Когда солнце склонилось к горизонту и на улицы легли синие вечерние тени, Фаунт-Ройал забылся снами о том, что могло бы быть, если бы не…

Эти сны были предвестниками смерти. Зияли пустотой окна домов, зияли пустотой двери амбаров. На покосившемся шесте посреди незасеянного поля поникло пугало, а на его плечах преспокойно сидела парочка черных дроздов. Валявшуюся посреди улицы Гармонии соломенную шляпу окончательно привели в негодность колеса фургонов. Главные ворота стояли нараспашку, а запорное бревно было отброшено в грязь на обочине последним из проехавших здесь семейств. А из примерно трех десятков жителей, которые еще не успели покинуть умирающую мечту Фаунт-Ройала, никому не достало душевных сил привести ворота в порядок. Конечно, это казалось безумием — оставлять открытыми ворота, через которые в любую минуту могли ворваться невесть какие орды дикарей, охочих до скальпов, грабежей и насилия.

Но, сказать по правде, куда более страшным представлялось зло, затаившееся внутри самого Фаунт-Ройала, и в этом случае запертые ворота были бы равнозначны пребыванию в закрытой темной комнате вместе с незримым чудовищем, которое уже дышит вам в шею.

Теперь все было ясно. Местным людям абсолютно все было совершенно ясно.

Ведьма сбежала при помощи околдованного ею любовника. Да, того самого юнца! Вы его знаете! Этот писарь попал под ее дьявольские чары — попал прямиком в адское пекло, говорю вам! Он как-то смог одолеть мистера Грина и вытащил ведьму из тюрьмы. А потом сбежал вместе с ней. В дикие дебри, где у Сатаны есть своя деревня. Да, сатанинская деревня, я слыхал об этом от Соломона Стайлза, а он видел ее своими глазами. Вы могли бы сами его расспросить, да только он уже смылся из города, от греха подальше. Вот его история — только берегите свои души, когда ее слушаете. Сатана построил деревню в глубине леса, и все дома там из колючего терна. Поля у них засеяны адским пламенем, а урожай с этих полей — коварнейшая из всех отрав. Вы знаете, что судья снова разболелся? Да, так оно и есть. Теперь он, почитай, уже при смерти. Одной ногой в могиле. И вот что я слыхал: какая-то нечисть — ведьма или колдун — завелась в самом особняке и опаивает судью чаем с сатанинской отравой! Так что следите за тем, что вы пьете! Или же… ох, только что пришло в голову… даже думать об этом страшно… или же это не чай отравлен, а сама вода? Быть может… Сатана задумал… проклясть и отравить сам источник… и тогда выходит, что все мы скоро помрем в корчах на своих кроватях? Горе нам… горе нам…

В теплых вечерних сумерках подул свежий бриз. Он покрыл рябью поверхность озерца и приласкал крыши темных домов. Он прогулялся по улице Усердия, на которой — по клятвенным заверениям тамошних жителей — недавно видели призрак Гвинетта Линча с разорванным горлом и с крысобойной острогой в руке, быстро двигавшийся от дома к дому и жутким криком возвещавший, что ведьмы Фаунт-Ройала проголодались и жаждут новых душ… больше душ…

Ветерок поднял пыль на улице Гармонии и понес маленький пылевой вихрь на кладбище, где также якобы видели темную фигуру, которая бродила среди могил и, щелкая костяшками счетов, суммировала количество смертей. Ветерок с шепотом заскользил вдоль улицы Правды, мимо окаянной тюрьмы и того самого дома — ведьмовского логова, — где всякий имеющий смелость приблизиться мог бы услышать звуки инфернального веселья и цоканье дьявольских когтей по половицам.

Да, теперь все окончательно прояснилось, и горожане ответили на это прояснение повальным бегством отсюда куда глаза глядят. Дом Сета Хэзелтона был пуст, как и его сарай, как и его кузница. Очаг в доме Воганов еще хранил аромат выпечки, но единственным движением в этом покинутом жилище была суетливая возня ос. В лечебнице громоздились мешки и коробки, подготовленные к отъезду; разнокалиберные флаконы и бутыли, переложенные ватой, ждали…

Просто ждали.

Уехали уже почти все. Немногие самые стойкие остались либо из личной преданности Роберту Бидвеллу, либо из необходимости чинить свои фургоны, непригодные к дальней поездке, либо — самый редкий из случаев — потому что не знали, куда податься, и тешили себя иллюзиями: мол, все как-нибудь образуется. Исход Иерусалим остался в своем лагере, готовый сражаться до конца, и, хотя число слушателей на его вечерних проповедях сильно убавилось, он не переставал почем зря клеймить и чихвостить Сатану к великой радости своей паствы. Кроме того, он свел близкое знакомство с одной вдовушкой, не имевшей мужской защиты, и после бурных церемоний ревностно защищал ее в интимной обстановке посредством своего могучего меча.

