Былина принадлежит к числу сравнительно редких произведений русского эпоса. Всего известно 32 записи, из них 13 вариантов записано в деревнях на р. Пинеге, 6 — на Зимнем берегу Белого моря, по 2 — в Малоархангельском у. Орловской губ. и Смоленском у. и губ.; по одному варианту — в Алексинском у. Тульской губ., в Москве, в Слонимском у. Гродненской губ., Пыталовском р-не Псковской обл., в Калгалакше на Карельском берегу Белого моря, в Шенкурске, на нижнем течении р. Пижмы (левый приток Печоры) и р. Мезени, на среднем течении р. Онеги. По меньшей мере 3 из них (см. указания ниже) являются книжными по происхождению.

Варианты: Киреевский, в. 2, стр. 64—69; Шейн. Материалы для изучения, I, стр. 428, № 526 (= Шейн. Белорусские песни, стр. 258—259, № 453); Григорьев, I, № 18 (54), 36 (72), 42 (78), 45 (81), 47 (83) — проза, 49 (85), 61 (97), 64 (100), 68 (104), 82 (118), 92 (128), 137 (173); Добровольский. Смоленский этногр. сб., ч. IV, стр. 599; Ончуков, № 3; Марков, № 7, 93; Крюкова, I, № 33; Астахова, БС, I, № 21 и II, № 198 (проза, конт., книжн.); Былины Печоры и Зимн. берега, № 108, 124, 148 (проза); Бахтин и Молдавский, 1965, стр. 86—91 (проза, конт., книжн.); Архив ПИЯЛИ, разр. III, оп. I, колл. 56, № 103 (зап. И. Этиной в 1935 г. в Калгалакше от Х. И. Костиной, 76 лет, неграмотной); запись Н. П. Карцевой в 1962 г. в д. Ручьевской на р. Онеге от А. И. Елисеевой (проза, конт., книжн.)[134].

Большинство ученых рассматривало былину только как результат снижения образа Алеши Поповича, как довольно позднее его изображение всего лишь «бабьим прелестником»[135]. Специально былина исследовалась А. Н. Веселовским (Южнорусские былины, XI, стр. 381—401) и В. Я. Проппом (указ. соч., стр. 419—427). Для объяснения былины А. Н. Веселовский привлекал русские сказки и западноевропейские параллели о похвальбе женой и о верности жены, что, как представляется, не имеет прямого отношения к конфликту между Алешей Поповичем и братьями из-за сестры. В. Я. Пропп категорически отвергал традиционную оценку былины, подчеркнув, что и в ней, как в былине «Алеша и Тугарин», Алеша Попович является «во всем блеске своего богатырства».

Севернорусские варианты былины единообразны по ряду признаков. Место действия в них — Киев. Действие, как правило, начинается с пира у князя Владимира, где два брата Петровича-Бродовича[136] хвалятся — чаще всего без чьего-либо вызова — тем, что их сестра Олена (Елена)[137] надежно укрыта от ветра, солнца и людей. Их похвальбу опровергает обычно Алеша Попович (Алеша поповский сын)[138]. Он прямо говорит о своей интимной связи с их сестрой.

Пристыженные братья обычно не предпринимают никаких действий против оскорбителя. Здесь, вероятно, сама фигура богатыря и известного эпического героя определяла бездействие братьев.

Бродовичей удовлетворяет предложенный Алешей способ испытания недосягаемости их сестры, и они спешат устроить проверку, в которой иногда участвует и Алеша. Братья или даже сам Алеша кидают ком снега в окошко и тотчас слышат, как Олена зовет Алешу в дом, или видят, как она выходит на крыльцо в одной рубашке без пояса, в одних чулочках без чоботов, что в эпических песнях служит символическим обозначением любовного чувства женщины. В немногих вариантах сохранилась древняя деталь сюжета: Олена спускает из окна длинную ленту полотна, по которой Алеша Попович поднимается к ней в терем.

