Былина принадлежит к числу редких произведений русского эпоса. Всего известно 40 записей, однако 10 из них представляют собой прозаические пересказы, 16 других текстов дают только одну часть произведения (начало, середину, конец), а почти все остальные варианты, при сохранении всей фабулы, довольно фрагментарны. Из 40 записей восемь являются книжными заимствованиями и прямо или опосредованно восходят к версии из сб. Кирши Данилова.
По 5 вариантов записано на р. Пинеге и у донских казаков, 4 варианта — в Заонежье, по 3 варианта — на Мезени, Печоре, Зимнем берегу Белого моря и у оренбургских казаков, по одному варианту — в Белозерском у. вологодского края, в Шенкурском у. Архангельской губ., в Сузунском заводе (Алтайский край), в Бухтарме, на р. Ангаре, р. Лене, р. Колыме, у терских и астраханских казаков, у казаков-некрасовцев. Точное место записи двух самых ранних текстов неизвестно. Фрагмент XVII в. (сб. Тихонравов — Миллер, отд. I, стр. 59—60), как полагает А. П. Евгеньева, был записан «в области сильного аканья»[112]. Вариант из сб. Кирши Данилова обычно условно привязывается к Уралу или Западной Сибири.
Варианты: Кирша Данилов, 1958, стр. 125—135; Гуляев, 1939, № 40 и прилож., стр. 153—154 (проза); Афанасьев, 1957, т. 3, № 312 (проза); Рыбников, т. I, № 24, 27; Гильфердинг, II, № 99; Егоров, № 4; Тихонравов — Миллер, отд. I, стр. 59—60 (= Был. в зап. и переск. XVII—XVIII вв., № 27, проза); отд. II, № 29 и прилож. IVа, стр. 280—281; Миллер, БН и НЗ, № 39 (ср. будто бы ту же запись от того же лица — Богораз. Словарь, стр. 183—186), 40—42 и Прилож., № 11; Марков, № 47 (книжн.); Ончуков, № 64, 85; Григорьев, I, № 7 (43), 14 (50), 176 (212) и III, № 30 (334); Макаренко, 1907, стр. 31, № 7 (проза); Листопадов, 1949, № 23, 25; Догадин, т. I, № 3; Шишков, стр. 73—74; Соколовы. Ск. и п. Белоз. кр., стр. 301 (проза); Крюкова, т. I, № 29 (книжн.); Парилова — Соймонов, № 5 (книжн., конт.); Тумилевич, 1947, № 6; Соколов — Чичеров, № 13 (проза); Астахова, БС, II, № 125, 198, 212 (все три — проза, конт., книжн.); Шуб., 1956, стр. 213—217; Бахтин и Молдавский, 1965, стр. 86—91 (проза, конт., книжн.); МГУ, 1957, пудожский маршрут, тетр. 1, № 2 (книжн.).
Былина рано привлекла внимание исследователей[113]. Ученые пытались разыскать ее аналоги в письменных памятниках, объяснить ее характер в связи с различными эпохами в диапазоне примерно от начала нашей эры (Б. Мериджи, В. Я. Пропп) до XV в., определить ее отношение к другим эпическим песням, в особенности к былине «Илья и Идолище», и к рукописному «Сказанию о киевских богатырях, как ходили во Царьград...». При этом из поля зрения ученых ускользала история самой былины в ее версиях и вариантах, требующая прежде всего текстологического анализа. Только определив эволюционное положение версий и вариантов относительно друг друга, допустимо переходить к иным изысканиям.
Суммируя результаты анализа, вкратце приведенного в комментариях к публикуемым текстам, можно сказать, что в качестве основных исходных записей нам известны печорские и индигирские. Их мы принимаем за отправную точку эволюции былины.
Характер текстов показывает, что первоначально былина только приспосабливалась к эпической эпохе князя Владимира. «Киевизация» ранних версий минимальна. Герои изображаются бродячими воинами, легко меняющими место своего пребывания, ищущими только подвига и независимыми в своих поступках. Больше того, Алеша Попович и его паробок приезжают в Киев, в котором еще нет богатырей. Иными словами, былина первоначально была довольно непроницаемой со стороны так называемого «Владимирова цикла». Это обстоятельство имеет большое значение для датировки былины, ибо «киевизация» русских эпических песен началась вместе с формированием централизованного Московского государства, т. е. не ранее XIV—XV вв.