Но в особняке по-прежнему горели лампы, свет которых искрился в четырех поднятых бокалах.

— За Фаунт-Ройал! — сказал Бидвелл. — Точнее, за тот город, каким он был. И за то, чем он мог бы стать.

Тост был поддержан Уинстоном, Джонстоном и Шилдсом, которые без комментариев осушили свои бокалы. Они стояли посреди гостиной, ожидая, когда в банкетном зале накроют стол к легкому ужину, на который их пригласил Бидвелл.

— Мне очень жаль, что все обернулось таким образом, Роберт, — сказал Шилдс. — Я знаю, что…

— Довольно, — остановил его Бидвелл, подняв раскрытую ладонь свободной руки. — Этим вечером обойдемся без стенаний. Я уже прошел своей дорогой горя и теперь намерен двигаться к следующей цели.

— К какой именно? — спросил Джонстон. — Возвратитесь в Англию?

— Да, через несколько недель, когда завершу здесь кое-какие дела. Вот зачем мы с Эдвардом во вторник ездили в Чарльз-Таун — для подготовки к переезду. — Он сделал еще один глоток вина и оглядел комнату. — Боже, смогу ли я когда-нибудь восполнить потери от сотворенной глупости? Я, наверное, был не в своем уме, когда выбрасывал такую кучу денег в это болото!

— Лично я также выхожу из игры, — сказал Джонстон, глядя в пол. — Нет смысла оставаться здесь и дальше. Думаю уехать на следующей неделе.

— Вы славно потрудились, Алан, — подбодрил его Шилдс. — Облагородили Фаунт-Ройал своими идеями и своим преподаванием.

— Я сделал все, что мог, спасибо за высокую оценку моих усилий. Ну а вы, Бен… какие планы у вас?

Шилдс допил вино и подошел к графину, чтобы снова наполнить бокал.

— Я уеду, когда… отбудет мой пациент. А до того я буду расшибаться в лепешку, чтобы облегчить его состояние, и это минимум, что я могу сделать.

— Боюсь, в настоящее время это все, что вы можете сделать, доктор, — сказал Уинстон.

— Да, вы правы. — Шилдс одним глотком осушил половину бокала. — Жизнь судьи… висит на волоске, который с каждым днем становится все тоньше. Я бы даже сказал, с каждым часом.

Он снял очки и почесал переносицу.

— Я испробовал все способы. Была надежда, что мое последнее снадобье поможет… и оно действительно помогало, но только до поры до времени. А затем организм пациента начал его отвергать и фактически сдался болезни. Так что вопрос не в том, скончается пациент или нет, а в том, когда это произойдет. — Доктор вздохнул; без очков изможденность его лица и покрасневшие глаза стали еще заметнее. — Но сейчас он хотя бы не испытывает страданий и достаточно свободно дышит.

— Он ничего не знает о недавних событиях? — спросил Уинстон.

— Нет. Он до сих пор убежден, что ведьма Ховарт была сожжена утром в понедельник и что его секретарь периодически заходит его проведать — просто потому, что я ему это внушаю. А поскольку его рассудок затуманен, он не может уследить за сменой дней и не замечает, что его секретаря уже нет в этом доме.

— И вы не намерены сообщать ему правду? — Джонстон оперся на трость. — Это не кажется вам жестоким?

— Мы решили… точнее, я решил… что было бы гораздо большей жестокостью рассказать ему обо всем, что здесь произошло, — пояснил Бидвелл. — Не стоит вдобавок ко всему тыкать его носом в тот факт, что его секретарь поддался ведьмовским чарам и стал прислужником Дьявола. А сообщать Айзеку, что ведьма так и не была сожжена… не вижу в этом смысла.

— Согласен, — сказал Уинстон. — Пусть человек упокоится с миром в душе.

— А я ума не приложу, как этот юноша смог пересилить Грина! — Джонстон круговым движением закрутил в бокале остатки вина и потом выпил их залпом. — Тут либо запредельное везение, либо запредельное отчаяние.

— Может, он был наделен сверхъестественной силой или же ведьма лишила силы Грина, наведя на него порчу, — предположил Бидвелл. — Я так думаю.

— Прошу прощения, господа, — сказала, входя в гостиную, миссис Неттлз. — Ужин подан.

— Ах да! Прекрасно. Мы сейчас будем, миссис Неттлз. — Бидвелл дождался, когда она выйдет, и обратился к остальным, понизив голос. — У меня возникла проблема. Дело чрезвычайной важности, которое я хочу обсудить с вами всеми.

— Что еще случилось? — спросил Шилдс, озабоченно морща лоб. — Вы произнесли это каким-то не своим голосом.