Убедившись в правоте Алеши, братья намерены казнить Олену. Причина их намерения в подавляющем большинстве вариантов не дается певцами. Она как бы подразумевается предшествующим ходом действия, который может пониматься слушателями в зависимости от их собственных моральных установок. Олена обычно безропотно ждет казни. В двух пинежских записях она даже несет к месту казни плаху и саблю. Но едва Бродовичи собрались казнить сестру, как к ним подъехал Алеша Попович, подхватил девушку и увез в церковь к венцу. Так кратко дается концовка во многих вариантах. Только таким лихим увозом девушки на глазах у ее братьев и мог бы быть прославлен «напуском смелый» Алеша Попович. Этой концовкой былина совсем порывает со своими эволюционными предшественниками. Вызов средневековым моральным устоям братьев со стороны Алеши Поповича очевиден, он повторен дважды: опровержение похвальбы и увоз девушки. Зато пассивность братьев озадачивает; возможно, она также следствие забвения (см. московский вар.). Не будь этой пассивности, поступок Алеши Поповича был бы поистине героическим.

Можно предположить, что былина создавалась как своеобразный эпический ответ на былину «Добрыня и Алеша», обеляющий Алешу Поповича.

Увоз девушки, несомненно, не принимался многими певцами. Поэтому в ряде вариантов имеются другие решения конфликта: Алеша Попович покупает сестру у Збродовичей за три сотенки; просит отдать замуж; сразу, без каких-либо пояснений, венчается с нею; сватается с помощью Ильи Муромца.

Белорусский и среднерусские варианты не имеют заметного эпического фона, хотя герой в них как будто тот же: Алеша Попович; сын (сударь) Попович; «попович, из-за моря ракович» (?). Они носят балладный характер, действие в них приземлено к данной местности. Это свидетельствует о их долгом и независимом от севернорусских текстов бытовании.

Подобно другим эпическим песням, былина «Алеша Попович и сестра Бродовичей» претерпела значительную эволюцию.

Ее древнейшими прототипами были произведения, в которых термином «братья» наделялись молодые люди одного поколения с девушкой («сестрой»), принадлежащие к одному «роду-племени», в отличие от молодца, происходящего из другого, но не эндогамного «рода-племени». Суть конфликта в этих произведениях заключалась в том, что «братья» выступали защитниками эндогамных установлений и не позволяли «сестре» любить чужака из того «рода-племени», который не был традиционно эндогамным. В этом убеждают славянские и в особенности многочисленные болгарские параллели к былине «Алеша Попович и сестра Бродовичей». Различные трагические решения конфликта — братья губят сестру; братья губят ее и молодца; братья губят молодца, а сестра закапывается с убитым в могиле; братья запирают сестру в башню; молодец губит или пленяет братьев — и последующие благополучные решения свидетельствуют о том, что прототипы создавались в переломную эпоху, когда эндогамные отношения претерпевали кризис и заменялись отношениями, свойственными раннему феодальному обществу. Множественность решений была обусловлена также позицией создателей: если событие описывалось как происходившее в своем «роду-племени», «сестра» и молодец осуждались; если же местом действия избирался чужой «род-племя», где герой певца хотел добыть себе девушку, то событие воспевалось, возвеличивалось до уровня подвига, а осуждению подвергались «братья».

На русской почве сколько-нибудь отдаленных предшественников былины «Алеша Попович и сестра Бродовичей» не сохранилось. Однако она не одинока в русской эпической традиции.

Очень важной, генетически более ранней параллелью к ней и особенно близкой к болгарским песням является баллада «Иван Дудорович и Софья Волховична», известная всего в трех записях с Терского берега Белого моря (Миллер, БН и НЗ, № 96; Марков — Маслов — Богословский, II, № 42, 43). Иван Дудорович пускает стрелу в окошко (на терем, в сад) Софьи Волховичны и приходит за стрелой[139]. Софья принимает его как своего избранника и оставляет ночевать. Утром, выходя из дома, Иван Дудорович сталкивается с двумя братьями волховичами (волховниками, волшебниками)[140]. Узнав, что он «обручился» с их сестрой, братья увозят его в чистое поле и убивают. Они привозят домой его голову и просят Софью узнать, чьего она туловища. Разгневанные укором сестры, братья губят и ее. Торжество средневековых моральных представлений особенно подчеркивается пассивностью гибнущих героев.