Несколько немотивированных исторических реалий, удержавшихся в былине, дают ту же датировку, если судить по их верхней временной границе, когда они были еще актуальными в реальной действительности. Описание того, как Тугарина несут на золоченой доске (носилки, паланкин) или даже на золотом блюде, по-видимому, соответствует тому, что реально видели русские в своих городах в пору властвования татарских баскаков[114]. Термин «паробок», определяющий в былине социальное положение Екима Ивановича, еще в XV в. активно употреблялся в значении «оруженосец, слуга»[115].
Не однозначным и, следовательно, поздним выглядит образ Тугарина. Он часто называется змеевичем или змеем, но, как правило, не наделяется атрибутами змея. Исключений этому немного, и все они выглядят перенесениями. К их числу относится постоянно употребляемая формула — угроза сжечь или проглотить Алешу Поповича. Она явно перенесена из былины «Добрыня и змей», причем приводится в поздней форме, чаще в виде угрозы воина[116].
Тугарин иногда также назван идолищем (задолищем), чудовищем, чудищем, зверищем в совершенно нарицательном смысле, без какого-либо соответствующего описания. Певцы уже не могли мифологизировать образ Тугарина, но не могли и удержаться от того, чтобы не подчеркнуть его небывалость и громадность, ибо этого требовали эпические каноны и без этого победа Алеши Поповича не казалась бы славной.
В некоторых случаях певцы называют Тугарина «поганым татарином», просто «поганым» или отмечают: «не нашей веры был». Короче, все певцы осознавали иноэтническую принадлежность Тугарина и выделяли ее в зависимости от традиционных оценок.
Вид Тугарина, однако, не соответствует тем эпитетам, которыми он щедро награждается. Это — великан или богатырь, как его часто именуют в тех же самых текстах. Его описание в тех случаях, когда оно дается или подразумевается, по существу не отличается от описания других этнических противников в русском эпосе. Оно — нарицательно.
Также нарицательной является прожорливость Тугарина. Но по форме описания его прожорливости на пиру у князя Владимира, если ориентироваться на рукописный фрагмент XVII в., отличаются от описаний прожорливости змея («Добрыня и змей») или Идолища («Илья и Идолище») и в эволюционном плане занимают промежуточную позицию между ними.
Подобно змею, Тугарин обладает способностью летать по поднебесью. Но, в отличие от змея, о крыльях которого часто вообще ничего не говорится, Тугарин для этого подвязывает себе бумажные крылья либо имеет коня с такими крыльями. Бумажные крылья упорно упоминаются почти во всех вариантах, где описана встреча Тугарина с Алешей в поле[117]. Без них певцы явно не представляли себе, каким образом заставить Тугарина пасть на землю. Однако для действия, в котором христианский бог сделан deus ex machina, бумажные крылья не обязательны. Теоретически они могли быть сделаны из любого другого материала или быть натуральной частью плоти Тугарина. И все же выбор создателей былины остановился на крыльях бумажных, а такой эпитет несомненно нельзя отнести к домонгольской Руси. Бумага появилась на Руси в XIV в. Ее необычность и качества (летучесть, промокаемость) привлекли внимание создателей былины и побудили обыграть их в тексте.
Имя «Тугарин» имеет различные этимологические истолкования[118]. Едва ли не общепризнанным среди фольклористов и историков является мнение, что это имя — производная форма от имени половецкого вождя XI в. Тугор-кана. Однако с точки зрения лингвистов (С. Б. Бернштейн, В. А. Дыбо и др.), к которым мы обращались за консультацией, такая этимология практически недоказуема, ибо неясно, каким образом единичная форма «Тугор-кан» могла преобразоваться в общую форму «Тугарин» (ср. — татарин, Казарин и др.). Эту лингвистическую сторону исследователи обычно не замечали, хотя только ее раскрытие могло бы подтвердить отождествление этих двух имен.
В имени «Тугарин» слышится отзвук общеславянского корня «туг-» в значении «горе, печаль, обида, гнет и т. п.», на что обращал внимание ученых В. Каллаш[119], а вслед за ним и Т. Н. Кондратьева. Тем самым имя «Тугарин» можно истолковать как «обидчик, насильник, угнетатель», что не противоречит содержанию былины.