— Я сейчас и вправду сам не свой, — признался Бидвелл. — Честно говоря… после недавней поездки в Чарльз-Таун я трезво оценил размер ущерба, который нанесет мне теперь уже неминуемый крах этого проекта, и в результате сам я изменился сильнее, чем полагал когда-либо возможным. Собственно, об этом я и хочу с вами всеми поговорить. Давайте перейдем в библиотеку, откуда наши голоса не будут разноситься по всему дому.

Он взял со стола лампу и повел их за собой.

В библиотеке уже были зажжены две свечи, дававшие достаточно света, и установлены полукругом четыре стула. Уинстон вошел туда следом за Бидвеллом, третьим был доктор, и последним — хромающий учитель.

— В чем дело, Роберт? — спросил Джонстон. — К чему вся эта таинственность?

— Присядьте, пожалуйста. Это относится ко всем.

Когда гости расселись, Бидвелл поставил свою лампу на подоконник открытого окна и занял оставшийся стул.

— Итак, — начал он мрачным тоном, — проблема, с которой я столкнулся, касается…

— Вопросов и ответов, — раздался голос от двери библиотеки.

Доктор Шилдс и Джонстон разом повернули головы в ту сторону.

— Надобно задать первые и получить вторые, — сказал Мэтью, входя в комнату. — Спасибо за подготовку к этому действу, сэр.

— Боже мой! — Шилдс вскочил на ноги, выпучив глаза за стеклами очков. — Как вы тут очутились?

— Вообще-то, всю вторую половину дня я провел в своей комнате.

Мэтью занял позицию спиной к стене и лицом сразу ко всем четырем мужчинам. На нем были темно-синие бриджи и свежая белая рубашка, у которой миссис Неттлз пришлось обрезать левый рукав, чтобы надеть ее поверх лубка. Не имело смысла рассказывать кому-либо о том, что процесс бритья — и вынужденного созерцания своей физиономии со всеми синяками, ссадинами и глиняной нашлепкой на лбу — надолго отбил у него охоту смотреться в зеркало без крайней необходимости.

— Роберт? — спокойным голосом поинтересовался Джонстон, обеими руками сжимая набалдашник трости. — Что это за фокусы?

— Никаких фокусов, Алан. Просто приготовления, в которых поучаствовали мы с Эдвардом.

— Приготовления? К чему, скажите на милость?

— К этому самому моменту, сэр, — с бесстрастным видом произнес Мэтью. — Я вернулся сюда — вместе с Рейчел — около двух часов пополудни. Мы прошли через болото, а поскольку я… э-э… волею случая остался без одежды и не желал быть замеченным, я попросил Джона Гуда уведомить о моем прибытии мистера Бидвелла. Гуд справился с этим, проявив замечательную осторожность. Затем я попросил мистера Бидвелла собрать всех вас здесь этим вечером.

— Ничего не понимаю! — сказал Шилдс, однако занял свое место. — Вы говорите, что доставили ведьму обратно? Где она сейчас?

— Сейчас эта женщина находится в комнате миссис Неттлз, — сообщил Бидвелл. — В данную минуту, вероятно, ужинает.

— Но… но… — Шилдс покачал головой. — Боже правый, она же ведьма! Это было доказано!

— Ха, доказано… — усмехнулся Мэтью. — Доказательства решают все, не так ли, доктор?

— Разумеется! И сейчас вы доказали мне, что вы не только одержимы, но и попросту глупы! А ваш вид — скажите, Бога ради, что с вами приключилось? Сражались с ревнивым демоном за благосклонность этой ведьмы?

— Да, доктор, я сражался с демоном, и я его сразил. А теперь, если вы так жаждете доказательств, я охотно утолю вашу жажду.

Мэтью уже в четвертый или пятый раз поймал себя на том, что сквозь рубашку бессознательно почесывает глиняный пластырь на своих сломанных ребрах. Его слегка лихорадило и бросало в пот, хотя индейский лекарь — через Наупаупэ — этим утром объявил его достаточно поправившимся для дальнего путешествия. Впрочем, на своих двоих Сразивший Демона преодолел в сопровождении Рейчел лишь пару последних миль, а до того индейские проводники транспортировали его на подобии носилок с помостом посередине. В целом, это был весьма приятный способ путешествовать.

— Насколько понимаю, — начал Мэтью, — все здесь присутствующие, будучи образованными и богобоязненными людьми, сходятся во мнении, что ведьмы не способны прочесть вслух молитву Господню. То же самое, полагаю, относится и к колдунам. Посему поступим так: мистер Уинстон, не будете ли вы так любезны произнести молитву?

