороном.
Алогичен почет, который сразу оказывается неизвестному калике на свадебном пиру. Это объясняется пропуском: певица опустила описание игры на гуслях.
Очень удачно даны иронические поздравления Добрыни каждому из основных участников свадьбы. Уместна здесь и иная, более поздняя, форма эпизода, в котором жена узнает Добрыню по перстню.
69. Неудавшаяся женитьба Алеши Поповича. Печатается по тексту сборника: Миллер, БН и НЗ, № 31. Записано в начале 1900-х годов А. В. Марковым от В. В. Самохваловой в с. Поной на Терском берегу Белого моря.
Версия, представленная публикуемым текстом, была известна на всех берегах Белого моря. Она очень стяжена и вместе с тем достаточно отработана, что свидетельствует о ее длительном бытовании.
Совершенно неясно, что подразумевали певцы под камнем Златырем (Алатырем) и «кружалом (кабаком) осударевым» и почему поездка Добрыни к ним должна требовать многолетнего срока. Термин «кружало» был широко употребителен в XVII в.
Лишь для этой версии характерна измененная форма наказа Добрыни матери и жене. Ничем не мотивировано согласие его жены выйти за Алешу Поповича. Князь Владимир здесь даже не упоминается. Киев заменила «каменна Москва».
Эпизод встречи со старицами навеян балладой «Князь, княгиня и старицы». В некоторых вариантах этой версии, записанных на Карельском берегу, наблюдается слияние былины с этой балладой или даже вытеснение былинного содержания балладным.
Добрыня здесь, оказывается, носит с собой платье калики (ст. 51—53). Этот момент действия показывает, что версия встречи героя со старицами возникла позже, чем версия встречи с каликой.
Свадьба Алеши Поповича здесь происходит в доме Добрыни. Это — результат стяжения текста. Такая деталь повествования встречается исключительно редко, и каждый раз ее можно объяснить забвением и небрежностью певцов.
70. Отъезд Добрыни, похищение его жены черногрудым королем и неудавшаяся женитьба Алеши Поповича. Печатается по тексту сборника: Григорьев, I, № 73 (109). Записано А. Д. Григорьевым от Варвары Чащиной в д. Городец на р. Пинеге.
В этом тексте основа повествования типа беломорской версии осложнена различными реминисценциями. На нем в большей степени сказалось влияние баллады «Князь, княгиня и старицы», известной певице (см. там же, № 72): ср. начало (ст. 1—10) и эпизод со старицей-черноризницей (ст. 66 и след.).
«Таньки, Маньки» — искаженное выражение «няньки, мамки».
Уникален образ черногрудого короля. По своим атрибутам он синтетичен: он похищает жену Добрыни, как змей племянницу князя Владимира (ср. былину «Добрыня и змей»), а относится к похищенной, как Добрыня (ср. ст. 8—10 и 34—36) и его предшественник из баллады «Князь, княгиня и старицы».
Побег Настасьи Микуличны из дома черногрудого короля описан так, как это дается в былине «Князь Роман и Марья Юрьевна», которую на Пинеге, в отличие от соседних районов, не записывали.
Вставная история похищения Настасьи Микуличны понадобилась ее творцам для того, чтобы заполнить назначенный Добрыней срок в 12 лет. Обычно певцы — в каждой местности по-своему — стремились описать действия Добрыни в течение назначенного срока и меньше внимания уделяли тому, что в это время делала Настасья. О ней рассказывалось только то, как она противилась сватовству Алеши Поповича и последовательно исполняла заповеди мужа и свою. Здесь же Добрыня совсем исчезает из поля зрения на 12 лет, что считаем изначальным моментом повествования (ср. олонецкую версию), а все внимание сосредоточивается на жизни Настасьи Микуличны в течение назначенного срока. Но, поскольку традиционный текст для этого почти ничего не давал, творцы публикуемого текста прибегли к созданию истории о черногрудом короле, построенной на использовании мотивов из других эпических песен.
Примечательно, что здесь Добрыня совсем равнодушен к похищению жены черногрудым королем и не стремится ему отомстить. Это явно диссонирует с отношением Добрыни к Алеше Поповичу.