Как переходное звено от этой баллады и как ближайший предшественник былины «Алеша Попович и сестра Бродовичей», по-видимому, выступает баллада «Федор Колыщатой»[141], чудом уцелевшая среди русских, поселившихся в XVII в. в низовье р. Индигирки. В ней, известной лишь в двух записях, также действуют два брата «волховичи» («волховники») и их сестра Софья Волховнишна (волшебница). Как и Бродовичи, волховичи хвалятся своей сестрой на пиру у князя Владимира, и так же оказываются пристыженными. Федор Колыщатой уезжает к Софье и говорит ей о своей похвальбе. Она предвещает недоброе. И тотчас к дому подъезжают братья, они вызывают Федора на крыльцо («в доме кровянить не хотим»). Федор выходит и без сопротивления гибнет на копьях (ножах) братьев. Софья закалывается.

Эволюционная последовательность названных произведений и былины «Алеша Попович и сестра Бродовичей» очень эффектно оттеняется параллельным бытованием былины «Хотен Блудович», известной в 33 вариантах. В ней конфликт между главным героем и братьями девушки отстранен на задний план или вовсе перечеркнут спором между матерями героев и конфликтом между самой девушкой, подражающей своей матери, и Хотеном. Это смещение — несомненный результат долгого и независимого от указанной эволюционной последовательности развития. Хотен представлен настоящим богатырем, легко побивающим девять братьев, а то и целое войско. Моральная сторона здесь резко выражена через социальное. Благочиние сватовства и социальное неравенство сторон здесь заменили «незаконную» связь молодца и девушки.

Характерно, что пункты бытования названных четырех произведений не совпадают, за двумя исключениями. Одно из них — Нижняя Зимняя Золотица, где от членов семейства Крюковых записывались былины «Хотен Блудович» и «Алеша Попович и сестра Бродовичей»: это подтверждает смешанность их эпического репертуара, о чем говорили и сами певицы. Другой пункт — Калгалакша на Карельском берегу, где в разное время от разных лиц записывались обе былины. Калгалакшский вариант былины «Алеша Попович и сестра Бродовичей» довольно близок к золотицким текстам, что, видимо, можно объяснить его занесением с Зимнего берега. Распространение и независимость обеих былин позволяют утверждать, что они создавались в разное время, в различных исходных районах и заносились на Север разными миграционными потоками.

Былина «Алеша Попович и сестра Бродовичей» была распространена на Севере именно в тех районах, от р. Онеги на восток, где лингвистами и историками отмечалась мощная волна так называемой «московской колонизации», с XV в. перекрывшая собою «новгородскую» волну. Это обстоятельство наряду с фактом бытования того же произведения в средней полосе России и даже в Белоруссии дает основание полагать, что былина «Алеша Попович и сестра Бродовичей» была создана в центральных районах России (см. карту 2).

45. Алеша Попович и сестра Петровичей-Збродовичей. Печатается по тексту сборника: Григорьев, I, № 49 (85). Записано А. Д. Григорьевым в 1900 г. в д. Ма́твера на р. Пинеге (Архангельская губ.) от Аксиньи Антоновны Юдиной, 78 лет, перенявшей старины от своей матери родом из д. Ча́кола.

Во второй половине текста имеются пропуски. Поэтому остается неясным, какова подоплека неожиданной просьбы Олены вывезти ее на торг: обусловлена ли она опущенным советом Алеши Поповича или, скорее всего, вызвана желанием Олены таким способом известить Алешу о грозящей ей беде. Можно лишь предположить, что последующие стихи, упоминающие о погосте, намекают на то, что братья хотят заживо похоронить Олену. Вместе с тем, отработанный, формулический характер этих темных мест свидетельствует, что текст в этой версии бытовал довольно долго.

В другом варианте из д. Чакола (там же, № 45 (81)) нет упоминания о погосте. В нем сразу после того, как на торгу над Оленой кто наплакался, кто спокаялся, наезжает Алеша Попович и увозит Олену. Любопытно, что Алеша наезжает «из далеча, далеча из чиста поля, да от синего моря», т. е. как чужак для места событий (ср. белорусское определение героя: «попович, из-за моря ракович»).