— Конечно, — сказал Уинстон и набрал в грудь воздуха. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…

Мэтью не отрывал взгляда от лица Уинстона, пока тот без запинки читал молитву. После финального «Аминь» Мэтью сказал: «Благодарю вас» — и повернулся к Бидвеллу.

— Сэр, не соизволите ли вы также прочесть молитву Господню?

— Я?! — Глаза Бидвелла вспыхнули высокомерным негодованием, давно и хорошо знакомым всем собравшимся. — С какой стати ее должен читать я?!

— Потому что, — сказал Мэтью, — я предлагаю вам это сделать.

— Мало ли что ты там предложишь! — презрительно фыркнул Бидвелл. — Молитва — это глубоко личное дело. Не буду я произносить ее только потому, что кому-то этого хочется!

— Мистер Бидвелл… — Мэтью стиснул зубы (Бидвелл был невыносим даже в качестве союзника). — Это необходимо.

— Я согласился устроить эту встречу, но я не соглашался по заказу цитировать сакральные слова, обращенные к моему Господу, как реплики из лицедейской пьесы! Я отказываюсь! И только попробуйте из-за этого назвать меня колдуном!

— Судя по всему, в том, что касается упрямства, вы с Рейчел Ховарт одного поля ягоды, вам так не кажется? — Мэтью вопросительно поднял брови, но Бидвелл не снизошел до ответа. — Ладно, мы вернемся к вам позже.

— Да хоть сотню раз возвращайтесь, это вам не поможет!

— Доктор Шилдс, — сказал Мэтью, — надеюсь, вы окажетесь более покладистым и прочтете молитву Господню после того, как один из нас отказался это сделать?

— Что ж… да… хотя не вижу в этом смысла, но… так и быть.

Шилдс провел по губам тыльной стороной ладони. Он допил свое вино еще во время чтения молитвы Уинстоном и теперь взглянул на пустой бокал.

— У меня вино закончилось. Можно, я налью себе еще?

— После того, как помолитесь. Вы готовы?

— Да. Хорошо.

Доктор моргнул; красноватый свет отражался в стеклах его очков.

— Хорошо, — повторил он и начал молитву. — Отче наш… Иже еси на небесех… Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет… воля Твоя… яко на небеси… и на земли…

Он остановился, вынул платок из кармана бежевого камзола и промокнул вспотевшее лицо.

— Извините, здесь жарковато. Вино… мне нужно выпить холодного…

— Доктор Шилдс, — негромко сказал Мэтью, — продолжайте, пожалуйста.

— Разве я прочел не достаточно? Что за глупости, в самом деле?

— Почему вы не можете завершить молитву, доктор?

— Да могу я, Боже ты мой, могу! — Шилдс вызывающе задрал подбородок, но Мэтью заметил в его глазах испуг. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам… остави нам долги наша… якоже и мы оставляем… должником… должником…

Шилдс прижал руку к губам. Видно было, что он в смятении и даже готов разрыдаться. Он издал невнятный, похожий на стон звук.

— В чем дело, Бен? — встревожился Бидвелл. — Во имя Господа, скажи нам!

Шилдс опустил голову, снял очки и промокнул платком мокрый лоб.

— Да, — произнес он дрожащим голосом. — Да. Я должен все рассказать… во имя Господа.

— Принести вам воды? — предложил Уинстон, вставая.

— Не надо, — отмахнулся Шилдс. — Я… должен… рассказать, пока могу.

— Рассказать о чем, Бен? — Бидвелл взглянул на Мэтью, который уже догадался, о чем пойдет речь.

— Бен? — повторил Бидвелл. — О чем ты хочешь рассказать?

— О том… что я… убил Николаса Пейна.

Наступила полная тишина. Отвисшая челюсть Бидвелла казалась тяжелой, как наковальня.

— Я убил его, — продолжил доктор, не поднимая головы и промокая лоб, щеки и глаза по-птичьи быстрыми мелкими движениями. — Можно сказать, казнил. — Он медленно покачал головой. — Нет. Это жалкое оправдание. Я убил его и за это должен ответить перед законом… потому что уже не могу дать ответ ни себе, ни Господу. А Он спрашивает меня об этом. Каждый день и каждую ночь, Он спрашивает. Он шепчет… Бен… теперь, когда это сделано… когда это наконец сделано… когда я собственными руками совершил то, что ненавижу больше всего на свете… то, что превращает человека в зверя… как могу я дальше заниматься исцелением людей?

— Ты что… умом тронулся? — Бидвелл решил, что его друг теряет рассудок прямо у него на глазах. — Что ты такое несешь?

Шилдс поднял голову. Его глаза распухли и налились кровью, в уголках обвислых губ блестела слюна.