Здесь мать Добрыни выдает Настасью Микуличну замуж за Алешу из опасения, что ее снова похитит черногрудый король. Поэтому алогичным выглядит убийство Алеши Поповича.
Возможно, сама певица опустила узнавание Добрыни по перстню. Для нее игра Добрыни на гуслях, по которой во многих вариантах Настасья начинает догадываться о возвращении мужа, — уже явная примета.
71. Добрыня чудь покорил. Печатается по тексту сборника: Кирша Данилов, 1958, стр. 135—140. Место записи неизвестно. Судя по сбитому стиху, текст не пелся, а сказывался.
Этот текст характерен индивидуальной обработкой версии типа тех, что бытовали в северо-восточных районах Русского Севера. В нем сняты многие традиционные части повествования: ложь Алеши Поповича о смерти Добрыни, эпизод с вестниками (ср. ст. 110 и след.), узнавание Добрыни матерью, переодевание Добрыни, игра на гуслях, подношение чары и одаривание перстнем. Для создателя этого варианта главное значение имела не история неудавшейся женитьбы Алеши Поповича, а линия отношений между Добрыней и его «дядей» князем Владимиром.
Только Добрыня вызывается сослужить важную службу, он вполне осознает свое положение «служилого человека» (ст. 73—74) и выполняет поставленную задачу. Даже при вести о том, что его жену увезли венчаться с Алешей, Добрыня спешит не туда, а «ко великому князю появитися» (ст. 133—134). Придя к князю, прежде всего отчитывается перед ним об исполнении службы (ст. 146—158)[166] и получает благодарность. Казенный и несомненно современный для XVIII в. характер такой обработки былины очевиден. Современно для той эпохи и перечисление народов, совершенно фольклорное по своему значению.
Формула «Здравствуй женивши, да не с кем спать» (ст. 177) свидетельствует о происхождении традиционного предшественника этой индивидуальной обработки из северо-восточных районов Русского Севера. Возможно, что одной из непосредственных причин обработки явилось желание избежать нелестной обрисовки Алеши Поповича, который в других текстах сборника Кирши Данилова выступает как положительный герой.
72. Добрыня в отъезде. Печатается по тексту сборника: Миллер, БН и НЗ, прилож., № 5. Записано А. М. Листопадовым на хуторе Нижне-Кривском станицы Еланской Земли войска Донского (ныне Ростовская обл.).
Публикуемый текст — один из двух (см. еще Листопадов, № 14) сравнительно полных казачьих вариантов. По своему характеру он близок к записям былины из северо-восточных районов Русского Севера и выглядит их развитием в казачьей среде. Примечательно, что свадьба Алеши здесь также происходит в доме Добрыни (см. выше, прим. к № 69).
73. Добрыня возвращается со службы. Печатается по тексту сборника: Миллер, БН и НЗ, № 36. Записано у донских казаков.
Текст является последующей казачьей адаптацией былины. Певцов интересует только долгий срок «царской службы» героя. Начало текста (ст. 1—3) перекликается с соответствующей формулой из баллады «Муж-разбойник».
Многие другие записи от казаков Дона, Урала и других мест созвучны с этим вариантом: былина превратилась в лирическую песню.
74. Добрыня и Алеша. Текст публикуется впервые. Архив кафедры фольклора МГУ, 1960, тетрадь 13, № 152. Записано И. Геникой и Л. Станкиной летом 1960 г. от Евдокии Макаровны Левиной, 65 лет, неграмотной, в д. Большая Пога на Водлозере (Пудожский р-н). Певица родом с Великострова на том же озере.
Для текста характерна своеобразная завершенность. Спев начало, Е. М. Лёвина поспешила уверовать в подлинность смерти Добрыни. Образ «курьера молоденького», который заменил собой Алешу Поповича, видимо, попал сюда из поздней исторической песни «Смерть Александра I». Былина превратилась в лиро-эпическую песню (ср. казачьи варианты).
75. [Отъезд Добрыни.] Печатается по тексту сборника: Киреевский, в. 2, стр. 2—3. Записано в первой половине XIX в. в Алексинском у. Тульской губ.