Наконец, нельзя не учитывать того, что имя Тугарин, наряду со многими другими эпическими именами (Богатырь, Добрыня, Дунай, Залешанин, Казарин, Пересвет, Рахман, Салтан, Соловей, Сухан, Тороп, Хотен и др.), было собственным «некалендарным»[120] именем у русских вплоть до конца XVII в.[121] Оно пользовалось определенным распространением среди низших и средних слоев населения центральных районов Московской Руси, в частности у «служилого сословия». Лингвистически нельзя объяснить бытование этого имени влиянием былинного образа. Лингвистически мог происходить лишь обратный процесс. Неизвестно, какое значение вкладывали русские в имя «Тугарин» в XVI—XVII вв. Более вероятным кажется, что оно было для его носителей своего рода оберегом, предохраняющим от сглазу, нечистой силы и т. п. Выбор нарочито «дурного» имени в качестве оберега известен как обычай у многих народов, в том числе и у славян.
Итак, можно допустить, что имя «Тугарин» имело нарицательное значение «обидчик, насильник, угнетатель». Создатели былины использовали его и отразили в его носителе обобщенный тип татарского наместника. Тяготясь беспомощностью князей и грозным бесчинством баскаков, создатели былины предложили свое эпическое решение: выдающийся герой Алеша Попович с помощью христианского бога мгновенно решает то, что долгое время были бессильны сделать князья.
Былина, несомненно, создавалась в пределах Ростовской земли, так как в пору раздробленности Руси, еще не освободившейся от татарского ига, вряд ли жители других районов могли выдвинуть героя с ростовской родословной. И, конечно, нельзя считать случайностью то, что имя отца Алеши Поповича — Леонтий или Федор — совпадает с именем того или иного ростовского епископа, сыгравшего важную роль в истории города. Эти имена и такая идеальная родословная Алеши Поповича для его роли в былине могли быть использованы только ростовскими жителями.
Затем былина получила распространение в центральных районах и вместе с миграционными потоками ушла на окраины страны (см. карту 1). Характерно, что записями отмечается ее бытование на былых порубежьях Московского государства XVI—XVII вв.: у казаков Дона, нижней Волги, Терека и среднего течения Урала, на нижней Печоре, в низовье р. Индигирки и р. Колымы. А это значит, что к XVI—XVII вв. былина уже бытовала.
Приблизительно в это же время у былины «Алеша и Тугарин» появляется эпический преемник — «Илья Муромец и Идолище».
Не имея возможности провести здесь текстологический анализ былины «Илья и Идолище», известной почти в 130 вариантах, значительная часть которых восходит к лубочным и книжным сводам об Илье Муромце, считаем допустимым сослаться на мнение, впервые обоснованное В. Ф. Миллером[122], о генетической зависимости былины «Илья и Идолище» от былины «Алеша и Тугарин». Аргументация этого мнения ныне требует изменений и поправок, но основа его представляется правильной.
Былина «Илья и Идолище» распространена на Русском Севере вне зависимости от времени заселения тех или иных мест, а это, при прочих равных условиях для сравниваемых былин, служит показателем более позднего возникновения былины. В ряде пунктов отмечено бытование обеих былин[123] и наложение былины «Илья и Идолище» на былину «Алеша и Тугарин»[124]. Былина «Илья и Идолище» явно вытесняла былину «Алеша и Тугарин».
Примечательно, что сборник Кирши Данилова не знает былины «Илья и Идолище». Она не записывалась и на Алтае[125]. И, самое главное, ее не знают казаки Дона, Терека, Волги, Урала и казаки-некрасовцы, ушедшие в XVIII в. с р. Дона в Турцию. Отсюда можно заключить, что былина «Илья и Идолище» создавалась и распространялась уже после того, как прошли основные миграции русского населения — носителя эпической традиции — в северном, восточном и юго-восточном направлениях. Она, вероятно, создавалась в северных районах России, так как ее знают поселенцы Индигирки и Колымы, живущие там примерно с XVII в. в условиях значительной изоляции[126], поначалу была узколокализованным явлением, ибо не переносилась в Уральские горы и в Западную Сибирь и, конечно, не могла попасть с Севера к казакам.