Еще три пинежские записи А. Д. Григорьева (№ 100, 128, 173), ведущие свое происхождение из Чаколы, содержат лишь формулу о реакции людей на «позор» Олены, поэтому их прямое отнесение к чакольской версии не бесспорно.

Чакольскую версию не вполне определенно подтверждает только белорусский вариант. Если бы имелось еще хотя бы одно контрольное подтверждение, это дало бы возможность допускать, что чакольская версия сохранила наиболее древние моменты действия, для которых само имя Алеши Поповича еще было «инородным телом», вставкой, которую допустили жители средней полосы России.

Значительный интерес представляет описание запертой в тереме девушки. Это типическое место в разных формах встречается еще в 14 вариантах этой былины, в 7 вариантах былины «Хотен Блудович», в обеих записях баллады «Федор Колыщатой», а также в ряде записей былин «Женитьба князя Владимира», «Иван Годинович» и др. Каждый раз оно несет строгую функциональную нагрузку. Им певцы подчеркивали чистоту и скромность девушки.

В этом же значении сходные типические места встречаются в болгарских песнях. Так, в одной из них об увозе девушки юнак спрашивает у молодицы, есть ли в их селе красивые девушки. Молодица отвечает, что всех их чума погубила,

Близость русских и болгарских описаний запертой девушки побуждает говорить об их генетическом родстве и, следовательно, общем и древнем происхождении. В описаниях подчеркивается изоляция девушки от ветра, солнца (светил) и людей, что удивительнейшим образом совпадает с изученными Д. Фрэзером табу у многих народов мира, применявшимися в отношении девушек, когда у них появлялись первые признаки половой зрелости[143]. На славянской почве такого рода запреты в идентичной форме не фиксировались. Тем большую ценность приобретает это древнее типическое описание, первоначальное значение которого в эпической поэзии славян, конечно, забыто.

46. Алеша Попович и сестра Петровичей. Печатается по тексту сборника: Григорьев, I, № 82 (118). Записано А. Д. Григорьевым в 1900 г. в д. Шотогорка на р. Пинеге (Архангельская губ.) от Марии Дмитриевны Кривополеновой, 57 лет, неграмотной, родом из д. Усть-Ёжуга (при начале пинежско-мезенского тракта), где она переняла старины от своего деда.

Былина традиционна лишь в первой своей части, по 50-й стих. Далее ее содержание было развито, видимо, самой Кривополеновой. В этой обработке примечательна роль Алеши Поповича, постоянно хитрящего, подающего советы то Петровичам, то их сестре, неуклонно ведущего свою режиссуру до вполне традиционного увоза. При этом певица не заметила алогизма ситуации, когда Елена идет в церковь и возвращается из нее без сопровождения братьев. Именно в этой ситуации Алеша Попович мог бы беспрепятственно ее увезти. Однако певица помнила, что увоз по традиции должен был совершаться в иной ситуации и на глазах у братьев, и потому допустила алогизм.

47. Братья Збородовичи. Печатается по тексту сборника: Киреевский, в. 2, стр. 67—69. Записано в первой половине XIX в. в Шенкурске Архангельской губ.

В этом варианте братья, подобно Змею Тугарину или Идолищу, в гневе мечут ножи в Алешу Поповича. Былина «Илья и Идолище» в этом районе не записывалась. Зато подробный ритмизованный пересказ былины «Алеша и Тугарин» был записан почти одновременно с публикуемым текстом в Шенкурском у. (Афанасьев, 1957, т. 3, № 312). Поэтому можно допустить, что исполнителю публикуемого текста была известна былина «Алеша и Тугарин», откуда он и взял этот мотив.

Эпизод увоза здесь заменен непосредственным сватовством Алеши Поповича.

48. Олеша Попович и сестра братьев Долгополых. Печатается по тексту сборника: Ончуков, № 3. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. в д. Чуркина на р. Пижме (левый приток Печоры) Усть-Цилемской вол. от Федосьи Емельяновны Чуркиной, 55 лет, грамотной, родом из д. Аврамовской на той же реке, где она и «поняла» старины от своего родного дяди.

Название текста, по-видимому, дано собирателем, так как в самом тексте не встречается прозвище «Долгополые», известное по некоторым вариантам былины «Гибель богатырей» и по различным эпическим текстам книжного происхождения.