В публикуемом тексте обращает на себя внимание некоторая равнозначность его обеих частей (бега Скипера-зверя к реке и отъезда Добрыни), подчеркнутая одинаковыми начальными стихами (ст. 1—2 и 15—16). Алогична связь между этими частями: едва Скипер-зверь зачуял рождение Добрыни, как тот собрался уезжать и делает наказ жене. Несогласованность обеих частей свидетельствует о их раздельном, самостоятельном бытовании в прошлом. Любопытно, что здесь Скипер-зверь рисуется копытным животным, хотя его имя происходит от книжного слова «скимен», означающего «молодой лев»[167].
Всего известно 15 записей произведений, содержащих сюжет «Скимен-зверь»[168]. По 3 варианта записано на Алтае и у донских казаков, по 2 варианта — в Нижегородской губ. и у уральских казаков, по одному варианту записано в Алексинском у. Тульской губ., в Новгороде, на Кенозере, в низовье р. Онеги и в Бухтарме.
Варианты: Киреевский, в. 2, стр. 1—3, 11; Гуляев, 1939, № 23[169], 41 и стр. 147—148; Гуляев, 1952, № 19; Гильфердинг, III, № 234; Тихонравов — Миллер, отд. II, № 194, 20 и прилож. IIIа; Листопадов, 1949, № 52—54[170]; Гос. лит. музей, к. п. № 5, лл. 59—60, 105—106: Ф. И. Покровский. Народные песни б. Нижегородской губ., № 32, 52.
Лишь в пяти случаях сюжет «Скимен-зверь» предшествует и закреплен за «Отъездом Добрыни»[171]. В аналогичном новгородском варианте[172] не названо имя сына, который просит у матери благословения поехать искать «родного брата» Илью Муромца. Так как новгородский текст очень близок названным пяти вариантам, то можно утверждать, что в нем имя Добрыни опущено по забывчивости исполнительницы. Только в тульском и онежском вариантах упоминается о том, что зверь заслышал рождение Добрыни.
Все эти 6 вариантов по существу носят характер самостоятельного произведения. Кроме онежского варианта, в других текстах «Отъезд Добрыни» уже не имел продолжения в виде былины «Добрыня и Алеша». Поздние певцы, возможно, даже не ощущали необходимости в этом продолжении.
Остальные тексты, содержащие сюжет «Скимен-зверь», с именем Добрыни не связаны и, вероятно, связаны не были.
Сюжет «Скимен-зверь» происходит от зачина типа того, что имеется в былине «Волх Всеславьевич» (ср. Кирша Данилов, стр. 39—40). Там подробно описывается реакция природы, в том числе зверей, птиц и рыб, на рождение героя, зачатого женщиной от змея. Создатели «Скимена-зверя», видимо, уже не верили в такие «сказки» о рождении змеевича. Они искали реальности и обнаружили ее... в фантастических, полукнижных-полуфольклорных описаниях дивных зверей (льва, единорога) в дальних странах.
В «Скимене-звере» все природные явления вытеснены одним образом зверя, совершенно фантастического и позднего по своим атрибутам (бумажная шерсть и т. п.). Его имя, возможно, в определенной степени формировалось ассоциативным путем, ср.: змей — лютый змей — лютый зверь — лев-зверь (онежский вариант) — Скимен (Скимон, Скимер) зверь — Скипер зверь (ср. шкипер и скипетр) или Устиман (Устин) зверь. Достаточно было приписать ему рога и копыта, как казаки превратили его в единорога, в Индрика зверя.
Сюжет «Скимен-зверь» является зачином по форме. Он и предназначался для того, чтобы быть зачином. Но как зачин он известен нам лишь в связи с «Отъездом Добрыни».
76. [Отъезд Добрыни.] Текст публикуется впервые. Печатается по тексту архива: Гос. лит. музей, сектор фольклора, к. п. № 5, лл. 59—60. Ф. И. Покровский. Народные песни б. Нижегородской губ., № 32. Записано Ф. И. Покровским в 1901 г. в с. Городец Балахнинского у. Нижегородской губ.