Любопытна также некоторая отграниченность былины «Алеша и Тугарин» от былины «Добрыня и Маринка», где иногда Добрыня тоже убивает Тугарина. Пункты записи этой версии былины «Добрыня и Маринка»[127] не совпадают с местами записи былины «Алеша и Тугарин». Видимо, определенное время певцы ощущали алогизм убийства одного и того же противника в разных былинах (ср. версию былины «Алеша и Тугарин» в сб. Кирши Данилова) и стремились этого избежать, делая выбор между былинами. Убийство Тугарина Добрыней в былине «Добрыня и Маринка» представляется перенесением из былины «Алеша и Тугарин». Приписывая Маринке связь с Тугарином, чей образ стерся и осознавался уже по эпитету (змеевич, змей), певцы тем самым сильнее подчеркивали вредоносность магии Маринки и ее самой. Но благодаря такому перенесению былина «Добрыня и Маринка», видимо, вытесняла из бытования былину «Алеша и Тугарин» в названных пунктах записи.
В отношении Идолища такого ограничения не наблюдается. В одном и том же поселении, даже одним и тем же певцом допускалось убийство Идолища или весь сюжет «Илья и Идолище» в самых разных текстах[128]. Такая неразборчивость в выборе шаблона и эпического противника русских героев — несомненно поздний признак качества соответствующих эпических песен.
35. Олеша Попович, Еким паробок и Тугарин. Печатается по тексту сборника: Ончуков, № 85. Записано Н. Е. Ончуковым в 1902 г. в д. Бедовая Пустозерской волости на Нижней Печоре от Павла Григорьевича Маркова, 76 лет.
В этом, одном из лучших, варианте былины обращает на себя внимание упоминание града Суздала (Суздали). Наряду с традиционными Черниговом и Киевом такое немотивированное упоминание, а также точное употребление слова «смерд» оставляют впечатление древности соответствующих частей текста. Характерно, что Алеша и Еким приезжают к князю Владимиру как лица, известные только понаслышке.
Алогичным представляется отказ Алеши Екиму идти на бой из-за того, что у Екима силы вдвое больше (ст. 125—127).
Эпизод с названым братом Гурьюшком выглядит поздней вставкой: богатырю Алеше Поповичу, судя по содержанию самого текста, не было никакой необходимости в том, чтобы переодеваться и занимать оружие у Гурьюшка. Вероятно, певец не знал или забыл, как выразить «недоумение» Алеши, которому предстоял бой с великаном на летающем коне. Силой Алеши оказались его молитва, которую считаем изначально содержавшейся в тексте, и его вёрткость. Молитва помогла Алеше лишить Тугарина возможности напасть с неожиданной позиции; вёрткость, обрисованная как обычный воинский прием, позволила нанести Тугарину неожиданный удар.
Обращение Алеши Поповича к христианскому богу за помощью — важный эволюционный сдвиг по сравнению с другими русскими эпическими песнями, где исход поединка решался воинской силой и умением. Такое обращение возможно лишь при условии достаточной христианизации создателей и передатчиков былины, что, судя по различным источникам, произошло не ранее XIV—XV вв., эпохи становления централизованного Русского государства.
С публикуемым текстом сходны шенкурская запись из сб. А. Н. Афанасьева и вторая печорская запись Н. Е. Ончукова.
36. Алеша Попович и Тугарин. Печатается по тексту сборника: Тихонравов — Миллер, отд. II, № 29. Записано И. А. Худяковым на рубеже 60—70-х годов XIX в. от уроженца д. Русское Устье в низовье р. Индигирки (Верхоянский округ Якутской обл.). Судя по сбитому ритму многих мест, текст, по-видимому, большей частью диктовался исполнителем.
По сравнению с предыдущим в тексте имеется ряд эволюционных изменений. Диалог героев о выборе пути дополнен надписями на камне — видоизмененным сказочным мотивом, получившим особенно широкое распространение в былинах об Илье Муромце. Забывчивостью исполнителя надо объяснить упоминание о дорогах к Тугарину (I) и на Вуяндину. Князь Владимир здесь уже без расспросов узнает Алешу Поповича. Более того, в конце текста выясняется, что князь приходится герою дядей, а неназванная его жена — тетушкой: стремление сделать какого-нибудь героя (героиню) племянником (племянницей) князя Владимира в недавнем прошлом было свойственно многим певцам. Развитием линии Тугарин — жена Владимира является заключительная часть, где жена Владимира выражает надежду на то, что убитым в поединке окажется Алеша Попович.