Текст исполнен в хорошей традиционной манере. В то же время он — поздний по ряду признаков (участие на пиру думных бояр, купцов, крестьян и жен купеческих, этикет на пиру, благочиние Алешиного сватовства). Описание сватовства, с разрешения князя и с участием Ильи Муромца и Добрыни Никитича, следует считать новинкой, введенной местной традицией или даже самой певицей: по мнению Н. Е. Ончукова, певица «прибавляла от себя, по кр[айней] м[ере] передавала своими словами то, что не знала, как поется» (там же, стр. 4). Столь же чинное сватовство, заменившее собой лихой увоз, встречается еще в вариантах из Нижней Зимней Золотицы.

49. Алеша Попович и сестра Петровичей-Бродовичей. Печатается по тексту сборника: Григорьев, I, № 68 (104). Записано А. Д. Григорьевым в 1900 г. в д. Городец на р. Пинеге (Архангельская губ.) от Варвары Чащиной, 58 лет, родом из д. Веегоры, где и переняла старины.

Текст подвергся местной переделке. Своеобразна льстивая похвала братьев князю Владимиру. Типическое место о запертой в тереме сестре здесь заменено описанием идеальной девичьей красоты, обычно встречающимся в других былинах («Женитьба князя Владимира», «Иван Годинович»). Здесь это описание звучит алогично по отношению к последующему возражению Алеши Поповича.

Любопытен укор Алеши Поповича в заключительных стихах. Параллели к нему обнаруживаются лишь в вариантах с Зимнего берега. Он — несомненно нововведение, возникшее в условиях постепенного бытового приземления эпоса на Севере. Совпадение в этом отношении пинежской записи с золотицкими побуждает допускать, что между этими пунктами записи в прошлом имелись какие-то прямые или опосредованные связи.

50. Алеша и сестра Збродовичей. Печатается по тексту сборника: Марков, № 93. Записано А. В. Марковым в 1899 г. в д. Верхняя Зимняя Золотица на Зимнем берегу Белого моря (Архангельская губ.) от Федора Тимофеевича Пономарева, 70 лет, неграмотного.

Несмотря на поздние черты, текст в целом сохранил все основные традиционные элементы и даже момент увоза. Он осложнен нововведением — укором сестры и ее сообщением (совершенно женским самооправданием) о том, что жена старшего брата живет с Добрынюшкой, а жена младшего — с Переметушкой (старым Берьмятой из былины «Чурила и Катерина»). Это нововведение развито у певиц Крюковых из соседней Нижней Зимней Золотицы, причем у М. С. Крюковой оно приняло такие размеры, что сильно заглушило основной сюжет.

51. Алеша Попович. Печатается по тексту сборника: Киреевский, в. 2, стр. 64—66. Записано в первой половине XIX в. в Москве «от 70-летней мещанки».

Текст содержит все важные черты, характерные в целом для всех шести среднерусских вариантов, благодаря которым они выделяются в особую версию. Однако только в одном малоархангельском варианте имеется сходная концовка: братья отрубают сестре голову, и голова покатилась Алеше в ворота. Другой малоархангельский и тульский варианты этого не договаривают и кончаются угрозой братьев отрубить сестре голову за то, что она «обесчестила бороду».

Трагическая концовка, по нашему мнению, служит еще одним доказательством существования предшественников у былины «Алеша Попович и сестра Бродовичей». Среднерусские варианты, удержав трагизм концовки, сохранили тем самым незавершенность переделки текста применительно к Алеше Поповичу, когда его имя не звучало самодовлеюще для певцов.

Возможно, таким решением конфликта поначалу лишний раз (ср. «Добрыня и Алеша») подчеркивалась неудачливость Алеши в матримониальных делах. Переделка концовки, замена казни увозом совершалась такими певцами, которые видели в Алеше Поповиче героя, а не просто «бабьего прелестника». Эти певцы, вероятно, еще помнили, в отличие от исполнителей из других местностей, какие-то поистине героические произведения об Алеше Поповиче и стремились поддержать добрую славу о нем.