— Николас Пейн был тем самым бандитом, который убил моего старшего сына. Застрелил его при ограблении на Филадельфийском почтовом тракте, недалеко от Бостона, восемь лет назад. Мой мальчик после смертельного ранения прожил еще достаточно долго, чтобы описать этого человека… и сообщить, что сам он успел выхватить пистолет и прострелить ногу нападавшему. — Шилдс горько, зло улыбнулся. — Я всегда говорил ему не ездить по той дороге без заряженного пистолета под рукой. Да и сам пистолет… был моим подарком сыну ко дню рождения. Мой мальчик получил пулю в живот… С такой раной спасти его было невозможно. Ну а я… наверно, я тогда просто обезумел. И это длилось очень долго.

Забыв о том, что бокал пуст, Шилдс поднес его ко рту и попытался глотнуть вина, только тут осознав бесполезность попытки. Потом он сделал судорожный вдох и медленно выпустил воздух из легких. Все глаза были устремлены на него.

— Роберт… вы же знаете этих горе-констеблей в наших колониях. Ленивые, неумелые, просто тупые. Я понимал, что убийца легко может ускользнуть, а мне не будет покоя до того дня… когда его собственный отец познает ту же утрату, какая постигла меня. И я начал действовать. Первым делом… надо было найти врача, который занимался его раной. Пришлось облазить все пивнушки и бордели в Бостоне… но я его все-таки нашел. Если можно назвать врачом вечно пьяное ничтожество, пробавлявшееся пользованием шлюх. Он знал имя этого убийцы и его адрес. Более того… он недавно похоронил жену и маленькую дочь этого человека — первая умерла во время судорожного припадка, а вторая скончалась вскоре после того.

Шилдс опять вытер лицо платком; его рука дрожала.

— Я не испытывал жалости к Николасу Пейну. Ни малейшей. Я просто… хотел его уничтожить, как ранее он уничтожил частицу моей души. И я начал его преследовать. От одного места до другого. Сменялись деревни, поселки, города, снова деревни и так далее. Я шел по пятам, но настичь его никак не удавалось. Пока владелец конюшни в Чарльз-Тауне не сообщил мне, что он поменял там лошадей и сказал, куда направляется дальше. На все это у меня ушло восемь лет. — Он посмотрел в глаза Бидвеллу. — И знаете, что я понял в первый же час после того, как убил его?

Бидвелл не ответил. Он потерял дар речи.

— Я понял… что я также убил себя самого, еще восемь лет назад. Я оставил свою врачебную практику в Бостоне, покинул жену и моего второго сына… которые нуждались во мне больше, чем когда-либо. Я бросил их ради того, чтобы убить человека, и так уже во многих смыслах мертвого. А когда это было сделано… я не ощутил никакой гордости. Оказалось, что мне нечем гордиться. Однако он был мертв. Истек кровью, как до того истекало кровью мое сердце. Но ужаснее всего… ужаснее всего, Роберт… была настигшая меня мысль… что Николас был уже не тем человеком, который тогда спустил курок. Мне хотелось видеть в нем хладнокровного убийцу… но он совсем не был таковым. А я в целом остался тем, кем был всегда. Только хуже, намного хуже прежнего себя.

Доктор прикрыл глаза и запрокинул голову.

— Я готов расплатиться за содеянное, — тихо произнес он. — Какой бы ни была расплата. Со мной все кончено, Роберт. Бесповоротно.

— С этим я не согласен, сэр, — сказал Мэтью. — Ваши дела в этом мире не закончены, пока жив судья Вудворд, и вы должны облегчить его последние часы.

Произнести такие слова для Мэтью было все равно что вонзить себе в горло кинжал, однако это было правдой. Состояние судьи резко ухудшилось в то самое утро, когда Мэтью покинул город, и сейчас уже было ужасающе ясно, что конец близок.

— Уверен, мы все высоко оценили вашу искренность и ваши чувства, но сейчас исполнение врачебного долга важнее вашей вины перед законом, какое бы решение насчет вас ни принял мистер Бидвелл в качестве главы этого города.

— Что? — Сильно побледневший за время исповеди доктора Бидвелл вздрогнул от неожиданности. — Вы перекладываете решение этого вопроса на меня?

— Я не мировой судья, сэр. Как вы часто — и с изрядной долей перца — мне напоминали, я всего-навсего писарь.

— Проклятье! — выдохнул Бидвелл. — Этого мне еще не хватало!

— Проклятие и спасение напоминают двух братьев-близнецов на развилке дорог, и разница лишь в том, кто из них в какую сторону пойдет. Не сомневаюсь, что в нужный момент вы поймете, какой путь является верным. А теперь, если нет возражений, давайте продолжим. — Он повернулся к учителю. — Мистер Джонстон, не могли бы вы прочесть молитву Господню?

Джонстон устремил на него пристальный взгляд.