Вместе с тем здесь есть несколько архаичных деталей, неизвестных предыдущему печорскому тексту. Богатыри вносят Тугарина в дом так, как носили в реальной действительности татарских, шире — степных владык и их приближенных, не дозволяя им касаться земли. Этот обычай, имевший строго ритуальное значение[129], несомненно, поражал воображение русских. По датировке этого явления, которое наблюдали русские, можно было бы датировать до известной степени и саму былину, так как в других эпических песнях сходное описание практически не встречается. Последними, кого торжественно носили на глазах у русских, были, по-видимому, татарские вельможи и баскаки.
В более ранней форме, чем в печорском тексте, здесь передана сцена на пиру у князя Владимира, что подтверждается и рукописным фрагментом из сб. Тихонравова — Миллера.
Неясно, что подразумевал исполнитель под выражениями «круг Тугарина змеи огненные оплетаются» и «из дыры те головни выскакивают», но они не кажутся его личным домыслом.
Помимо названного рукописного фрагмента с публикуемым текстом сходны, естественно, обе индигирские записи Т. А. Шуба, а также все три пинежские записи А. Д. Григорьева, ангарская запись А. А. Макаренко, колымский вариант, явно правленный В. Г. Богоразом, и один донской вариант в записи А. М. Листопадова (Миллер, БН и НЗ, прилож., № 11).
37. Змей Тугарин и княгиня Омельфа. Печатается по тексту сборника: Миллер, БН и НЗ, № 40. Записано примерно в 80-е годы XIX в. Г. П. Никулиным в Донской обл.
Текст является эволюционным развитием версии типа индигирской в казачьей среде. В нем сняты начало, описывающее приезд Алеши Поповича в Киев, и концовка. Казачьих певцов более привлекла линия отношений Тугарина и княгини, которая в ряде других казачьих вариантов совсем вытеснила линию Алеши Поповича.
По-видимому, казачьим нововведением можно считать сцену, где только конь Алеши не испугался ржания Тугаринова коня и свиста самого Тугарина. Сходная сцена встречается иногда в былине «Иван Гостиный сын», но не в казачьих ее вариантах, где вместо этой сцены описывается довольно современное состязание в скачке между князем Владимиром и Иваном Гарденовичем.
С данным текстом сходны почти все другие казачьи варианты, за исключением бухтарминского и записи А. М. Листопадова, названной в предыдущем комментарии.
38. Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина. Печатается по тексту сборника: Григорьев, III, № 30 (334). Записано А. Д. Григорьевым в 1901 г. в д. Дорогая Гора на р. Мезени (Архангельской губ.) от Анны Васильевны По́труховой, 35 лет, перенявшей старину в этой же деревне от родственников.
По словам собирателя, А. В. Потрухова слыхала и знала еще старину «Поездка Алеши Поповича с Екимом Ивановичем в Киев», но «теперь» не помнит (там же, стр. 130). Для 35-летней женщины такая забывчивость выглядит странной. Видимо, сам собиратель не настаивал на записи текста, как и во многих других случаях, и ограничился этим сообщением. Тем не менее сообщение важно для оценки публикуемого текста, выступающего как последующая эволюционная ступенька по отношению к версии типа индигирской.
В нем отсутствует именно та часть, которую А. Д. Григорьев назвал отдельной стариной «Поездки Алеши Поповича с Екимом Ивановичем в Киев». Таким образом, перед нами довольно свежий случай устранения этой части и замены ее наездом Тугарина на Киев. Описание наезда перенесено А. В. Потруховой или ее родственниками из былины «Илья и Сокольник»: в Дорогой Горе от родственников и соседей певицы А. Д. Григорьев несколько раз записывал былину о Сокольнике со сходным описанием выезда и похвальбы этого героя (там же, стр. 158—159, 20, 88—89 и др.). Сказанное позволяет отвести предположение Б. А. Рыбакова о том, что данное и единственное описание выезда Тугарина с волками и воронами навеяно половецкими набегами на Русь (Рыбаков. Древняя Русь, стр. 103). Взятое само по себе, это описание старше половецких набегов, ибо его аналоги встречаются в южнославянских эпических традициях и — как заимствование от славян — в эпике румын и молдаван[130].