52. Про Алешу Поповича. Печатается по тексту сборника: Гуляев, 1939, № 42. Записано С. И. Гуляевым на Локтевском заводе (Алтайский край) со слов заводского мастерового инвалида Кузиванова. Данный текст уникален и, к сожалению, не имеет продолжения.

Чудесное рождение героя от змея и его готовность к богатырским подвигам уже с пеленок в русском эпосе приписываются лишь Волху (Вольге) и сыну Саура Васильевича. В казачьей песне о Скимене-звере этот стереотип, но без упоминания о рождении героя от змея связывается с Добрыней. В данном тексте такое упоминание тоже опущено. Следы или намеки на него видны в странном отчестве Алеши (Чудородович) и в начальных стихах «Что не стук то стучит во тереме...» Так или схожими формулами в былинах описывается появление змея[144]. В этом проявилась идеализация Алеши алтайскими певцами, применившими старинный стереотип о рождении змеевича к сравнительно новому герою. Поэтому нет необходимости видеть, вслед за В. Ф. Миллером, замену имени Добрыни именем Алеши[145]. Такой стереотип мог быть применен певцами в целях возвеличивания героя к любому богатырю, в особенности если он осознавался змееборцем. В отношении змееборца в древности срабатывала ассоциативная связь: победителем змея мог быть только герой, обладающий аналогичными («змеиными») качествами, т. е. змеевич.

53. [Рождение Алеши Поповича.] Печатается по тексту архива: Гос. лит. музей, сектор фольклора, к. п. № 22, лл. 21—21 об.: «Посмертные записи русских песен из черновых тетрадей Николая Евграфовича Пальчикова». СПб., 1889, № 11. Записано Н. Е. Пальчиковым до 1888 г. где-то в Поволжье, вероятнее всего в Уфимской губ., откуда происходят его опубликованные записи. Текст публикуется впервые.

В связи с Алешей Поповичем текст уникален. В нем использована древняя тема рождения змеевича, известная, в частности, по былине «Волх Всеславьевич»[146]. Она обусловлена поздней идеализацией героя и ассоциативной связью: только рожденный от змея герой мог обладать идеальными качествами и быть победителем чудовищ (змея, Тугарина и др.).

Это не единственная в Поволжье попытка использовать древнюю тему рождения змеевича в связи с новым героем. В 30-е годы XIX в. в Симбирской губ. была записана былина «Саур и его сын», где имеется видоизмененный мотив рождения от змея[147].

54. Алеша убивает Скима-зверя. Печатается по тексту сборника: Тихонравов — Миллер, отд. II, № 20. Записано Н. Е. Пальчиковым до 1888 г. в с. Николаевка Мензелинского у. Уфимской губ.

Этот уникальный текст, видимо, является новообразованием, возникшим в рамках местной традиции. Его создатели, несомненно, знали былину «Отъезд Добрыни», где в первой части описывается Скимен-зверь (см. ниже). Они использовали из нее образ Скимена-зверя. Однако текст в целом построен по канонам, близким к былине «Добрыня и змея», в особенности ко второй ее части. Создатели стремились воспеть новый подвиг Алеши, но у них уже не хватало традиционных средств и совсем не было новых, свежих красок.

Неубедительно утверждение В. Ф. Миллера (там же, прим., стр. 67), что «вместо Добрыни бой со Скименом-зверем приписывается Алеше», ибо точно таких же текстов с упоминанием Добрыни не записывалось, а сюжет «Скимен-зверь» в былине «Отъезд Добрыни» играет только роль зачина. В данном случае создатели стремились воспеть именно Алешу Поповича. В связи с этим не случайна и запись Н. Е. Пальчикова «Рождения Алеши Поповича» (см. предыдущий текст). Возможно, что оба текста записывались в одном поселении и даже от одного лица, так как они схожи по особенностям употребления повторов. И несомненно они обязаны своим созданием тем певцам, которые видели в Алеше Поповиче выдающегося эпического героя.

55. Об Алеше Поповиче. Печатается по тексту сборника: Гуляев, 1939, № 31. Записано в первой половине XIX в. учителем Д. П. Соколовым у старого жителя Сузунского завода (Алтайский край) Епанешникова.