Исполнитель этого текста попытался связать обе части (см. ст. 13—15), но все же и у него Добрыня кланяется своей матушке «далече во чистом поле». Илья Муромец стал у него дедушкой, наверное, вследствие искажения в устной передаче слова «дядюшка» (см. след. текст) и буквального понимания выражения «старой казак».
77. [Отъезд Добрыни.] Текст публикуется впервые. Печатается по тексту архива: Гос. лит. музей, сектор фольклора, к. п. № 5, лл. 105—106. Ф. И. Покровский. Народные песни б. Нижегородской губ., № 52. Записано Ф. И. Покровским в 1901 г. в с. Хохлома Семеновского у. Нижегородской губ. Собиратель отмечает, что «начиная со второго стиха, каждый стих поется два раза».
Именем и отчеством матери Добрыни текст перекликается с олонецкими вариантами былины «Добрыня и Алеша».
78. Сказка. Побывальщина о Добрыне. Текст публикуется впервые. Печатается по тексту архива: Гос. лит. музей, сектор фольклора, к. п. № 4, архив А. А. Савельева, папка 14, лл. 304—310, № 55. В 1910-х годах А. А. Савельев отбывал ссылку в Пинчугской вол. Енисейского у. и губ., где записывал фольклорные произведения. Две свои записи из д. Ярки (Яркино) на р. Чадобце, притоке Ангары, от крестьянки А. Т. Безруких — былину «Добрыня и Алеша» и пересказ сводной былины об Илье Муромце — он опубликовал в 1928 г. (Савельев, стр. 75—81). Однако во вступительной статье к этой публикации А. А. Савельев почему-то не счел нужным упомянуть о других эпических текстах, полученных им в этом районе Приангарья. К их числу относится и приводимый здесь текст.
Он написан сравнительно грамотным лицом, но явно не самим А. А. Савельевым, в сплошную строку, почти без знаков препинания, самодельными чернилами. Теми же чернилами написан заголовок: «Сказка. От Ольги Сарановой». Выше этого заголовка карандашом рукой А. А. Савельева написано «Побывальщина о Добрыне (женитьба)». Самый текст писался поспешно, многие слова и особенно их окончания трудноразбираемы.
Для истории былины «Добрыня и Алеша» и, видимо, также для определения происхождения русских поселенцев Приангарья текст представляет значительный интерес. Его начало — женитьба Добрыни — построено по типу начальной части былины «Иван Годинович» и, помимо опубликованной записи А. А. Савельева, текстуально соотносится лишь с кенозерским (Соколов — Чичеров, № 213) и кенским (см. ниже, текст У. А. Красковой) вариантами. Однако последующее его содержание, включая вставку сюжета «Добрыня и змей», перекликается только с вариантами былины «Добрыня и Алеша», реже — с Карельского и Зимнего берега Белого моря и чаще — с Кулоя и Мезени. Поэтому можно предположить, что предки исполнителей этого текста первоначально жили в бассейне р. Онеги, затем переселились в северовосточные районы Русского Севера, где произошло слияние их старой былинной версии с версией этих районов. При этом от старой версии прочно сохранилось начало. Вставкой сюжета «Добрыня и змей», возможно, компенсировалось забвение боя Добрыни с Невежей. С новым текстом, вобравшим в себя особенности разных местных традиций Русского Севера, его носители переселились в Приангарье.
В тексте загадочны слова Добрыни о том, что он из «орды переславской». На Руси было несколько городов с названием Переяславль, в том числе в Рязанской земле, которую в северо-восточных районах Русского Севера певцы считали родиной Добрыни, и в Ростовской земле, откуда, по былинам и летописям, вышел Алеша Попович. Поэтому слова Добрыни можно понимать двояко: и как правду или полуправду, которую говорит о себе Добрыня, и как ложь, которую он вынужден допустить для того, чтобы не быть преждевременно узнанным.
Необычна концовка текста: Добрыня наказывает жену. Такая концовка нигде не встречается. Только в опубликованной записи А. А. Савельева Добрыня также наказывает свою жену, прибегая к более жестокому способу («спустил он ей кожу с головы до пят»). Оба способа наказания — довольно древние, судя по описанию, но они не вяжутся с ролью, которую играет Настасья Микулична, и с общей направленностью былины. Ангарские исполнители, видимо, переносили их в эту былину из других забываемых эпических произведений.