Вероятным перенесением из былины «Добрыня и Алеша» выглядит мотив игры на гуслях. Для Алеши Поповича это необычно, но мотив применен здесь удачно.
39. Алеша Попович и Тугарин. Печатается по тексту сборника: Рыбников, I, № 27. Записано П. Н. Рыбниковым 29 июня 1863 г. в Петрозаводске от Абрама Евтихиевича Чукова (Чуккоева), 51 года, крестьянина д. Горка Пудожгорского погоста Римской вол. Повенецкого у. Олонецкой губ. Старины перенимал от отца родом из Заонежья.
Текст представляет собой очень позднюю и стяженную форму, производную от версии типа печорской. Снят приезд Алеши Поповича в Киев: для певца Алеша — явно уже киевский богатырь, в отличие от предыдущих вариантов. Вместо описания приезда Алеши А. Е. Чуков очень кратко сообщает о наезде Тугарина, не рискуя его уподоблять другим традиционным эпическим противникам.
В тексте снята линия отношений Тугарина и княгини, что нельзя объяснить почтительностью певца к князю Владимиру и княгине Апраксее, так как в других былинах он относится к ним иронически.
Неясно, почему у А. Е. Чукова скомкана концовка и снятая здесь встреча Алеши и Тугарина в поле связана с Ильей Муромцем и Идолищем (см. след. текст). Странности с его текстами лучше всего объяснить усвоением их в столь поздней форме, ибо другие былины, записанные у А. Е. Чукова, принадлежащего к числу лучших северных певцов, обычно обстоятельны и каноничны.
В публикуемом тексте внимание привлекает выражение «гагара безногая» — эпитет, которым Алеша Попович награждает Тугарина. Он по существу не имеет аналогий: только в одной пинежской записи вместо имени Тугарин употреблена форма Гогарин (Григорьев, I, № 176). Этим эпитетом выражено презрительное сравнение змея с гагарой.
40. Илья и Идолище. Печатается по тексту сборника: Рыбников, I, № 24. Записано П. Н. Рыбниковым от А. Е. Чукова в тот же день, когда была сделана предыдущая запись.
По форме текст близок к публикуемой выше печорской записи Н. Е. Ончукова. Однако и здесь встреча Ильи, заменившего Алешу Поповича, со старчищем и переодевание не мотивированы. Вместе с тем, в отличие от Алеши Поповича, для Ильи Муромца переодевание — традиционный прием, необходимый для того, чтобы появиться неузнанным. Ни одной такой былины об Илье Муромце от А. Е. Чукова не записывалось, поэтому невозможно утверждать, что это именно он допустил подобное перенесение мотива переодевания.
Мотив подбрасывания палицы Идолищем также является перенесением[131].
41. Алеша Попович и Тугарин змей. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, II, № 99. Записано А. Ф. Гильфердингом 6 июля 1871 г. в Кижах (Олонецкая губ.) от Терентия Иевлева, лет 50, крестьянина с соседнего Волкострова, перенявшего старины от своего деда.
Название текста, видимо, дано собирателем, так как в самом тексте Тугарин не назван змеем и не имеет атрибутов змея.
Текст прямо сопоставим с заключительной частью версии типа печорской и с предыдущим вариантом А. Е. Чукова. Больше того, он отражает более раннюю их форму. Алеша Попович здесь не прибегает к переодеванию и выезжает на бой, как подобает русскому богатырю. Реалистично и точно описан поединок. Тугарин изображается великаном, что в эпосе типично для традиционных «исторических» противников. Не слабость Алеши Поповича, а чрезмерная громадность «главища» Тугарина подчеркивается в эпизоде, где Алеша просит пособить поднять ее на плечо.
Выражение «служки панюшки, верны нянюшки» явно вытеснило упоминание Алешиного паробка или каких-то других мужских персонажей. В русских эпических песнях и сказках этим выражением обычно называется женское окружение эпической героини.
Большой интерес вызывает концовка текста. Ею особенно отмечается презрительное отношение героя к своему противнику. Она исключает линию отношения Тугарина к княгине, развитую в версии типа индигирской. Она также показывает независимое положение Алеши Поповича, не состоящего на службе у князя Владимира и не стремящегося к ней. Иными словами, текст отразил самый ранний этап своей эволюции, когда его только начинали приспосабливать к так называемому «Владимирову циклу».