— Можно спросить, в чем цель всего этого, Мэтью? Выявить среди нас колдуна, если кто-то не сможет произнести молитву?

— Да, вы правильно рассуждаете, сэр.

— Это же просто смешно! Тогда, следуя этой нелепой логике, Роберт Бидвелл уже выдал себя отказом!

— Как я сказал, к мистеру Бидвеллу мы еще вернемся и дадим ему возможность исправиться. А сейчас я прошу вас прочесть молитву.

Джонстон саркастически хмыкнул:

— Мэтью, вы же не настолько глупы! Что за игру вы ведете?

— Уверяю вас, это не игра. Так вы отказываетесь прочесть молитву?

— А если откажусь, вы изобличите меня как колдуна? И тогда вы получите сразу двух колдунов в одной комнате?

Он покачал головой, как будто сожалея о случившемся у Мэтью помрачении ума.

— Так и быть, я избавлю вас от этого тягостного беспокойства. — Он посмотрел Мэтью в глаза. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси…

— Минутку! — Мэтью, подняв указательный палец, постучал им по своей нижней губе. — В вашем случае, мистер Джонстон, — я к тому, что вы ученый джентльмен из Оксфорда, — будет правильным, если вы прочтете молитву Господню на языке учености, коим является латынь. Начните с начала, пожалуйста.

Тишина. Мертвая тишина.

Они в упор смотрели друг на друга, хитрый лис и секретарь мирового судьи.

— А, понимаю, — сказал Мэтью. — Вероятно, вы подзабыли латынь. Но такие знания можно легко освежить, благо латынь всегда была важнейшим элементом оксфордского образования. Подобно судье Вудворду, вы должны были в совершенстве владеть латынью, чтобы иметь доступ в этот прославленный университет. Позвольте вам напомнить: Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum… ну а дальше продолжайте сами.

Тишина. Полная, мертвая тишина.

Вот ты и попался, подумал Мэтью. А вслух сказал:

— Вы ведь не знаете латыни, да? На самом деле вы не понимаете и не можете сказать ни слова на этом языке. Тогда объясните мне, как можно учиться в Оксфорде и получить статус педагога, при этом не владея латынью?

Глаза Джонстона превратились в узенькие щелочки.

— Что ж, я попробую сам найти этому приемлемое объяснение.

Мэтью обвел взглядом остальных мужчин, изумленно онемевших от такого поворота событий. Он подошел к шахматной доске на столике и взял с нее слона.

— Как вы знаете, преподобный Гроув был заядлым шахматистом. Вот эти шахматы принадлежали ему, о чем я узнал от вас, мистер Бидвелл. Вы также говорили, что преподобный был знатоком латыни и раздражал вас тем, что комментировал свои ходы на этом языке. — Он поднес слона к лампе, чтобы лучше его разглядеть. — В ту же самую ночь, мистер Джонстон, вы встретились со мной у горящего дома и между прочим упомянули, что вы с мистером Уинстоном частенько играете в шахматы. Могло ли так случиться, сэр, что — в городке, где шахматистов раз-два и обчелся, а латинистов и того меньше, — преподобный Гроув предложил вам сыграть партию-другую?

Бидвелл уставился на учителя, ожидая ответа, но Джонстон не издал ни звука.

— А могло случиться так, — продолжил Мэтью, — что преподобный Гроув во время игры заговорил с вами на латинском языке, будучи уверен, что вы им владеете? Разумеется, вы не смогли бы понять, обращается он к вам или просто объявляет очередной ход. Так или иначе, вы были бы не в состоянии ему ответить, верно? — Он впился взглядом в Джонстона. — В чем дело, сэр? Дьявол сковал вам язык?

А Джонстон просто смотрел перед собой, сжимая набалдашник трости так сильно, что побелели костяшки.

— Он в раздумьях, джентльмены, — сказал Мэтью. — Думает, всегда думает. Это очень умный человек, можете не сомневаться. При желании он мог бы стать настоящим педагогом. А кем вы являетесь на самом деле, мистер Джонстон?

Никакой ответной реакции.

— Я знаю, что вы убийца. — Мэтью вернул слона на шахматный столик. — Миссис Неттлз говорила мне, что преподобный Гроув незадолго до своей смерти казался чем-то встревоженным. Она запомнила слова, которые он произнес, как бы беседуя сам с собой. Слова были такие: «Не знать латыни». У него в голове не укладывалось, как это выпускник Оксфорда может не знать латыни. Он просил вас дать разъяснения по этому поводу, мистер Джонстон? Может, он собирался указать на этот факт мистеру Бидвеллу, что разоблачило бы ваш обман? Именно поэтому преподобный Гроув стал первой жертвой?

— Постойте! — сказал доктор, у которого голова шла кругом. — Преподобного Гроува убил Дьявол! Растерзал когтями горло и все тело!