79. Песня (Женитьба Добрыни, его отъезд, бой со змеем и возвращение). Печатается по тексту архива: Гос. лит. музей, сектор фольклора, к. п. № 4, архив А. А. Савельева, 1274—1/3, лл. 21—25, № 2. Текст публикуется впервые.
Как и предыдущий, текст написан неизвестным лицом. Но это, судя по почерку и написанию слов, был другой человек, менее грамотный[173], склонный к и́канью и а́канью. Текст написан химическим карандашом, в сплошную строку, без соблюдения правил орфографии. Он писался спокойной рукой, без спешки, обдуманно, поэтому мы склонны считать, что это — самозапись. Этот же человек в качестве заголовка написал слово «Песня».
Поскольку текст осознавался «песней», мы предприняли его разбивку на стихи. В результате оказалось, что он действительно мог петься. Лишь в одном месте, при описании боя со змеем, допущен сбой на пересказ. Длинные стихи можно объяснить тем, что этот человек ленился писать повторы полустихов. Той же причиной или тем, что допускались пропуски слов, можно объяснить стяженные, короткие стихи.
В целом текст очень близок к предыдущему, анагарскому, но не идентичен ему. Различия между ними и осознание разной жанровой принадлежности («сказка» или «песня») заставляют говорить о том, что это тексты, исполненные разными лицами. Из числа различий отметим, что здесь мать сообщает Добрыне об участии князя Владимира и его жены в сватовстве Алеши Поповича.
Текст, к сожалению, не дописан до конца.
80. [Добрыня женится, Добрыня и Алеша.] Текст публикуется впервые. Архив кафедры фольклора МГУ, 1962, папка 1, тетрадь 1, № 36. Записано Н. Изрядновой и Ю. Смирновым летом 1962 г. от Устиньи Антоновны Красковой, 89 лет, неграмотной, в д. Враниковская на р. Кене (Плесецкий район Архангельской обл.), левом притоке р. Онеги. У. А. Краскова утверждала, что «это» рассказывалось, а не пелось. Переняла рассказ еще до замужества, у себя в родной д. Кухтин Наволок, что на р. Чурьеге, близ ее впадения в р. Кену. Ей доводилось слышать, как «в книге в какой-то читают», однако книжный текст она противопоставляет своему тем, что первого не запомнила. В репертуаре рассказчицы имеется еще былина «Дунай» (вторая часть), историческая песня «Иван Грозный и сын», баллады «Князь Михайла», «Моряночка»» «Муж жену губил» и два духовных стиха.
До фольклорных экспедиций МГУ зимой 1959 г. и летом 1962 г. эпические песни в деревнях на р. Кене не записывались. Кенская эпическая традиция была обследована слишком поздно. Многие былины, в том числе и публикуемый текст, записывались уже в виде прозаических пересказов. И все же удается выявить, что она, несмотря на очевидное взаимодействие с соседними эпическими традициями Кенозера и р. Онеги, имела свои особенности.
Так, в публикуемом тексте сохранена старая олонецкая основа, но в нем начало (женитьба Добрыни) уподоблено началу былины «Иван Годинович». По типу начала, в более стяженной форме дается описание и женитьбы Алеши Поповича.
81. [Добрыня и Алеша.] Текст публикуется впервые. Архив кафедры фольклора МГУ, 1962, папка 1, тетр. 3, № 19. Записано Н. Изрядновой и Ю. Смирновым летом 1962 г. от Авдотьи Степановны Птицыной, 92 лет, неграмотной, в д. Устьирьга (Степановекая), что у впадения р. Чурьеги в р. Кену (Плесецкий р-н Архангельской обл.). Исполнительница переняла этот «стих» от своей матери, которая была «стихарницей» и умерла полвека тому назад. Сама исполнительница петь уже не могла и, как она выразилась, «читала стих». Ее попытку ритмического сказывания мы постарались отметить путем отделения от прозы стихов, далеко не схожих между собой по форме.