42. Алеша Попович и Еким Иванович. Печатается по тексту сборника: Гуляев, 1939, № 40. Записано в первой половине XIX в. в Сузунском заводе (Алтайский край) от неизвестного старика-нищего. Судя по сбитому ритму, текст диктовался собирателю, что всегда затруднительно для певца и приводит к пропускам и неточностям, которые здесь довольно заметны.
Текст является развитием версии типа печорской. В нем Алеша Попович заранее знает, что змей Тугаретин завладел дочерью князя Владимира. Этой деталью и змеиными атрибутами Тугаретина текст сближается с былиной «Добрыня и змей».
Любопытен эпизод с «ковришком волокитным» (ср. эпизод с «лучонком завозным» в былине «Женитьба князя Владимира»). Нарочитой небрежностью, с которой герои стелят его за печью, т. е. в самой грязной части помещения, подчеркивается, что Алеша и Еким ни от кого не зависят и прекрасно знают себе цену.
Несомненной виной исполнителя надо считать то, что Алеша и Еким здесь поменялись ролями. Встреча Екима с Тугаретином в поле подверглась изменению: боя нет; Еким сразу, как нередко и Добрыня, убивает змея, едва он пал на землю.
Вставкой выглядит эпизод, в котором Алеша нападает на Екима. Здесь он стяжен, между стихами 176 и 177 ощущается пропуск. Примечательна его реалистическая мотивировка: минул срок, назначенный Екимом; Алеша в тревоге спешит на выручку; он настолько встревожен, что не видит света белого и солнца красного, и потому слепо нападает на Екима. Этим эпизодом его создатели отметили взаимозаменяемость и взаимовыручку героев. Но тем самым они уравнивали Алешу Поповича и его паробка (оруженосца), что явно противоречит и средневековым воинским нормам, и более ранним формам былины «Алеша Попович и Тугарин».
По происхождению эпизод нападения Алеши на Екима, как представляется, восходит к песням о нечаянном столкновении братьев в бою, почти забытым к XIX в. русскими (ср. былину «Королевичи из Крякова»). У южных славян имеется довольно много таких песен. Перенесение эпизода произошло благодаря переосмыслению социальных ролей Алеши и Екима: они стали осознаваться только как названые братья.
Заключительная часть текста сохранила старинный момент действия — герои отказываются даже разделить трапезу с князем Владимиром и уезжают. Однако здесь это дано в форме, обычно характерной для былин «Женитьба князя Владимира» и «Иван Годинович», где русские богатыри «на отъезде» отказываются принять подобное приглашение иноэтнического, чужого короля (князя или купца). В этой же форме отказ Алеши Поповича и его слуги дан в пинежском (Григорьев, т. I, № 176) и печорском (Ончуков, № 64) вариантах.
С публикуемым текстом сходен бухтарминский вариант, данный в кратком изложении Г. Н. Потанина (Гуляев, 1939, прилож., стр. 153—154), и вариант из сб. Кирши Данилова.
43. Алеша Попович. Печатается по тексту сборника: Кирша Данилов, 1958, стр. 125—135. Записано во второй половине XVIII в. Место записи неизвестно. Сбитый ритм во многих местах, употребление деепричастий и прозаизмов свидетельствует о том, что текст записывался не с пения и подвергался по меньшей мере стилистической правке.
В тексте соединены обе основные — печорская и индигирская — версии былины в их поздних редакциях: типа заонежской записи «Илья и Идолище» от А. Е. Чукова (ср. с нею в основном стихи 58—102) и типа алтайской записи (ср. с нею ст. 1—35, 131—140, 156—214, 226—255, 271—273, 286—344). Тот, кто сделал это соединение, несомненно, имел перед собой две различные записи от уроженцев разных мест и не хотел ни помещать их в виде отдельных «неисправных» списков, ни жертвовать каким-либо из них. В результате получился алогичный, с повторами текст, в котором Тугарина убивают дважды.
Соединение все же проводилось не механически. Тот, кто его осуществил, заполнял стыки переходными местами, краткости или недоговоренности записей украшал вставками.
Выезд героев из Ростова, видимо, тоже принадлежит сводчику, так как этого упоминания нет ни в одном тексте, не зависимом от варианта из сб. Кирши Данилова. Сводчик этот сделал исходя из родословной Алеши Поповича.