— Дьявол в данный момент сидит в этой комнате, сэр, и его зовут — если это его настоящее имя — Алан Джонстон. Конечно, он действовал не в одиночку. Ему помогал крысолов, который в прошлом был… — Тут он, прервавшись, слегка улыбнулся. — А, мистер Джонстон! Может статься, и у вас есть театральное прошлое? Вы знаете, мистер Бидвелл, почему он носит это фальшивое колено? Потому что он ранее уже посещал Фаунт-Ройал в обличье землемера. Борода, возможно, была его собственной, поскольку в ту пору ему еще не нужно было маскироваться. Он все тут разнюхал и отбыл восвояси, но при его повторном приезде без маскарада было уже не обойтись. Мистер Джонстон, если вы действительно были — да и остаетесь — актером, не доводилось ли вам изображать учителя на сцене? Потому вы и выбрали знакомую вам роль?

— Вы… — хриплым шепотом произнес Джонстон, — уже… совершенно… рехнулись.

— Неужели? Что ж, тогда позвольте нам осмотреть ваше колено! Это не займет много времени.

Правая рука Джонстона инстинктивно скользнула вниз и накрыла уродливое вздутие.

— Понятно, — сказал Мэтью. — Вы нацепили простой коленный бандаж с утолщением — который, видимо, приобрели в Чарльз-Тауне, — но не ту мудреную накладку, которую демонстрировали судье, не так ли? Да и зачем было с этим возиться? Вы ведь полагали, что я бесследно исчез, а, кроме меня, здесь никто не стал бы интересоваться вашим коленом.

— Но я видел его своими глазами! — подал голос Уинстон. — Это было жуткое зрелище!

— Нет, это была всего лишь бутафория. Как вы смастерили такую вещь, мистер Джонстон? Ну же, не скромничайте, похвалитесь своими талантами! Вы многогранная личность — хотя все эти грани темнее черного. Лично я, если бы взялся за такое дело, использовал бы… пожалуй, сочетание глины и воска. Сделал этакую накладку на колено, искусно имитирующую уродство. Для ее демонстрации вы намеренно выбрали время, когда я уж точно не мог при этом присутствовать. — Он повернулся к доктору Шилдсу. — Доктор, вы продавали мистеру Джонстону мазь от предполагаемой боли в колене?

— Да, жидкую мазь на основе нутряного сала.

— Эта мазь имеет отталкивающий запах?

— Ну… приятным его не назовешь, но и сильного отвращения он не вызывает.

— А если перед наложением мази нутряное сало подвергнется нагреву и прогоркнет? Мистер Уинстон, судья говорил мне, что вам из-за этого запаха пришлось отойти подальше. Это верно?

— Да, насколько помню, я сразу же отшатнулся.

— Так и было задумано, понимаете? Чтобы зловонием отпугнуть всякого, кто захочет поближе рассмотреть фальшивое колено, а то и — Боже упаси — его потрогать. Я все правильно излагаю, мистер Джонстон?

Джонстон смотрел в пол, потирая коленное вздутие; на виске у него билась жилка.

— Без сомнения, эта штука на колене доставляет определенные неудобства. И ваша хромота была неподдельной именно из-за нее, не так ли? Да и по лестнице с ней не побегаешь, наверное? Потому вы ее и сняли, когда отправились ночью в особняк, чтобы взглянуть на ту золотую монету? Возможно, вы не собирались ее красть, но сделали это непроизвольно, когда вас застигли на месте преступления. Жадная рука сцапала золото — ведь это для вас нормальная реакция, да?

— Постойте, — сказал доктор, который с трудом поспевал за ходом рассуждений Мэтью, пребывая в некотором оцепенении после собственной исповеди. — Вы хотите сказать… что Алан никогда не учился в Оксфорде? Однако я своими ушами слышал, как они с мировым судьей делились оксфордскими воспоминаниями! И мне показалось, что Алан отлично знает это место!

— «Показалось» — вот ключевое слово, сэр. Думаю, некогда он играл роль учителя-оксфордца в какой-то пьесе и оттуда поднабрался толики сведений об этом университете. Кроме того, выдавая себя за выпускника Оксфорда, он мог рассчитывать на то, что ради такого кандидата город без колебаний избавится от предыдущего учителя.

— А как же Маргарет? Жена Джонстона? — спросил Уинстон. — Конечно, она была с придурью, но… не настолько же, чтобы не знать, что ее муж — ненастоящий учитель.

— У него была жена? — Об этом Мэтью услышал впервые. — Они поженились в Фаунт-Ройале или приехали сюда вместе?