Тема освобождения сестры из татарского плена в русском эпосе обычно связывается с именем Михайлы Казарина; один из вариантов былины — «Михайло Казарятин» — записан и на Алтае (Гуляев, № 7). Однако в силу различных побуждений певцы иногда считали возможным приписать этот подвиг Дюку, Добрыне либо, позабыв имя героя, воспевали безымянного брата (богатыря, охотника, рыбака).

В публикуемом тексте освобождение сестры приписано Алеше Поповичу в связи с общей алтайской тенденцией возвеличивания этого героя. Текст обработан вполне традиционно и мастерски певцом, знавшим былину «Алеша и Тугарин». Некоторые его детали (немотивированное упоминание Ильи Муромца, степи Саратовской и речки Саратовки, характер формул) свидетельствуют о том, что текст был создан довольно поздно, но, видимо, не стариком Епанешниковым, так как от него былину «Алеша и Тугарин» не записывали. И вместе с тем он является самой ранней и наиболее удачной записью из известных вариантов былины «Алеша Попович освобождает сестру».

Совершенно личным творчеством на основе слышанного и читаного, в том числе явно и публикуемого, текста выглядят варианты М. С. Крюковой (Марков, № 64; Крюкова, I, № 32). Сходный характер носит и сводная былина об Алеше Поповиче у пудожанки А. М. Пашковой, в которую она включила фантастическую историю об освобождении героем Марьи-королевны из заколдованного подземелья (Парилова — Соймонов, № 5). К какому-то общему и пока не обнаруженному лубочному прозаическому своду об Алеше Поповиче возводит А. М. Астахова свои пинежские записи (БС, II, № 198, 212 и стр. 699—700), в составе которых также имеется сюжет «Алеша Попович освобождает сестру». К этому же источнику восходит запись Н. П. Карцевой 1962 г. в д. Ручьевская на р. Онеге от А. И. Елисеевой.

Таким образом, варианты этого сюжета создавались сугубо индивидуально в довольно близком прошлом и нигде не закрепились в традиции.

56. Алеша Попович. Печатается по тексту сборника: Былины и песни южной Сибири. Собрание С. И. Гуляева. Под ред. В. И. Чичерова. Новосибирск, 1952, № 14. Записано А. И. Лазебниковым в Ордынске (Алтай) и прислано С. И. Гуляеву с письмом от 23 ноября 1870 г. Во всех предшествующих изданиях текст печатался, видимо, в редакции С. И. Гуляева или В. Ф. Миллера, причем первый стих был заменен на начальный стих «киевского» зачина: «Как во стольном городе во Киеве».

В тексте отражены реалии XVI—XVII вв. Сюжет его неясен, так как текст представляет собою лишь начало произведения.

Эпическая традиция не ограничилась популяризацией былин типа «Алеша и Тугарин» и продолжала развивать образ героя путем создания новых произведений, отражавших веяния новых исторических эпох. Публикуемый текст служит одним из аргументов в пользу такого утверждения, ибо вариантов известных былин об Алеше Поповиче со сходным началом нет.

57. Алеша Попович и Ярюк богатырь. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, III, № 319. Записано в 1871 г. А. Ф. Гильфердингом от Ивана Яковлевича Гусева, крестьянина д. Конец Усанской вол. Новоладожского у. Петербургской губ.

Текст, по-видимому, является поздним образованием. Его концовка свидетельствует о влиянии олонецкой версии былины «Добрыня и Алеша».

Ситуация, в которой герои выходят на поединок из-за жены одного из них, необычна для русского эпоса (ср. «Песню о купце Калашникове» М. Ю. Лермонтова). Другие сходные русские произведения неизвестны.

Имя Ярюк, возможно, появилось вследствие искажения имени Севрюк, фигурирующего в одной из версий исторической песни XVI в. «Кострюк». Но там Севрюк выступает противником русских героев. Здесь же Ярюк расценивается как свой герой и ему отданы симпатии певца. В то же время Алеше Поповичу приписана поздняя роль «бабьего насмешника», которую он получал всякий раз, когда сказители, забывая ранние былины о нем, пытались воссоздать его образ на основе ассоциативной связи между его прозвищем и антипоповскими сказками.