Первая ночевка героев у Сафат-реки (ст. 36—57) не имеет аналогов среди независимых вариантов, за исключением ленской записи В. Шишкова, независимый характер которой не вполне ясен из-за того, что она обрывается как раз на описании ночевки героев.
Притворная глухота Алеши Поповича и последующие моменты действия (ст. 103—124) также не имеют аналогов. Скорее всего это — личное творчество, заменившее традиционное описание встречи Алеши и Тугарина в поле (ср. здесь же ст. 296—321): допуская двойное убийство Тугарина, сводчик, видимо, хотел избежать тавтологии. Эта часть текста явно снижает образ Алеши Поповича. Своей хитростью и корыстолюбием здесь он более напоминает казака, живущего на рубеже Московского государства.
Бегство Екима с каликой от переодетого Алеши (ст. 125—129) логически мотивировано, но оно заменило более естественный эпизод, в котором герой спешит на выручку другому (ср. алтайскую запись).
Сожаление Екима (ст. 141—143), по-видимому, традиционно. Исцеление же Алеши (ст. 144—146) выглядит нововведением.
Вставкой из былины «Молодость Чурилы» является эпизод, где княгиня Апраксеевна порезала руку, заглядевшись на Тугарина. В варианте «Молодость Чурилы» в сб. Кирши Данилова сохранился лишь намек на сходную ситуацию (см. стр. 113), сама же она там снята. Между тем в кенозерских записях былины «Молодость Чурилы» этот эпизод несет сюжетную нагрузку (Рыбников, II, стр. 531; Гильфердинг, III, стр. 179). Для былины же «Алеша и Тугарин» и в том месте, где он помещен, этот эпизод излишен. Но сводчику, видимо, важно было полнее выразить свое отношение к князю и княгине.
Также вставкой является и эпизод, в котором Алеша бьется с Тугарином о велик заклад (ст. 256—270). Он перенесен из былины «Иван Гостиный сын» и в сходных выражениях описан в варианте этой былины в сб. Кирши Данилова (стр. 49, ст. 47—59). Однако не вполне идентичное описание эпизода в обоих случаях заставляет подозревать, что в них либо проводилась редакторская правка, либо эти части обеих былин записывались от разных лиц одной местности.
На нововведение похож и укор княгини Апраксеевны (ст. 274—278) и вторая ночевка героев у Сафат-реки (ст. 279—285).
Текст былины «Алеша и Тугарин» из сб. Кирши Данилова неоднократно перепечатывался в различных популярных изданиях. Помимо аутентичной перепечатки, была совершена также лубочная, по мнению А. М. Астаховой, переработка текста. Составителей «лубочного» свода былины об Алеше Поповиче, куда вошли сюжеты «Алеша и Тугарин», «Алеша освобождает сестру», «Алеша и сестра Бродовичей», не устраивала алогичность версии сб. Кирши Данилова. Поэтому они заставили Алешу Поповича встречаться с разными противниками: до приезда в Киев — с Неодолищем, а в Киеве — с Тугарином.
О широком распространении и влиянии как аутентичного текста из сб. Кирши Данилова, так и его «лубочной» обработки свидетельствуют записи, в библиографии вариантов названные «книжными».
44. Про Алешу Поповича. Текст публикуется впервые. Записано М. Соломиной летом 1960 г. от Александры Андреевны Никоновой, 73 лет, грамотной, в д. Коково Песчанского с/с Пудожского р-на Карельской АССР. Рассказчица родом из д. Авдеево на Купецком озере, живет в Кокове 50 лет.
Ее рассказ близок к начальной части сводных былин: об Алеше Поповиче, записанной в 30-е годы XX в. от пудожской певицы А. М. Пашковой[132], и былины об Алеше Поповиче и Илье Муромце, записанной в 70-е годы XIX в. в г. Мезени[133]. У А. М. Пашковой Киев осаждают татары во главе с Тугарином, в мезенской записи — из орды великой сила неверная во главе с Василием Прекрасным. Во всех трех случаях рассказ о встрече Алеши с Тугарином в Киеве вытеснен историей о том, как Алеша погубил силу под Киевом, еще не будучи в этом городе, оставаясь неизвестным князю Владимиру и его окружению. Эта история навеяна соответствующими мотивами из былин об Илье Муромце («Илья и Соловей-разбойник», «Илья и Калин-царь»).