— Они приехали вместе, — сказал Уинстон. — И она, похоже, сразу возненавидела Фаунт-Ройал и всех нас. До такой степени, что ему пришлось отослать жену обратно в Англию, к ее родне. — Он быстро взглянул на Джонстона. — По крайней мере, так он нам рассказывал.

— Ага, вы начинаете понимать, что его рассказы не обязательно были правдой, — скорее, они в большинстве случаев не были таковой. Мистер Джонстон, что вы скажете об этой женщине? Кто она такая?

Джонстон молчал, не отрывая взгляда от пола.

— Кто бы она ни была, я не думаю, что вы состояли с ней в законном браке. Но ход был весьма ловкий, джентльмены: наличие супруги подкрепляло образ добропорядочного учителя. — Внезапно, как проблеск солнца сквозь тучи, его осенила новая мысль, и Мэтью с чуть заметной улыбкой оглядел хитреца. — Итак, вы отвезли эту женщину к ее родственникам в Англию, все верно?

Разумеется, ответа не последовало.

— Мистер Бидвелл, сколько времени прошло между возвращением Джонстона из Англии и прибытием в город крысолова?

— Трудно сказать… около месяца. Или, может, недели три. Точно не помню.

— Меньше трех недель, — сказал Уинстон. — Я хорошо помню тот день, когда здесь появился Линч и предложил свои услуги. Мы тогда очень обрадовались, потому что крысы не давали нам житья.

— Скажите, мистер Джонстон, — повернулся к нему Мэтью, — в свою бытность актером вам не доводилось видеть Джона Ланкастера — это его настоящее имя — выполняющим свои трюки? Или вы слышали об этом магнетизере, когда ваша труппа гастролировала в Англии? А может, вы были с ним давно знакомы?

Джонстон все так же разглядывал половицы.

— Как бы то ни было, — внушительным тоном продолжил Мэтью, — вы ездили в Англию не за тем, чтобы вернуть эту женщину ее родне. Вы искали в Англии помощника для осуществления вашего плана. В общих чертах он к тому времени уже созрел. Возможно, и жертвы уже были намечены — хотя, думается, главной причиной убийства преподобного Гроува стала ваша боязнь разоблачения, а не что-либо еще. Вам был нужен человек с редкой способностью внушать людям иллюзии, выдавая их за реальность. И вы нашли такого человека, верно?

— Безумие… — прозвучал хриплый, надрывный голос Джонстона. — Чистой… воды… безумие…

— Вы убедили его поучаствовать в вашей затее, — продолжил Мэтью. — Должно быть, поманили его парочкой красивых безделушек в качестве доказательств? Не от вас ли он получил ту самую брошь? Вы добыли ее среди прочих ценностей во время ночных поисков, когда притворялись землемером? Вы тогда отвергли предложение мистера Бидвелла ночевать в особняке и поставили палатку на берегу источника, чтобы тайком исследовать его дно. Что еще вы там нашли?

— Я не… — Джонстон предпринял неловкую попытку встать. — Я не намерен долее здесь оставаться и выслушивать клевету этого безумца!

— Смотрите, как он выдерживает свою роль! — сказал Мэтью. — Я еще при первом знакомстве должен был догадаться, что вы профессиональный актер! Хотя бы по напудренному лицу. Вы ведь и на званом ужине с лицедеями напудрились только потому, что без грима актер чувствует себя неуверенно перед новой публикой.

— Я ухожу! — Джонстон наконец встал со стула. Его потное, землистого цвета лицо повернулось к двери.

— Алан, я все знаю о Джоне Ланкастере.

Джонстон уже начал ковылять к выходу, но замер на месте, услышав негромкий, властный голос Бидвелла.

— Я знаю все о его странном даре, хоть и не понимаю, как такое возможно. Однако мне известно, откуда Ланкастер позаимствовал образы той самой троицы демонов. Это были уроды из цирка, в котором он работал вместе с отцом Дэвида Смайта.

Джонстон не двигался, стоя спиной к Мэтью и глядя на дверь. Возможно, лиса с трепетом ощутила дыхание настигающих гончих, уже готовых разорвать ее на куски.

— Видишь ли, Алан, — продолжил Бидвелл, — я вскрыл письмо, которое Мэтью оставил для судьи. Я его прочел… и озадачился, с чего бы одержимому демонами юнцу тревожиться за мою жизнь. Это при всех оскорблениях и насмешках, которые он от меня претерпел. И я подумал… не стоит ли мне вместе с мистером Уинстоном съездить в Чарльз-Таун и найти труппу «Красный бык»? Оказалось, что они разбили лагерь к югу от города. Я отыскал мистера Смайта и задал ему вопросы, упомянутые в этом письме.

Джонстон по-прежнему не двигался. Даже не шелохнулся.

— Сядь, — приказал ему Бидвелл, — как бы там тебя ни звали, негодяй чертов!