Добрыниной матери здесь присвоено имя Верьмяты (Берьмяты) из былины «Чурила и Катерина», причем в той форме, которая известна по ее кенским вариантам. Это произошло вследствие забвения и созвучия имен: Омельфа — Верьмя (Верьми). Но исполнительница былину «Чурила и Катерина» не знает. На вопрос о ней отвечала: «Може, и пели, но я не застала».
В тексте отражена более ранняя, чем в предыдущем кенском варианте, форма олонецкой версии. Однако в нем совсем сняты киевские реалии, не досказан до конца эпизод узнавания Добрыни матерью. Здесь мать сама выдает свою сноху замуж за Алешу Поповича, поэтому алогичным представляется убийство Алеши. Рожок, на котором играет Добрыня, явно заменил ставшие непонятными гусли и, видимо, является местным домыслом.
82. Добрынюшка Микитинець. Текст публикуется впервые. Запись хранится в личном архиве собирателя. Записано Ю. Смирновым летом 1963 г. от Настасьи Ефимовны Сидоровой, 78 лет, неграмотной, на Лук-острове, в 3 км от д. Марнаволок на пудожском берегу Онежского озера. Н. Е. Сидорова родилась на Лук-острове и 55 лет назад была выдана замуж в Нигижму. Там, по ее словам, она слыхала этот «стих» у безногого старика Тихона Александровича Фешева, но петь сама уже не может.
При сравнении ее текста с записью от Т. А. Фешева (Миллер, БН и НЗ, № 26) выясняется, что она действительно могла слышать былину от этого певца. Основа ее текста и ряд формул совпадают с соответствующими частями текста Т. А. Фешева. Вместе с тем Н. Е. Сидорова явно слышала и другую версию, характерной особенностью которой является сюжет «Добрыня и Настасья», прикрепленный к началу былины (ср. следующую запись от ее брата А. Е. Канавина). Оба извода слились в ее рассказе.
83. (Добрыня и Настасья, Добрыня и Алеша.) Текст публикуется впервые. Запись хранится в личном архиве собирателя. Записано Ю. Смирновым летом 1963 г. от Алексея Ефимовича Канавина, 69 лет, грамотного, на Лук-острове.
А. Е. Канавин ревниво относился к тому, что́ передавали собирателю его сестра и жена, и не хотел уступить им «славу» первого исполнителя. Накануне вечером он безмолвно прослушал рассказ сестры про Добрыню, утром и днем он старательно избегал собирателя, что на Лук-острове трудно сделать, и, очевидно, репетировал свой рассказ, а вечером сам предложил записать его рассказ про Добрыню. По его словам, он рассказывал «стих», который пела 60 лет назад его бабушка Марфа Макаровна Ерохина, уроженка д. Песчаное. Когда собиратель удивился его памятливости, старик сказал: «Помнить дивья́, до смерти не забуду».
А. Е. Канавин — хороший сказочник, а петь былины не может. Поэтому и былина у него стала сказкой.
84. Сказка. Записано студентками Вильнюсского ун-та Кальвите и Винчюнайте летом 1969 г. от Корубовой, 64 лет, в д. Падвижулянка Вильнюсского р-на Литовской ССР. Архив кафедры русской литературы филологического ф-та Вильнюсского ун-та, Вильнюс — 69, папка XI, № 65. Текст публикуется впервые, по копии, любезно присланной фольклористом Ю. А. Новиковым, которому составители выражают сердечную признательность.
Русские староверы, проживающие в Прибалтике, в последнее десятилетие стали объектом постоянного изучения со стороны фольклористов и этнографов. Однако да последнего времени о бытовании былин в их среде имелись лишь очень глухие сведения. Публикуемый текст можно было бы считать свидетельством бытования былины «Добрыня и Алеша» среди русских староверов Вильнюсского р-на, если бы были достаточно известны условия бытования этого текста. По содержанию текст отразил былинную версию типа олонецкой, а так как именно олонецкие варианты былины «Добрыня и Алеша» чаще других перепечатывались в различных, в том числе в массовых, изданиях, то нельзя исключать и возможность его усвоения из книги.